Глава 2

Грейнджер сидела на старой скамье под раскидистым дубом, в тени его листвы, и наблюдала. День пролетел незаметно, как один долгий, яркий и немного размытый миг. После торта, подогретые сахаром и азартом, все ринулись на импровизированное поле для квиддича. Команды разделились со смехом и подначками: Фред, Джордж и Гарри против Джинни, Рона и Билла. Ведьма видела, как Джинни, сияя от счастья на своей новой метле, парила в воздухе, как рыжий вихрь. Она играла с такой яростью и грацией, что было невозможно оторвать глаз. Её команда победила со счётом 320:110, во многом благодаря тому, что рыжая сама поймала снитч, эффектно спикировав прямо перед самым носом у Гарри. Билл подбадривал её громким свистом, а Рон, весь красный от напряжения, но невероятно гордый, кричал: «Вот это сестра!». В какой-то момент Джинни, запыхавшаяся и счастливая, подлетела к Гермионе, протягивая свою запасную метлу. – Гермиона, лети с нами! Хоть немного! Её глаза так искренне этого хотели. Кучерявая попыталась. Взяла метлу, почувствовав под пальцами шероховатость дерева. Подняла ногу, чтобы оседлать её. Но внутри всё сжалось в ледяной ком. Сердце заколотилось с такой иррациональной, животной силой, что дыхание перехватило. Страх, тупой и всепоглощающий, сковал её мышцы, парализовал волю. Гермиона покачала головой, с трудом выдавив улыбку. – Нет, спасибо. Я… я лучше посмотрю. Затем отступила в тень, и они, к счастью, не настаивали. Они поняли. Или просто приняли её решение без лишних вопросов. И вот теперь, когда солнце клонилось к закату, окрашивая небо в нежные персиковые тона, Грейнджер сидела в своём углу и наблюдала, как ребята танцуют под волшебную музыку, льющуюся из магнитофона, который Артур «усовершенствовал». Они дурачились, смеялись, сталкивались плечами и пели песни, в которых ведьма когда-то знала все слова. Они не требовали от гостьи объяснений. Не заставляли притворяться, что со всё в порядке. Они просто позволяли ведьме быть здесь, на окраине их веселья, впитывая его тепло, как холодная земля впитывает лучи заходящего солнца. Они просто были рядом. И за эту тихую, ненавязчивую милость, за это разрешение молчать, Гермиона чувствовала к ним благодарность, такую острую, что она сжимала горло и заставляла глаза наполняться влагой. Это была не боль, а облегчение. Возможно, первый проблеск чего-то, что было похоже на мир. Молли осторожно подошла к Гермионе, пока другие продолжали веселиться. Она присела рядом на скамейку, её плечо почти касалось плеча ведьмы, и мягко, без нажима, спросила, понравился ли ей день, не устала ли она. В её голосе не было ничего, кроме заботы, и Гермиона смогла кивнуть, не притворяясь. Затем Молли протянула сложенный пергамент. – Сегодня с утра сова прилетела, – тихо сказала она. – Это от Дамблдора. Лёгкая тревога, холодная змейка, скользнула по спине Гермионы. Она осторожно взяла письмо, поблагодарила и дождалась, пока Уизли, понимающе кивнув, вернётся к остальным. Ведьме нужно было одиночество. Она отошла подальше, к краю сада, где тень была гуще, и дрожащими пальцами вскрыла конверт. Почерк был знакомым – изящным, с длинными росчерками. Чернила отливали тёмным фиолетовым. «Дорогая мисс Грейнджер, Прежде всего, позвольте выразить свои самые искренние соболезнования. Мне известно о тяжёлой утрате, постигшей вас и вашу семью, и о той глубокой печали, с которой вам пришлось столкнуться. Столкновение с подобной болью в столь юном возрасте – испытание, которое немногим выпадает, и ни один из них не заслуживает его. Я пишу вам, чтобы заверить: ваше место в Хогвартсе ждёт вас. На шестом курсе обучение, безусловно, потребует сосредоточенности, но я даю вам слово, что мы сделаем всё возможное, чтобы оно не стало для вас непосильным грузом. Ваше благополучие для нас важнее любых учебных планов. Иногда опора, которую мы находим в привычных стенах и среди верных друзей, может стать первым шагом на пути к исцелению. Пожалуйста, знайте, что вы не одни. И что ваше возвращение будет встречено с радостью и пониманием. С надеждой увидеть вас в сентябре, Искренне ваш, Альбус Дамблдор» Гермиона опустила письмо, пальцы всё ещё сжимали пергамент. В груди что-то сжалось – не от новой боли, а от странного облегчения. Кто-то знал. Кто-то видел эту пропасть внутри неё и не требовал немедленно её перепрыгнуть, а лишь предлагал руку, чтобы помочь идти дальше. Она посмотрела на огни дома, на силуэты танцующих друзей. Возможно, он был прав. Возможно, эти стены и впрямь могли снова стать домом. Той ночью Джинни, как и в старые времена, приютила Грейнджер у себя в мансарде. Её комната была таким же тёплым, живым хаосом: плакаты квиддичных команд покрывали стены, фотографии друзей и семьи теснились на комоде, а на подоконнике стояли горшки с растениями, наполняя воздух лёгким запахом ромашки. Мягкий, приглушённый свет лампы отбрасывал уютные тени, окутывая всё одеялом спокойствия. Честно говоря, кучерявая тосковала по дому. По отцу, которого оставила одного в том тихом, пустом доме, где каждый уголок напоминал о маме. Мысль о нём сжимала ей сердце тяжёлым грузом вины. Но она не хотела портить Джинни её день, её ночь, своими мрачными мыслями. Гермиона должна была держаться. Девочки переоделись в пижамы. Джинни аккуратно расстелила постель, затем, постукивая ладонью по подушке, жестом пригласила подругу лечь. – Ну что? – улыбнулась она, сверкая глазами. – Да начнётся ночёвка века? – Да-а, – с некоторым усилием ответила Гермиона, пытаясь проникнуться её настроением. Джинни достала заветную коробку со сладостями, полученными в подарок, и высыпала их между ними. – Угощайся. – Спасибо, – ведьма взяла шоколадную лягушку, просто чтобы занять руки. Гермиона видела, как рыжей тяжело подобрать слова, как она боится случайно задеть её рану. Её обычная прямота уступила место осторожности, и в этом читалась такая забота, что кучерявой стало ещё стыднее за своё молчание. Потому Грейнджер сама взяла инициативу в свои руки, глядя на узор на одеяле тихо сказала. – Прости, что я тогда уехала, ничего не сказав. Собеседница тут же взяла её за руку, пальцы Джинни были тёплыми и твёрдыми. – Ничего. Всё нормально, я понимаю тебя. Гермиона лишь грустно кивнула. – И за то, что не отвечала на твои письма. Ты написала двадцать четыре письма. Джинни удивлённо приподняла брови. – Ты читала? – К сожалению, нет. Я… я не читала их. Прости. – Брось, не извиняйся, – она махнула рукой, но в её глазах мелькнула тень обиды, которую она тут же прогнала. – Всё нормально. Без тебя было тоскливо. Когда мы обнаружили, что ты исчезла, то сразу побежали к Макгонагалл. Она… она всё рассказала. Мы уже хотели аппарировать к тебе, но она запретила, сказала, что не стоит. Грейнджер кивнула, давая ей разрешение продолжать. Джинни же помолчала, подбирая слова. – И ещё… в тот день Малфой… он был очень зол. Он тоже аппарировал к себе в поместье. Потом вышли новости… Оказывается, в ту ночь он тоже потерял отца. Сердце Гермионы сжалось с новой, неожиданной силой. В ту же ночь, что и Грейнджер, Малфой потерял родителя. Внезапно образ его надменного лица, искажённого теперь не злобой, а горем, возник перед девушкой. Каким бы придурком он ни был, каким бы отвратительным ни был его отец, в этот миг ей стало жалко его с какой-то острой, щемящей жалостью. Они оказались связаны этим ужасным, трагическим совпадением. Джинни, увидев, как изменилось лицо, подруги тут же сменила тему. Она начала с азартом рассказывать о квиддиче, о школьных слухах, о смешных ситуациях на уроках зельеварения. Потом разговор плавно перешёл к парням. – Тебе всё ещё нравится Гарри? – спросила кучерявая, чувствуя, как возвращаюсь на более безопасную почву. Джинни сжалась в комок, прижимая подушку к груди. – Хм-м, не знаю, возможно? – она фыркнула. – Да не знаю я. Просто он единственный парень, с которым я действительно хорошо общалась. Возможно, он видит во мне сестру. Рыжая тут же ловко перевернула «стрелки» на Гермиону. – Говоря о братьях… Тебе нравится Рон? Она задумалась. По-настоящему задумалась. – Не задумывалась, – наконец сказала ведьма. – Брось, рассказывай! – Не знаю, Джин. Он мне… тоже как брат. Возможно, нравится, но я не уверена. Сейчас как-то… не до того. Собеседница понимающе кивнула, не настаивая больше. И в этой её снисходительности, в этой возможности просто быть и не выдумывать чувств, которые должны быть, Грейнджер почувствовала настоящее облегчение. Они лежали в тишине, и сквозь открытое окно доносился стрекот кузнечиков. Было больно, было тяжело, но впервые за полгода Гермиона не чувствовала себя такой одинокой. Уизли перевернулась на спину, уставившись в потолок, залитый мягким светом лампы. – Ладно, хватит на сегодня тяжёлых тем, – выдохнула она, и в её голосе снова зазвучала лёгкость. – Скажи, что нибудь приятное. Ну, хоть что-то. Ведьма задумалась, перебирая в памяти обрывки последних месяцев. Вспомнился запах старой бумаги в папином кабинете, тихий звук радио и… – Папа… папа купил новую кофемашину, – наконец тихо сказала она. – Маггловскую. И теперь по утрам в доме пахнет… не так, как раньше. По-другому. И в этом есть что-то хорошее. Джинни улыбнулась, глядя на подругу. – Вот видишь, – прошептала она. – Уже что-то. Уизли и Грейнджер ещё немного полежали в тишине, слушая, как в доме окончательно стихают ночные звуки. Сладости были доедены, самые важные слова – сказаны. Наконец, Джинни сонно потянулась и щёлкнула пальцами, гася лампу. Комната погрузилась в сумрак, освещённая лишь лунным светом из окна. – Спи, Гермиона, – её голос прозвучал уже совсем сонно, из глубины подушки. – Я рада, что ты здесь. – Я тоже, – ответила ведьма так же тихо, поворачиваясь на бок и глядя на её расплывшийся силуэт. И, к удивлению, в этих словах не было лжи. Была боль, была тяжесть, но под ними – слабый, едва заметный росток того самого «чего-то хорошего». Гермиона закрыла глаза, и впервые за долгое время сон пришёл к ней быстро, неся с собой не образы асфальта и осколков, а запах ромашки и тёплое дыхание спящей подруги.