Часть 2 Все?

Одиннадцатый удар обрушился без предупреждения. Ремень со свистом рассек воздух и впился в плоть чуть ниже предыдущих полос. Боль была не просто жгучей, она была рвущей, белой и острой. Я вскрикнула, не в силах сдержаться, и тут же, сквозь стиснутые зубы, выдохнула: «Одиннадцать.» Двенадцатый. Тринадцатый. Он бил с той же методичной точностью, но теперь каждый удар казался втрое сильнее, втрое глубже. Кожа, уже разгоряченная и поврежденная, отвечала на каждое прикосновение ремня вспышкой чистого, неразбавленного страдания. Каждый удар был четким сообщением, входящим в плоть. Я пыталась дышать через это, как он меня учил — короткий вдох перед ударом, долгий выдох на принятие боли.  - Двенадцать. Тринадцать. Я потеряла счет времени. Существовало только свистящее звук в воздухе, глухой хлопок, впивающийся в сознание, и мой собственный сдавленный голос. - Четырнадцать. К пятнадцатому удару дыхание сбилось, превратившись в прерывистые всхлипы. - Пятнадцать, — выжала я из себя, чувствуя, как по щеке скатывается горячая слеза. Не от страха, а от чистой, нефильтрованной физиологии. Шестнадцатый удар пришелся по самым мягким местам, и мое тело вздрогнуло непроизвольно, пытаясь увернуться от боли, которую невозможно избежать. - Шестнадцать.  Слезы свободно текли по моему лицу, я уже не пыталась их сдержать. Они были частью процесса, таким же естественным, как пот. Семнадцатый. Восемнадцатый. Боль слилась в один сплошной огненный ковер, накинутый на мою спину и бедра. Каждый новый удар лишь менял ее оттенок, делая ярче, невыносимее. - Семнадцать. Восемнадцать. Девятнадцатый был самым жестоким. Он пришелся точно по границе кожи и уже начавших формироваться рубцов от предыдущих ударов. Я закричала, коротко и отчаянно, прежде чем выдавить из себя: - Девятнадцать! Последний, двадцатый, он положил со всей силы. Это был не просто удар, это была точка, финальный аккорд. Ремень впился в меня с такой силой, что тело непроизвольно дернулось вперед. Огненная волна накрыла меня с головой, и на мгновение я перестала что-либо чувствовать, кроме всепоглощающего жжения. В глазах потемнело. Я закричала в подушку, коротко и отчаянно. И затем наступила тишина. Глубокая, звенящая. Нарушенная только моим тяжелым, срывающимся дыханием. - Двадцать, — прошептала я в полную тишину, которая наступила после. Он опустил ремень. Я услышала, как он отходит и кладет его на комод. Потом его шаги вернулись ко мне. Он не заговорил сразу. Сначала его пальцы, нежные теперь, коснулись моих волос, отодвигая влажные пряди от лица. Потом его ладонь легла на мою раскаленную кожу, просто лежала там, принимая жар.  - Ты молодец, — тихо сказал он. — Все позади. Я кивнула, уткнувшись лицом в матрас. Дышать стало легче. Мы молчали несколько минут. Я слушала его ровное дыхание и чувствовала, как боль понемногу отступает, превращаясь из острого ножа в глухую, терпимую пульсацию. - Дима — голос мой был хриплым от слез. - Я здесь. - В пятницу давай еще десяток, заранее. Чтоб к субботе ничего не осталось. Он вздохнул, не убирая руки с моих волос. - Не десять, двадцать. Ремнем. - Двадцать? - Не было сил на удивление, и тем более на возмущение. Дима всегда был предельно честен и математически точен. И если он говорит «двадцать», значит это я где-то, что-то не досчитала. - Ну пять в понедельник за ключи, пять с прошлой недели а… - А десять за истерику по телефону. Помнишь? Снова прилив стыда. Да, помню. Вторник, вечер после тяжелого дня, звонок, долгий и бессмысленный разговор. Я сорвалась и накричала на мать, с ее чрезмерной заботой и глупыми советами. На свою мать, не его. Но какая разница. Я задумалась. Двадцать. После сегодняшних двадцати это казалось целой вечностью. Но завтра четверг, удобный день для восстановления, потом можно продолжить в пятницу и суббота на то, чтобы подготовиться к важному воскресенью. Тяжело вздохнула. Решение тяжелое, но правильное. - Давай сегодня еще десять, — сказала я, сама удивляясь своей твердости.  — Тридцать… это ведь почти моя обычная норма. А в пятницу еще десять и все, свободна. Он замер. Его пальцы перестали перебирать мои волосы. - Ты уверена? Ты и так уже на пределе. - Я уверена. Так нужно Дима. Он помолчал, обдумывая. - Хорошо. Но не сейчас. Небольшой перерыв. Тебе нужно прийти в себя. Его рука скользнула с моей головы на плечо, осторожно, избегая задетой кожи. Это простое, бережное прикосновение значило для меня больше всех слов. Боль была оплатой. А это — награда. Я закрыла глаза, позволяя тишине и его присутствию окутать меня. Впереди был еще десяток, но теперь я знала, что справлюсь. Это была всего лишь боль. А после нее всегда наступал покой.