3

Спальня Мариэль была последним призраком её прошлой жизни. Здесь ещё пахло духами и старыми книгами, а за окном, в саду, по-прежнему цвели белые розы. Она сидела на кровати, закутавшись в тонкий халат, и тщетно пыталась смириться с мыслью, что завтра всё начнётся снова. Эта мысль была чудовищной, но у неё была ночь. Одна ночь, чтобы собрать остатки воли, чтобы попытаться найти в себе хоть крупицу сопротивления. Это была её единственная, хрупкая отсрочка. Она ошиблась. Дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену. В проёме, залитый светом факелов из коридора, стоял Дарг. Он был уже без мундира, в простом халате, но от этого его присутствие не стало менее внушающим страх. Мариэль вскрикнула и вжалась в изголовье кровати, её пальцы вцепились в ткань халата. Глаза расширились от чистого, немого ужаса. Дарг вошёл, не спеша притворив дверь за собой. Его взгляд скользнул по её бледному, искажённому страхом лицу. — Не смогла уснуть? — его голос прозвучал приземлённо, будто он обсуждал погоду. — Я тоже. День был тяжёлый. Нервы. Нужно расслабиться. Он подошёл к кровати, и Мариэль отпрянула, прижимаясь к стене. Вся её надежда, вся хрупкая отсрочка рассыпалась в прах. Он даже не дал ей этой одной ночи. — Ты… ты сказал… завтра… — выдохнула она, и её голос сорвался на шёпот. — Я передумал, — просто ответил он, останавливаясь перед ней. — Зачем тянуть? Да и смотреть на твой испуганный вид — уже само по себе расслабляет. Он потянулся к поясу своего халата. Мариэль зажмурилась, словно это могло её спасти. Она слышала, как он раздевается, как тяжёло дышит. Потом край кровати прогнулся под его весом. Его руки грубо рванули её халат, обнажая плечо. Холодный ночной воздух коснулся кожи, и она содрогнулась. — Расслабься и ты, принцесса, — прошептал он ей на ухо, и его голос не обещал ничего хорошего. — Чем быстрее ты примерешь, тем будет легче. Но она не могла принять. Она могла только застыть в парализующем ужасе, понимая, что её последнее убежище осквернено, а ночь, вместо спасения, принесла лишь новое, ещё более стремительное падение. Его слова повисли в воздухе пустым, жестоким звуком. Прежде чем она успела что-либо понять, его рука схватила её за лодыжку и резко дёрнула на себя. Мариэль с криком съехала вниз по кровати, её ноги беспомощно заскользили по шелковому покрывалу, пока она не оказалась прижатой к его груди. От неё не ждали согласия, не предлагали подготовки. Он смотрел на её перекошенное ужасом лицо, на дрожащие губы. Ни тени сострадания не было в его взгляде, лишь холодное, хищное удовлетворение. — Видишь, я даже смазку для тебя приготовил, — хрипло усмехнулся он и наклонился, чтобы сплюнуть себе на пальцы. Слюна блеснула в тусклом свете. Его рука грубо рванула её халат, обнажая лобок, и он размазал влагу по её сухой, сжавшейся от страха промежности. — Я о тебе забочусь, принцесса. Это была последняя, кощунственная насмешка. Прежде чем она успела осознать это, прежде чем её тело могло хоть как-то отреагировать на это жалкое подобие смазки, он раздвинул её ноги своим коленом шире и резко, без предупреждения, вошёл в неё. Боль была острой, разрывающей, точно такой же, как и в первый раз. Из её горла вырвался оглушительный, душераздирающий крик, который, казалось, должен был разбить стёкла в окнах. Но в этой комнате, в этом крыле дворца, не было никого, кто бы услышал или посмел прийти на помощь. Ему было всё равно. Её крик был для него лишь звуком её боли, музыкой его власти. Он не стал ждать, пока боль утихнет. С низким, довольным стоном он начал двигаться — методично, глубоко, безжалостно. Каждый толчок вгонял её всё глубже в матрас, каждый уход — заставлял чувствовать пустоту, которую тут же заполняла новая волна боли и унижения. Она пыталась вырваться, её пальцы царапали его плечи, но он был сильнее, тяжелее. Он трахал её с холодной, отстранённой жестокостью, как будто выполнял какую-то работу, наслаждаясь не столько физическим удовольствием, сколько её полным, абсолютным подчинением и агонией. Её крики постепенно перешли в прерывистые, захлёбывающиеся всхлипы, а её тело, преданное и сломленное, лишь конвульсивно сжималось вокруг него, не в силах сопротивляться. Противясь её воле, тело постепенно начало приспосабливаться к грубому вторжению. От трения и её собственного унижения между её ног появилась предательская влага, смешавшаяся с его слюной, облегчая его скольжение. Боль всё ещё пылала огнём, но теперь к ней добавилось что-то ещё — постыдное, неконтролируемое. Дарг почувствовал это изменение. Его движения стали чуть плавнее, но не менее властными. Он наклонился ниже, его дыхание, тяжёлое и горячее, обожгло её щёку. — Вот видишь, — прохрипел он, и в его голосе прозвучала торжествующая усмешка, — твоё тело умнее тебя. Оно уже знает своего хозяина. Оно уже хочет его. Мариэль попыталась отвернуться, спрятать лицо в подушку, но он грубо схватил её за подбородок и заставил посмотреть на себя. Его лицо было так близко, что она видела каждую пору на его коже, каждый огонёк жестокости в его глазах. — Можно поцеловать свою принцессу? — он произнёс это с притворной почтительностью, от которой стало тошнить. Но прежде чем она успела что-то понять, его губы уже прижались к её полуоткрытому в безмолвном крике рту. Она окаменела. И тут же, как удар хлыста, прозвучало его предупреждение, шёпотом прямо в её губы: — Помни о зубках, милая. Угроза была мгновенной и абсолютной. Она застыла, парализованная страхом, когда его язык, грубый и требовательный, вторгся в её рот. Теперь он владел ей и там, заполняя собой всё пространство, заставляя чувствовать его вкус — вкус дыма, вина и собственного унижения. Он трахал её и её рот одновременно, и её мир окончательно сузился до этого двойного насилия, до этого всепоглощающего ощущения чужого господства над каждым сантиметром её существа. Его поцелуй был не про нежность, а про владение, и, насытившись им, он с силой отстранился. Прежде чем Мариэль успела понять его намерения, его руки грубо перевернули её, заставляя встать на четвереньки. Унизительная поза раком обнажила её перед ним полностью — всю её дрожь, её покорность, её сжавшееся от страха и стыда тело. Он замер на мгновение, наслаждаясь зрелищем. Его взгляд скользнул по изгибу её спины, по её бёдрам, сжатым в напряжении, по той самой части её, которую он сейчас безраздельно покорял. — Вот так лучше, — прохрипел он, его голос был густым от похоти. — Весь твой королевский зад выставлен напоказ. И вся эта узкая дырочка, которая создана, чтобы принимать меня. Он провел рукой по её ягодице, ощущая, как она вздрагивает под его прикосновением. А затем, с громким, сочным шлепком, его ладонь обожгла её нежную кожу. Звук оглушительно прозвучал в тишине комнаты. Мариэль вскрикнула от неожиданности и боли, на её коже проступил алый отпечаток его пальцев. Но для Дарга это было лишь прелюдией. Удовлетворённо хмыкнув, он снова направил свой член к её влагалищу, всё ещё влажному и узкому, и с новой силой вошёл в неё, уже в этой новой, ещё более унизительной позе. Каждый его толчок заставлял её тело подаваться вперёд, а шлепок на её ягодице пылал, как клеймо его собственности. Он наслаждался всем этим — видом, её сдавленными стонами, тем, как её тело, несмотря на отчаянное сопротивление разума, было вынуждено подчиняться и принимать его. Его руки, сильные и грубые, впились в её бёдра, контролируя каждый её вынужденный ответный толчок. Он трахал её жёстко, почти безжалостно, находя особое, дикое наслаждение в невероятной узости её влагалища, которое, казалось, сжималось вокруг него с каждым его движением, словно пытаясь в отчаянии изгнать захватчика, но лишь усиливая его удовольствие. Её стоны — не крики, а именно стоны, полные унижения, бессилия и вымученного, предательского наслаждения — были для него музыкой. Он ловил каждый её вздох, каждый сдавленный всхлип, и это подстёгивало его, заставляло двигаться ещё глубже, ещё настойчивее. Секс продолжался, тяжёлый, влажный и постыдный. И пока его бёдра ритмично бились о её ягодицы, его рука скользнула вниз. Он смочил палец в её соках, и без предупреждения прижал подушечку к её самому узкому, нетронутому отверстию — к тому самому «колечку», о котором он говорил с таким сладострастием. Мариэль вздрогнула всем телом, её стоны оборвались, сменившись тихим, испуганным визгом. Она попыталась отползти, вырваться, но его хватка на её бёдрах была стальной. — Тише, тише, принцесса, — прошипел он, не прекращая своих движений в её киске и продолжая с нажимом водить пальцем по её анальному отверстию, ощущая, как оно судорожно сжимается от страха. — Я же сказал, мы исследуем все твои дырочки. Просто знакомлюсь. Готовлю тебя. Это обещание, подкреплённое его влажным, настойчивым прикосновением к самому сокровенному месту, было хуже, чем сама боль. Это была пытка ожиданием, осознание того, что её унижение ещё не достигло своего предела. И пока он продолжал её трахать, её тело разрывалось между болью в одном месте и леденящим душу предчувствием — в другом. Его большой палец, влажный и настойчивый, продолжал давить на её анальное отверстие, чувствуя, как невероятно узкое мышечное кольцо судорожно сжимается, пытаясь защититься от вторжения. Боль от его грубого движения в её влагалище смешивалась с новым, странным и пугающим ощущением сзади. — Слишком напряжена, принцесса, — его голос прозвучал приглушённо, с ноткой раздражения, будто она делала что-то неправильно. — Так нельзя. Нужно быть аккуратнее. С иронией, граничащей с жестокостью, он добавил, не прекращая ритмичных толчков: — Расслабься. Тебе же будет лучше. Этот совет, прозвучавший в момент, когда она была абсолютно беззащитна и унижена, был верхом цинизма. Но её тело, измученное и сломленное, начало послушно ослабевать под напором его воли и непрекращающегося давления. Мышечное кольцо, хоть и нехотя, поддалось. Он почувствовал это и, не теряя темпа в её влагалище, плавно просунул первую фалангу пальца внутрь. Боль была острой и непривычной, заставившей её вскрикнуть и выгнуться. Но теперь он двигал пальцем уже внутри — медленно, плавно, с ужасающей методичностью, растягивая её, готовя к чему-то гораздо большему. — Вот так… лучше, — одобрительно прошептал он, чувствуя, как её внутренности сжимаются уже вокруг его пальца, создавая невероятно тесную, обжигающую ловушку. Он наслаждался двойным проникновением, полным контролем над её телом и той абсолютной властью, которая позволяла ему делать с ней всё, что он хотел, под маской мнимой «заботы» о её комфорте. Её тихие, подавленные всхлипывания лишь подстёгивали его. Первый палец, уже привыкший к невероятной тесноте, двигался внутри с достаточной лёгкостью. Но этого было мало. Ему нужен был задел на будущее. — Нужно немного расширить, — прорычал он, его дыхание срывалось в такт грубым толчкам. — Член у меня немаленький, а трахать тебя в эту упругую попку я буду регулярно. Порвать нельзя — испортишься. С этими словами, не вынимая первого, он плюнул вниз и с тем же методичным, безжалостным напором начал вводить уже два пальца внутрь. Боль стала острее, разрывающей. Мариэль закричала, её тело затряслось в конвульсиях, пытаясь вытолкнуть вторгшийся объект, но он лишь сильнее впился пальцами второй руки в её бёдра, фиксируя её в позе полного подчинения. — Расслабься, я же сказал! — его голос прозвучал жёстко, уже без намёка на ложную заботу. — Чем сильнее ты сопротивляешься, тем больнее. Он медленно, с садистским терпением, сводил и разводил пальцы внутри неё, растягивая узкий проход, заставляя мышцы поддаваться. Слёзы текли по её лицу ручьями, смешиваясь с потом на простынях. Она чувствовала себя абсолютно разорванной, захваченной спереди и сзади, и всё это — под его полным контролем. Его слова о «регулярности» звенели в её ушах похлеще любой боли, означая, что этот кошмар никогда не закончится. Боль от двух пальцев уже казалась невыносимой, разрывающей её надвое. Но Дарг на этом не остановился. Убедившись, что её тело, хоть и с сопротивлением, но приняло их, он с тем же методичным спокойствием добавил третий. Мариэль не закричала. Из её горла вырвался лишь хриплый, беззвучный стон. Мир поплыл перед глазами, окрашиваясь в багровые пятна. Она чувствовала, как её самое сокровенное, узкое место насильно, с жестокой неспешностью, растягивается, готовясь принять то, для чего оно никогда не было предназначено. — Вот… почти готово, — прошептал он, с наслаждением ощущая, как её мышцы судорожно обвивают его пальцы. — Как же туго… Будет очень жарко. Он плавно вынул все три пальца, оставив её чувствовать пустоту и жгучую, разрывающую боль. Прежде чем она успела перевести дух, она почувствовала, как толстый, упругий кончик его члена уперся в растянутое, но всё ещё невероятно узкое отверстие. Он не стал медлить. Одна рука всё так же держала её за бедро, а другой он направил свой член. Мощным, уверенным движением он начал входить в неё. Это было в тысячу раз хуже, чем пальцы. Острая, обжигающая боль, казалось, раскалывала её пополам. Она замерла, не в силах дышать, не в силах издать звук, её сознание сузилось до этого одного, невыносимого ощущения насильственного вторжения. Дарг издал долгий, сдавленный стон, его глаза закатились от наслаждения. — О да… — выдохнул он, чувствуя, как её анальный проход с невероятной силой сжимается вокруг его члена. — Вот это… настоящая девственность. Всё для меня. Он не торопился, наслаждаясь каждым мгновением этого предельного унижения. Его член, толстый и упругий, с непреодолимой силой растягивал невероятно узкое, судорожно сжимающееся кольцо мышц. Он входил медленно, почти церемонно, заставляя её прочувствовать каждый миллиметр, каждый сантиметр своего вторжения в её самое сокровенное, нетронутое место. Боль была огненной, разрывающей, совершенно непохожей на ту, что она чувствовала в вагине. Казалось, её тело разрывается изнутри. Она не могла дышать, не могла кричать, лишь тихий, свистящий звук вырывался из её пересохшего горла. Он вошёл до конца и замер, его низкое рычание прозвучало прямо у её уха. — Боги… — выдохнул он, и в его голосе было благоговение перед этой дикой, животной теснотой. — Вот это… узко. Как тиски. Он наслаждался этим моментом — её абсолютной захваченностью, её безмолвной агонией, тем, как каждое её нервное содрогание передавалось ему, сжимая его ещё сильнее. Он чувствовал себя не просто завоевателем, а первооткрывателем, оскверняющим самое священное и неприкосновенное. Затем он начал двигаться. Медленно. Глубоко. С чудовищной, неспешной уверенностью. Каждый его толчок был похож на удар раскалённым железом, каждый уход заставлял чувствовать жгучую, растерзанную пустоту. Он не просто трахал её — он осваивал, присваивал, оставляя на её теле и в её душе неизгладимые шрамы. И её тело, против её воли, вынуждено было принимать этот размеренный, методичный ужас. Этот медленный, мучительный темп был невыносим. Каждое движение было чётким, осознанным и оттого ещё более унизительным. Но терпение Дарга было небезграничным. Ощущение невероятной, обжигающей тесноты, её сдавленные, хриплые всхлипы, вид её спины, выгнутой в беспомощной позе, — всё это свело его с ума. Его самоконтроль, и так висевший на волоске, лопнул. С низким, животным рыком он отпустил её бёдра и вцепился в них ещё крепче, почти вдавливая её в матрас. Его движения из медленных и глубоких превратились в резкие, частые, яростные толчки. Он больше не осваивал — он брал, завоевывал, подчиняя её тело своей дикой похоти. — Да! Вот так! — его голос сорвался на хриплый крик, не скрывающий больше наслаждения. Боль для Мариэль стала размытой, горячей волной, накатывающей с каждым его ударом. Она повисла на его руках, как тряпичная кукла, её сознание затуманилось, не в силах больше обрабатывать этот шквал унижения и боли. Мир сузился до гула крови в ушах, до хриплого дыхания за спиной и до этого всепоглощающего чувства, что её разрывают на части. Его яростный темп достиг апогея. С последним, сокрушительным толчком, который заставил её тело содрогнуться всем существом, он издал протяжный, хриплый стон и замер, изливаясь в неё. Густая, горячая сперма заполнила её, и с каждым пульсирующим толчком его члена она чувствовала, как что-то тёплое и липкое вытекает обратно, пачкая её бёдра и простыни. Он не выходил сразу, наслаждаясь последними судорогами её тела и ощущением полной власти. Затем, с глухим звуком, он шлёпнул её по уже покрасневшей ягодице — прощальный, унизительный аккорд. И прежде чем она успела опомниться, почувствовать всю горечь и боль, он тяжело рухнул на кровать рядом, ловя воздух. Его мощная рука обвилась вокруг её талии и с силой притянула её к себе, прижав её спину к своей потной, горячей груди. Его «медвежьи объятия» были не про нежность, а про собственность. Она была его трофеем, его вещью, и он не собирался отпускать её даже сейчас. Его губы коснулись её уха, и он прошептал хрипло, но отчётливо, вбивая каждое слово в её разум, раздавленный болью и унижением: — С этого дня… я буду трахать тебя. Каждый божий день. А то и не по разу. Привыкай, принцесса. Мариэль не ответила. Она лежала, уткнувшись лицом в подушку, не в силах пошевелиться. Она чувствовала, как его сперма медленно вытекает из её обезображенной попки, капая на простыни. Она чувствовала тяжесть его руки на себе, его дыхание на своей шее. Она была раздавлена — не только физически, но и морально. Его слова висели в воздухе тяжким, безысходным приговором. Её будущее, её жизнь — всё было перечёркнуто. Отныне она была лишь сосудом для его похоти, игрушкой, которую он будет использовать снова и снова, пока от неё ничего не останется.