Глава третья

Мои глаза были опухшими, но слёзы больше не текли. Они иссякли, оставив лишь ощущение горечи и пустоты, словно из меня выкачали всю жизнь. Я сидела, свернувшись калачиком на холодном полу этого чуждого, слишком чистого помещения, и каждый вдох казался актом неповиновения моим собственным лёгким. — Я понимаю твои чувства, но нельзя расклеиваться. Нельзя. Твои слёзы — признание власти Капитолия. А это недопустимо. — Голос Кэтрин прорвал мою муть мыслей. Он был низким, прокуренным, но в нём звенела сталь, закалённая годами, которые ей пришлось провести в этой золотой клетке. Я знала, что она видит во мне себя, ту девчонку из Дистрикта двенадцать, которая когда-то так же рыдала, привезённая на этот пир смерти. — Да, я понимаю, просто… — Я запнулась. Что я могла сказать? Что моё сердце разорвано на части? Что я просто хочу исчезнуть? Это было бы слабостью, и Капитолий охотно бы её сожрал. — Тебе пришлось много выдержать. Но теперь предстоит ещё больше. — Она опустилась рядом, не касаясь меня, но её присутствие обволакивало, как шершавое одеяло. От неё пахло шахтами – слабый, но такой родной запах нашего Дистрикта, единственное утешение в этом мире, пропитанном приторными благовониями и отвратительными духами Капитолия. — Что именно? — Мой голос был хриплым. — Это я сказать не могу. Но подготовлю. Главное — не сдаваться. Бороться. До конца. Я пожала плечами. Бороться? Сил нет. Зачем? Капитолий всё отнимет. И кем я останусь? Одна. И если умру — никто не заметит. Никто не вспомнит имя Гермионы Грейнджер из Дистрикта двенадцать. Я буду лишь цифрой, очередной жертвой их жестокого балета. — Соберёшься — победишь. Победить? Мне нужна эта победа? Мне хочется кричать: «Отпустите меня к маме! Отпустите меня к запаху опилок и теплу домашнего очага!» Но здесь нет ни мамы, ни дома, ни тепла. Ничего из этого больше нет в моей жизни, ничего. — Пойдём в главный зал. Там вас ждут миротворцы. «Ждут? Зачем? Разве мало страданий?» Я не стала задавать вопросы, лишь кивнула, с трудом поднимаясь на ноги. Мои мышцы ныли, а голова кружилась от недосыпа и нервного истощения. Кэтрин встала и вышла. Я поплелась за ней, чувствуя себя марионеткой на ниточках, которые тянул невидимый кукловод Капитолия. Мы шли по залам роскоши — бархат, золото, блестящие драгоценности. Отполированный мрамор отражал мой собственный силуэт, жалкий и потерянный на фоне этого избыточного блеска. Яркая показуха, чтобы напомнить: без них — мы ничто. Каждый шаг по мягким коврам, чья стоимость, наверное, превосходила годовой доход моего Дистрикта, отдавал фальшью. Воздух был тяжёлым от цветочных ароматов и запаха чистоты, такой стерильной, что она казалась угрожающей. Это была удушающая роскошь, призванная не радовать, а подавлять, напоминать о пропасти между нами и ими. Подойдя к большим дверям из тёмного дерева, украшенным золотыми инкрустациями, они распахнулись сами, беззвучно, словно ждали нас. За ними — пустота и мрак. Я инстинктивно помедлила, но Монтегю толкнула меня внутрь. Моя спина ударилась о косяк. Я потеряла равновесие и чуть не упала. Когда я хотела спросить, что происходит, двери захлопнули за моей спиной с глухим, окончательным звуком, отрезав меня от мира и от Кэтрин. Зал был огромен, куда больше, чем любое помещение, которое я когда-либо видела. Стены были позолочены, с зеркалами от пола до потолка, в которых искажались и множились отблески скрытых источников света. Воздух здесь был наэлектризован, тяжёлый, словно предвещал что-то неизбежное. Тишина была такой плотной, что я слышала собственное учащённое дыхание и стук крови в висках. Я сделала несколько шагов вперёд, пытаясь понять, что от меня хотят. Зал казался пустым. И тут, вдалеке, у самого края помещения, где свет был наиболее ярким, я увидела его. Высокий и стройный, стоял, обернувшись спиной ко мне. Его волосы были неестественно светлыми, почти белыми, и отливали платиной в свете софитов. Он стоял совершенно неподвижно, сложив руки за спиной, и от него исходила аура высокомерия и абсолютного контроля, которая проникала сквозь расстояние, заполняя собой весь зал. И когда он медленно обернулся, его лицо, бледное и резкое, с острыми скулами и холодными серыми глазами, оказалось до боли знакомым. Это был Малфой, собственной персоной, будто сошедший с экранов Капитолия. Миротворцы подходят тихо, как всегда — без спешки, с той уверенностью, с которой механизмы выполняют заранее написанную программу. Один из них хватает меня за запястье. Его рука — ледяной обруч. Он оттаскивает в сторону, не позволяя взглянуть в сторону Малфоя. Хватка не жестокая. Достаточно прочная, чтобы лишить выбора. Двое других наступают на него. Я вижу, как бледность уходит с его лица, оставляя полосу боли. Малфой высокий и привычно выпрямлен. Теперь он опускается на колени не по прихоти, а по принуждению. Плечи дергаются, как у человека, который не привык подчиняться. В его взгляде еще мелькает то, что раньше злило меня — высокомерие, наглое превосходство. Но в этот момент оно распадается на царапины. Он дёргается, сопротивляется как может. Нервный жест, сухой вздох, шипящий скрежет зубов. Его челюсть сжата. Я вижу, как он считает: выдержать. Ни слова, ни мольбы. Только твердое, рассчитанное молчание. И страх, тонкий, как игла, который пробирается в те места, где раньше была гордость. Другой миротворец наклоняет его голову. Я вижу шею Малфоя — напряжённая, вены на ней выступают. Мужчина вынимает инструмент. Он не похож ни на нож, ни на медицинский прибор, скорее на гибрид: тонкая блестящая палочка с плоским наконечником, по которому тянутся крошечные металлические ниточки. В корпусе видно несколько маленьких светодиодов. Он похож на щуп, которым исследуют рану, но звук, когда он касается кожи, вызывает другой образ — не лечения, а чтения. Палочка касается затылка. Прикосновение кажется мягким, почти холодным. Потом прибор пищит — сначала высокий треск, как комар во влажной ночи, потом низкий монотонный тон. Светодиоды моргают и вдруг замирают в красном. Малфой вздрагивает. Его тело рвётся, как струна. Я вижу, как глаза его на мгновение расширяются до неестественных размеров — боль, острая и неожиданная, пронзает его. Миротворец, что держит меня, сжимает руку сильнее. Его пальцы — петля. Он, кажется, думает, что я рванусь. Думает, что я полезу защищать блондина. Как будто я могла бы. Как будто это вопрос симпатии или чести. Нет. Я — просто свидетель. Слишком много свидетелей делает людей уязвимыми. Его хватка напоминает мне, кто здесь хозяин. Один из миротворцев отходит в сторону и достаёт маленькую стеклянную склянку. Внутрь — густая жидкость цвета смолы. Запах — горький, химический, с оттенком чего-то травяного и ржавого. Он сдвигает щеки Малфоя, словно у ребенка, и лезвием ладони приоткрывает рот. Жидкость льётся — скользит, обжигает язык. Малфой кашляет, глаза загораются, но проглатывает. В этом кашле слышится не покорность, а расчёт: это кошмар, но кошмар, который переживут. Миротворцы отпускают. Отводят нас в стороны. Ступают обратно, как судьи, выполнившие приговор. Их шаги глушатся в коридоре; их силуэты растворяются в дверях. Остаётся тишина, тяжёлая и липкая, как старая кровь. Я всё ещё стою у окна. Рука, которую держали, теперь свободна, но в ней осталось тепло чужой ладони и след боли. Малфой вытирает рот кулаком. Его лицо синеет от напряжения. Он встаёт медленно, как человек, который только что узнал, как хрупкое его тело. Оперевшись о стену, он прижимает лоб к холодной поверхности, как будто ищет опору. Ждёт. Считает пульс, считает паузу. Он не смотрит на меня. Он не собирается рассказывать. Гордыня не позволяет. И, возможно, страх не позволит. Я не знаю, что ему вливали. Сомнения роятся как мухи: метка для отслеживания? Вакцина? Снотворное? Контрольная сыворотка? Любой из вариантов хочется отринуть, но разум не находит утешения. Здесь, где правила уставлены железом и страхом, любые инструменты — оружие. И тот, кто применил их, уже выиграл часть боя. В этом маленьком пространстве, с запахом химии и резонансом чужих шагов в груди, я чувствую себя пустой. Внутри — холод. Но также и что-то другое: неожиданный, неприятный отклик. Жалость к Малфою — не из-за его лица или фамилии, а оттого, что он оказался человеком, как и я, под чужой рукой. И сразу после жалости встает осознание: мне нельзя позволять себе слабость. Слабость — товар, который Капитолий покупает и перепродаёт.

***

Миротворцы, чьи белоснежные мундиры казались ослепительными на фоне моих запылённых Дистриктом одежд, повели нас вперёд — меня и Малфоя, словно два груза, что нужно доставить без единого слова протеста. За спиной остались тяжелые двери, за которыми, по-видимому, кипела та невидимая, безжалостная игра, где правила менялись быстрее, чем успевали выцветать старые страницы моих любимых книг. Коридоры сменялись стеклянными стенами, отзеркаливая мою усталую фигуру – Гермиону, обычную девчонку из Угольного Дистрикта, и напряжённый профиль Малфоя. Я всё ещё чувствовала остатки той ледяной хватки на запястье, когда миротворец, стянул мое запястье в своих руках. Это было, как напоминание: свобода — иллюзия. Платиновые волосы Малфоя, ещё недавно сияющие под светом софитов, теперь казались лишь бледной насмешкой над нашей общей долей. Он двигался с непривычной, почти механической точностью, каждый мускул напряжён, но уже без той показной надменности, что я видела в зале. «Ты ещё дышишь?» — пронзил меня взгляд Малфоя из-под опущенных век. Голос был тихим, почти шипящим, но в нём звенела привычная ему издевка. Казалось, он пытался вернуть себе хоть толику былого превосходства, даже будучи в той же ловушке, что и я. От него пахло чем-то резким, химическим, заглушающим тонкий запах сырости и угольной пыли, что, казалось, навсегда въелся в мои поры. Я молчала. Никогда не говоришь с тем, кто только что увидел собственную слабость – ни свою, ни, тем более, его. Нас затолкали в вагон, холодный и неуютный, с металлическими стенами и сиденьями из жесткой кожи, будто сам поезд впитал в себя страх и безнадёжность тысяч таких, как мы. Внутри было пусто, кроме нас двоих и пары миротворцев, что стояли у входа, скрестив руки на груди. Воздух в вагоне был настолько кондиционирован, что мои легкие привычно отреагировали спазмом, как в холодном, глубоком штреке. — Садитесь, — приказал один из миротворцев, бросая нам презрительный взгляд, как будто мы — отбросы, которых их долг заставляет охранять. Его голос был плоским, безжизненным, как и его глаза, скрытые за забралом шлема. Я опустилась на сиденье, не смея встретиться взглядом с Малфоем. Мои пальцы, грубые от работы и потрескавшиеся от холода, нервно сжимали край моей видавшей виды юбки. Он сел рядом, сначала недвижимо, как камень, словно не позволяя себе ни малейшего лишнего движения. Его взгляд был устремлён в никуда, но я чувствовала, как он внутренне боролся, переваривая эту новую, унизительную реальность. И лишь спустя несколько долгих секунд медленно отпустил свое напряжение, позволив телу провалиться в холод кресла, выдохнув еле слышно. Это был выдох побеждённого, и этот звук пронзил меня насквозь. Вагон тронулся. Гул колёс — монотонный, как стук бывших надежд, разбитых о грубую реальность. Он повторял ритм молотка, которым мой отец откалывал уголь в шахте, ритм пульсации моего собственного страха. Я хотела крикнуть, возразить, потребовать хоть чего-то, чтобы осязать контроль над ситуацией, но голос застрял в горле, словно засыпанный угольной крошкой. Капитолий не слушал криков. Капитолий наслаждался тишиной, которая предшествовала их кровавому зрелищу. Малфой повернул голову, глаза впились в меня. В них уже не было гордости, лишь пронзительная усталость и какая-то отчуждённая пустота, словно его серые глаза, обычно колкие, теперь были лишь двумя тусклыми камешками, вымытыми горькой водой. Его обычно безупречные, платиновые волосы теперь казались менее уложенными, а на скулах проступила болезненная бледность. Он был воплощением всего, что я ненавидела, но сейчас в нём проглядывала тень общего, неизбежного рока. — Никогда не думал, что дойдёт до этого, — прошептал он. Голос был низким, почти неслышным на фоне грохота, но в нём звенела непривычная, обнажённая горечь. Это был не Малфой, которого я знала по слухам и редким, ненавистным видениям; это был сломленный человек, почти такой же, как я, только по-своему, чуждо, элитно сломленный. Я кивнула. Что можно было ответить на такую правду? Только кивнуть, признавая неизбежное. Наши жизни – не наши. Они были расписаны задолго до нашего рождения, каждая деталь спланирована Капитолием, от нашей нищеты в отдаленном Дистрикте, где угольная пыль въедалась в кожу и лёгкие, до этого проклятого поезда, который вёз нас к... к чему? Мы были пешками в игре, где правила писал Капитолий, а люди — лишь расходный материал для их шоу. Мы были лишь угольной пылью, которую подхватил смертельный вихрь их развлечений. Отсутствие свободы, холодный стук рельсов, что бил по нервам, как неумолимый метроном, и беззвучное, до отвращения точное понимание, что завтра будет ещё хуже, — всё это сжимало сердце железным кулаком. Сжимало не только страхом, но и каким-то странным, диким отчаянием, которое ещё не успело полностью поглотить. Холод металла, пронизывающий кости, казалось, пробирался и в самую душу, вымораживая последние остатки надежды. От вагонной атмосферы пахло чистящими средствами и чем-то неуловимо металлическим, запахом предвкушения смерти. — Что будет дальше? — спросила я, хотя знала ответ. Мой голос был сухим, чужим, словно чужой язык, который я только что выучила. Я задала вопрос, прекрасно зная, что вряд ли получу конкретный ответ, и уж тем более не тот, что успокоит. Это был скорее крик в пустоту, попытка прорвать тяжёлую завесу молчания между нами, между нами и нашим будущим. Он не ответил. Просто закрыл глаза, и на его бледном лице проступили новые морщинки усталости, которых я раньше не замечала. Его дыхание стало ровным, почти безжизненным, словно он пытался сбежать от реальности хоть на мгновение, погрузившись в небытие. Но когда он снова открыл их, их взгляд, хоть и утомлённый, был острым, как осколок стекла. В нём не было сочувствия, лишь голое, жёсткое предупреждение: Не дай им сломать тебя. Это был не приказ, не мольба – это было понимание ветерана, который знает, что грядет, и единственная его цель – выжить, неважно какой ценой. Я сжала кулаки до побеления костяшек, почувствовав, как острые края коротко остриженных ногтей впиваются в ладони. Что-то внутри меня действительно рухнуло – последняя наивная надежда на чудо, на спасение. Но одновременно с этим, что-то другое, более твёрдое и острое, начинало крепнуть. Дикое, животное желание цепляться за жизнь, не ради победы, не ради славы, а просто чтобы не быть сломленной. Чтобы не дать им удовольствия увидеть мою полную капитуляцию. Поезд продолжал свой неумолимый ход, унося нас прочь от всего знакомого, вглубь чуждого, золочёного ада. И вместе с ним, меж холодных металлических стен вагона, мчалось наше сопротивление – ещё не сломленное, но истончённое до предела, едва мерцающее, как искра в угольной шахте, грозящей вот-вот погаснуть под давлением надвигающейся тьмы. Мы были на пути к Голодным Играм, и каждый удар колёс возвещал о начале нашей битвы не только за жизнь, но и за крохи собственного достоинства.

***

Поезд уносил нас всё дальше от того, что когда-то казалось домом, от запаха угольной пыли и тепла живого огня, от всех тех хрупких надежд, которые таяли на глазах. Монотонный гул колёс был единственным звуком, заглушающим стук моего сердца и шёпот страха. Я сидела рядом с Малфоем на жёстком, холодном сиденье, но между нами лежала тишина, которая давила сильнее любой физической боли. Внутри меня бушевал шторм – ураган отчаяния, гнева и ужаса, – который я не могла выплеснуть; нельзя было, не здесь, не сейчас. Любая внешняя эмоция была бы признанием слабости, а Капитолий жадно покупал её, выставляя на показ, как трофей. Что я потеряла? Всё. Семью, безопасность, то короткое, тяжёлое детство, которое было мне отпущено, и даже веру в хоть какую-то справедливость. Теперь оставался только холод стали вокруг, пронизывающий до костей, и въедливый, синтетический запах химических чистящих средств, которыми был пропитан этот вагон, заглушающий даже отголоски родного Дистрикта. Они отняли у меня право на слёзы – это слабость, которую Капитолий жадно покупает, превращая человеческое горе в своё развлечение. И вдруг, в этом нарастающем вакууме боли, меня пронзила странная, неожиданная жалость к Малфою. Не как к врагу – сейчас он не был им, – а как к ещё одному человеку, который, по-видимому, так же сломлен и заперт в клетке чужой, безжалостной власти. Его бледное, заострённое лицо, обычно полное надменности, теперь было лишь маской глубокой, почти животной усталости. Даже его волосы, эта платиновая корона его превосходства, казались потускневшими, лишенными привычного лоска. В голове мелькали воспоминания, как осколки разбитого зеркала. Мама... Её лицо, вечно испачканные угольной пылью руки, усталые, но любящие глаза. Она умерла. Не осталось ни её голоса, ни тепла её руки, чтобы удержать меня на краю этой пропасти. Только холод в сердце и обжигающая пустота в душе. Её образ всплывал в памяти — светлый, нежный, такой хрупкий, затерянный в тенях Капитолия, который её и погубил. Я закрывала глаза, пытаясь взять этот свет с собой, ухватиться за него, как за последний луч надежды, но оставалась лишь обволакивающая, беспросветная тьма. От этой мысли всё внутри сжималось, выворачивалось наизнанку – её больше нет. И меня никто не ждёт. Никто не будет скучать, никто не будет оплакивать в этом равнодушном мире. Я осталась одна, одна в мире, где власть диктует свои правила насилием и страхом, а выживание – единственная валюта. Гордость, которую я когда-то хранила, казалась бесполезной броней, когда всё рушится под ногами, когда сам фундамент твоей жизни превращается в прах. Я смотрела на Малфоя, который сидел неподвижно, уставившись в металлическую стену, и видела в нём отражение своей собственной слабости и боли. Его глаза, когда он на мгновение их открыл, тоже несли груз потери и молчаливого, загнанного отчаяния. Мы были двое заложников, сломленных одинаковой, всепоглощающей жестокостью, только разными путями. Но даже в этой кромешной темноте, в самом её сердце, что-то неугасимо дёргалось внутри меня. Это был не пламя, не яркий огонь, а скорее тлеющий уголёк глубоко в шахте моей души, который отказывался погаснуть. Будто дикий, инстинктивный зов к сопротивлению, шепчущий: нет, ещё не конец. Если я позволю отчаянию поглотить себя, если дам им сломить свой дух, – значит, проиграла не только Капитолию, но и самой себе, своей последней искре человечности. Если сдамся – тьма поглотит навсегда, и я стану лишь ещё одним призраком, блуждающим по их коридорам. Пока поезд стучал по рельсам, унося нас к неизвестности, я делала выбор. Мой выбор. Глубоко внутри себя, сквозь панику и горечь, я шептала это слово, словно заклинание: выжить. Сохранить власть над собой. Бороться, даже если вокруг нет ни одного шанса, даже если эта борьба обречена на поражение. Я не знала правил этой новой, извращённой игры, но собиралась играть. До самого конца.