Часть 7. Наблюдение

Плейлист к этой и всем последующим главам: https://music.yandex.ru/users/hruslovaolesya/playlists/1000?utm_medium=copy_link&ref_id=d206f1ed-b50b-4f34-b0d1-e1f100843a56 Приятного прочтения❤️ __________________________ “Мы, вероятно, не погрешим против истины, если скажем, что, сделавшись постоянной, война перестала быть войной” — Джордж Оруэлл Октябрь, 2001 Последняя неделя тянулась удивительно вяло и медленно. Драко и Гермиона работали в одном кабинете, разделенные метрами пространства и целой пропастью невысказанного после их последнего диалога. Общение свелось к стандартной вежливости и сухим профессиональным репликам. «Передай отчёт», «Проверь эти данные». На столе каждого можно было заметить картонный стаканчик из их, теперь уже общей, кофейни на углу. Они ни разу не пересеклись в ней за это время — Малфой намеренно приходил раньше обычного несколько раз, чтобы поговорить до работы, но она была проворнее. В аврорате всегда рядом с Поттером или в делах, обсуждает что-то с коллегами или убегает подальше. Ситуацию усугубил Кингсли. Расследование не давало никаких подвижек, и в отчаянной попытке сдвинуть его с мёртвой точки, министр ввёл в группу подкрепление. Трое новых авроров вошли в кабинет с видом хозяев. Первым вошел Алекс Кроу, мужчина лет сорока, внушительного роста и телосложения. Короткая чёрная щетина и шрам через всю левую щёку. Только глухой и слепой не знал его по множественным заголовкам послевоенных газет — боец авангарда ордена Феникса. Его взгляд, холодный и оценивающий, сразу нашел Драко. — Малфой, — произнес он, слегка растягивая губы в улыбке. — Консультант. Любопытно. Надеюсь, твои знания тёмных искусств действительно стоят того риска, на который пошло Министерство. Он встретил его взгляд, не моргнув. — Риск всегда пропорционален результату, Кроу. Если вы здесь, значит, прежние методы не сработали. Вслед за ним появился Логан Флетчер, лет тридцати с небольшим, русоволосый и худощавый. Эксперт по артефактам и вообще довольно специфичная, замкнутая личность. Когда-то именно он выпотрошил поместья пожирателей в поисках запрещенных материалов или реликвий. Он уже успел пройтись взглядом по полкам, и на его лице отражалась смесь снисходительности и какого-то нездорового азарта. Его внимание привлекла Гермиона, склонившаяся над схемой ритуала. — Мисс Грейнджер, — обратился он к ней, игнорируя остальных. — Ваша алхимическая теория... впечатляет. Но не кажется ли вам, что она излишне сложна для уличного убийцы? Возможно, вы ищете гения там, где работал просто психопат? Она подняла голову. Малфой увидел, как напряглась ее шея. Их взгляды на секунду встретились, и в ее глазах он прочитал усталое раздражение. Но прежде, чем он успел что-то сказать, она отвела глаза и холодно ответила аврору: — Простота часто оказывается иллюзией, мистер Флетчер. Особенно когда имеешь дело с ритуалами. Последней вошла Сара Хоук, женщина лет тридцати пяти, мракоборец. Светловолосая, с собранными в тугой узел волосами и пронзительным взглядом. — Прекрасная дискуссия, — её голос, ровный и властный, разрезал воздух. — Но пока вы строите теории, убийца гуляет на свободе. Мистер Поттер, — она повернулась к Гарри, даже не взглянув на других, — ваши люди три недели топчутся на месте. Мы начинаем с чистого листа. Все протоколы допросов должны быть на моём столе через час. Гарри, сжав кулаки под столом, кивнул. Его авторитет таял на глазах. Малфой, чувствуя нарастающее раздражение, вставил, обращаясь ко всем и к Хоук особенно: — Прежде чем отбрасывать наработки, стоит учесть, что у нас уже есть совпадения по компонентам и магическому почерку. Игнорировать их значит сознательно затягивать расследование. Кроу фыркнул. — Магический почерк. Удобная версия, когда нет реальных улик. Взгляд Драко снова непроизвольно метнулся к Грейнджер, ища хоть какой-то признак поддержки. На этот раз она упорно смотрела в свои бумаги, будто ряды знакомых уже цифр были самым интересным зрелищем. Ее пальцы стучали по поверхности стола. Игнорирование оказалось гораздо больнее. Сара скользнула взглядом по ним обоим, уловив напряжение. — Личные конфликты оставьте за дверью, — холодно бросила она. — Здесь нужны результаты, а не выяснения отношений. Флетчер, займитесь описью изъятых артефактов на предмет похожих механизмов действия. Алекс, проверь места преступлений на следы проклятий. Старая команда, — она намеренно использовала это слово, подчеркивая их неопытность, — предоставит нам всю имеющуюся информацию. Да, ведь? Она развернулась и вышла, даже не дождавшись ответа. Кроу и Флетчер последовали за ней, бросив на прощание лишь короткие взгляды. В кабинете воцарилась тягостная тишина. Драко смотрел на Гермиону, но она продолжала изучать свои бумаги, не позволяя себе и взгляда. Рабочий день выдохся, оставив после себя не просто усталость, а ощущение провала. Новые авроры методично перемалывали все наработанные версии. Их скепсис был заразителен. Малфой сидел за своим столом, и его ум, отточенный годами выживания, холодно выстраивал цепь. Факт первый: расхождение в показаниях об аптеке. Она сказала, что не заходила, но экстракт шелкоцвета у неё появился. Факт второй: забывчивость. Папка с отчетом, день ливня. Для Грейнджер, с её фотографической памятью, это нонсенс. Факт третий: её флирт. Слишком резкий переход. Мысли вели его к решению. Нужны были данные. Наблюдение. Драко начал на следующий день, оправдывая все тактикой. Он знал её адрес. Знал, что она предпочитает прогулку аппарации. Подождав десять минут после её ухода, он следовал за ней параллельными улицами, используя витрины магазинов как зеркала. Он видел, как она разглядывала букеты в цветочном и новую пекарню. Однажды, переходя улицу, она резко поправила браслет на запястье, и её взгляд на секунду метнулся через плечо, прямо в отражение в витрине, где стоял он. Их взгляды встретились на стекле. Она не выдала удивления, лишь её губы сжались, а взгляд стал острее. Она знала, но ни разу не спрашивала. Она просто ускорила шаг. В четверг он последовал за ней до самого дома, держась в тени деревьев. Она не пошла внутрь. Она свернула в маленький сквер. Тот самый, где нашли Кассандру Блэр. Холодок пробежал по его спине. Все очарование пустынного парка, шума листвы под ногами и гула машин вдали пропадает, когда вспоминаешь — полтора месяца назад именно тут, метрах в десяти, ты осматривал очередной труп. Он замер у ворот, наблюдая. Грейнджер сидела на скамейке, и в её позе не было ни намёка на собранность. Она была сгорблена, волосы небрежно распущены по плечам. Книга лежала рядом, точно забытая. Она смотрела перед собой без каких-либо эмоций. Сначала показалось, будто она просто думает или наслаждается природой, но время шло, а лицо отражала все то же безразличие. Не просто усталость, а нечто на грани опустошения. Дрожь в пальцах Малфой заметил не сразу. Лишь когда она сжала их в кулаки, хотя дрожь только усилилась. Она подняла голову, будто надеялась получить ответ свыше. Поток ветра бессовестно развивал кудри, и в темноте это делало всю картину еще печальнее. Он увидел шевеление губ, но слова не долетали до него, теряясь в сумраке. — Нет, — голос Гермионы дрогнул, вырываясь сдавленным криком. — Довольно. Пожалуйста, довольно. Ее рука снова дернулась, на этот раз с силой сжимая пряди на висках. Дрожь пошла по всему корпусу. И мир взорвался. Воздух вокруг Грейнджер словно собрал огромный запас электричества, заставив волосы встать дыбом. Уже опавшая листва взметнулась вверх, закрутившись в бешеном вихре. Фонарь над её скамейкой с треском погас, и его стекло лопнуло, осыпаясь мелкими осколками. Раздался оглушительный хруст: огромная ветка на старом дубе треснула и с грохотом рухнула на землю. Это был неконтролируемый выброс чистой, дикой магии. Силы, которой она не могла управлять. Магглы. Шум. Драко действовал на инстинктах. Его палочка оказалась в руке быстрее мысли. — Репелло Инимикум! — его голос прозвучал резко. Невидимый купол накрыл скамейку, поглощая звук и свет всплеска. — Мэнтем Аверте! — он послал второе заклинание, создавая вокруг парка незримый барьер, который бы отворачивал случайных прохожих. Он подбежал к Гермионе, преодолевая сопротивление её же магии, которая билась о его щит. Она стояла на коленях перед скамейкой, вся в пыли и осколках, её грудь судорожно вздымалась, а из глаз текли беззвучные слёзы. Она смотрела на свои руки с таким ужасом, будто они принадлежали другому человеку. Дыхание было настолько рваным и поверхностным, что казалось - она задыхается. Малфой опустился перед ней, стараясь не касаться. Он лишь отгораживал ее от остального мира. — Я не... я не хотела... — почти беззвучный шепот, скорее просто движения губ. — Я… не могу… контроль… Оно само, я не … не получилось. — Всё в порядке, — он старался говорить как можно спокойнее. — Никто не видел. Никто не пострадал. Она покачала головой, рыдая уже по-настоящему. — Ты не понимаешь! Оно требует выхода! А я... я не понимаю, как бороться! Грейнджер выглядела в тот момент абсолютно беззащитной, хрупкой, загнанной. Дрожащие плечи, подтеки от слез и размазанная тушь на щеках, растрепанные волосы. Вся паранойя, все подозрения рассыпались в прах: как можно было даже подумать о ней что-то плохое. — Гермиона, — Малфой впервые назвал её по имени. Он осторожно, давая ей время отпрянуть, положил свою руку поверх её сжатых кулаков. Её пальцы были ледяными. — Я помогу тебе. Мы разберемся, мы справимся. Она подняла на него заплаканные глаза, и в них, сквозь панику, пробилось что-то новое — не доверие ещё, но слабая, отчаянная надежда. Взорвавшаяся листва медленно оседала вокруг них внутри защитного купола. Трещина на дереве зияла, как рана. И посреди этого хаоса, созданного её силой и его защитой, они сидели на коленях друг напротив друга, и хрупкий мост через пропасть между ними, наконец, был переброшен. Ее слова оборвались. Рыдания вырвались наружу — сухие, надрывные, без слез. Драко ловил каждый ее всхлип, просто сидя рядом и слушая. — Не получилось, — она выдавила это с горькой усмешкой, глядя на свои пальцы. — Ничего не получается. Уже давно. Гермиона грубо провела костяшками по щекам, оставляя грязные полосы. — Я не могу спать. Не могу есть. Не могу... думать. Я читаю одну строчку десять раз и не понимаю. Я... — ее дыхание снова стало сбиваться. — Я забываю слова. Простые слова! И все время этот шепот! Она вцепилась в виски, опять сжалась. — Какой шепот? — голос Малфоя оставался ровным, их общей точкой опоры. Он не двигался, его рука все так же лежала на ее сжатых кулаках. — Везде. — ее глаза метнулись, невидящие, — Говорит... Он говорит... Что я могу это сделать. Что я должна это сделать. Грейнджер посмотрела на него, и в ее взгляде был нескрываемый, первобытный страх. — Боюсь заснуть. Просыпаюсь и не помню ничего, — она продолжала плакать. — Не знаю, что делаю, когда меня нет. Ее тело затряслось в новой волне истощения. Не рыдания, а лишь мелкая, неконтролируемая дрожь. Все защитные слои были содраны. Осталась голая, сломанная правда. — Не справлюсь, — выдохнула она, и это прозвучало как приговор. — Сломаюсь. И тогда... оно выйдет. Убьет меня. Ее ледяные пальцы вдруг сжали его руку, цепляясь с отчаянной силой. Драко не стал ничего говорить. Не стал обещать. Он медленно высвободил свою руку из ее хватки. Замер на секунду, давая ей выбор. Она не отпрянула. Он просто обнял ее. Притянул к себе ее хрупкое, дрожащее тело. Она замерла, затем обмякла вся, уткнувшись лицом в его плечо. Тихие, бесконечные слезы потекли по ткани его мантии. Она не обнимала его в ответ — ее руки безвольно повисли. Но она позволяла. Позволяла ему быть стеной. Позволяла себе, наконец, перестать держаться. Он гладил ее по волосам, по спине. Молчал. Под его ладонью она казалась такой маленькой. Он смотрел поверх ее головы на сломанную ветвь, на свой дрожащий щит. Видел мощь. Видел разрушение. И цену. И в этот раз, когда она снова позволила себе быть уязвленной рядом с ним, он уже не сможет остаться в стороне. Ее боль и тогда выглядела жутко, но сейчас… Сейчас, когда он увидел человека, а не фон, не героя? — Я не дам тебе упасть, — тихо сказал он в ее волосы. Не обещание. Пока. Она не ответила. Просто плакала. А он держал ее. В разгромленном парке, под куполом из магии, в полной тишине, нарушаемой лишь сдавленными всхлипами.

***

На утро у кофейни царила редкая для Лондона тишина. Гермиона ждала его, прислонившись к стене. После вчерашнего она выглядела слишком собранной — волосы убраны в гладкий пучок, легкий макияж, строгий костюм. Лишь слабое покраснение глаз напоминало тяжелую ночь, а в ясных глазах плавала тень вчерашней бури. — Сегодня я, — сказала она мягко, доставая свою карту. В голосе не было вызова, только усталая решимость. И, пожалуй, в этот момент Малфой был готов пойти на уступки. Пока бариста готовил напитки, у нее из кошелька выскользнула пожелтевшая маггловская фотография. Драко мельком увидел улыбающуюся девочку-подростка с растрепанными кудрями, зажатую в объятиях двух взрослых. Обычные люди. Счастливые. Пальцы Грейнджер дрогнули. Она провела по лицам на снимке — нежно, почти с благоговением, словно пытаясь стереть пыль времени. Затем бережно спрятала фотографию обратно, щелкнув застежкой. Воздух наполнился безмолвной болью. Он знал. Все знали. Когда она протянула ему стаканчик с американо, их пальцы не соприкоснулись. Но в утренней тишине, в запахе кофе и ванили, повисло новое понимание. Ее демонов было куда больше, чем он предполагал. И самые страшные из них были тишиной в доме, где больше не звучал смех. Она взяла свой латте, и на мгновение его губы озарила слабая улыбка.

***

Три дня они выстраивали шаткое перемирие. Встречи по утрам, короткие обсуждения дел, осторожное избегание любых личных тем. В тот день они третий час подряд сверяли описи изъятых Логаном артефактов, и воздух в кабинете сперся от пыли пергаментов и усталости. Гермиона, не отрываясь от своей папки, протянула ему лист с пометкой. — Сверишь с выпиской из Гринготтса? В цифрах есть нестыковка. Голос её был ровным, рабочим. Именно это обыденное спокойствие и стало последней каплей. Усталость, бессилие и знакомая, едкая злоба нахлынули разом. —Сделаю потом. Не видишь, я занят, Грейнджер? — его голос прозвучал резко, с той самой ядовитой ноткой, которую он изгонял из себя месяцами. — Или просто тебе хочется все и сразу? Малфой не смотрел на неё, уставившись в свой отчёт, но краем глаза увидел, как она замерла. Рутина рухнула в одно мгновение. И тут же, с леденящей ясностью, до него дошло. Что он только что сказал. Каким тоном. Драко резко поднял на неё взгляд, готовый к ответному уколу, к обвинениям. Но Гермиона просто медленно опустила лист на стол. Её лицо стало пустым. Молча, она достала из кармана мантии ярко-алую закладку, тот самый подарок. Положила её ровно посередине его столешницы. Все так же молча перекинула свою сумку через плечо. Затем развернулась и вышла. Её уходящая спина была криком в тишине. Драко смотрел на алый прямоугольник на заляпанном чернилами столе. Стыд накатил позже. Сначала было другое — холодное понимание, что он только что собственными руками разгромил хрупкий мост, который они с таким трудом наводили все эти дни.

***

Глубокой ночью, когда Малфой уже гасил свет в гостиной, раздался резкий, настойчивый стук. Не ждущий гостей, он с палочкой наготове распахнул дверь и увидел на пороге Гарри Поттера. Тот стоял без мантии, в помятой рубашке и привычным гнездом на голове. — Пусти, — бросил тот, не дожидаясь приглашения, и шагнул внутрь, оглядывая чистоту прихожей с видом человека, которого тошнит от всего этого порядка. Драко молча закрыл дверь, чувствуя, как по спине бегут знакомые мурашки старой вражды. Всегда он появляется, чтобы напомнить, кто я есть. — Что тебе нужно, Поттер? Социальный визит в столь поздний час? — Я здесь, потому что она, как дура, таскает с собой твой подарок, — Гарри выдохнул, проводя рукой по лицу. Его голос был низким и жестким. — И потому что я видел, во что она превращается, когда её некому остановить. Я не доверяю тебе, Малфой. Ни на секунду. Твоя кровь, твоя история... всё кричит о том, что ты последний, кому можно оставить её безопасность. Он сделал шаг вперед, и его глаза горели зеленым огнем в полумраке. — Но я, чёрт возьми, верю её инстинктам. А она... она почему-то доверяет тебе. И я пришел сказать тебе одно: если ты играешь, если вдруг предашь её… — Поттер на мгновение замолчал, давая тишине осесть на плечах. — Ты не найдешь места, где можно будет спрятаться от меня. Ни в этом мире, ни в любом другом. Он развернулся и вышел, хлопнув дверью. Малфой остался стоять посреди гостиной. Слова начальника… соперника? Висели в воздухе, ядовитые и неоспоримые. Не угроза ранила. А другое. Простая правда: она ему верит. Та самая женщина, которая видела его худшим, которая имеет все причины ненавидеть. Она, в своем отчаянном инстинкте выживания, протянула ему руку. И что он сделал? Он вел себя как мальчишка, который так боится снова обжечься, что готов взрывать все мосты сам. Который прячет страх за колкостями, а растерянность за подозрительностью. Он вспомнил, как она плакала у него на плече в парке, беззащитная и сломленная. А потом — как старательно она собирала свою маску обратно, как пыталась вернуть хоть каплю тепла в их общение. И он... он разрушил это. Потому что не знал, как с этим быть — с этой странной смесью ответственности, болезненного влечения и щемящей жалости, которую он к ней чувствовал. Что он вообще к ней чувствует? Это не было ненавистью. Не было и простой симпатией. Это было что-то сложное и неудобное, сплетенное из восхищения ее силой и ужаса перед ее уязвимостью, из желания защитить и страха причинить боль. А теперь... теперь надо было что-то делать. Извиняться. Слова застревали в горле комом. «Прости» казалось слишком мелким и ничего не значащим. Цветы? Дурацкая идея. Объяснения? Они всегда заводили их в тупик. Он медленно опустился в кресло, чувствуя, как стены квартиры начинают давить. Он был недостоин ни её подсознательного доверия, ни осознанного выбора. Просить прощения было бесполезно. Единственным извинением могло быть только действие.

***

«Дырявый котёл» был полупуст в этот вечер. Малфой сидел один на угловом диванчике, пальцы медленно вращали пустой бокал. Он пришёл на час раньше, просто чтобы привыкнуть к обстановке. И теперь ждал. Он послал сову с коротким и крайне неуклюжим текстом: «Нужно поговорить. Без работы. Дырявый котёл, восемь». Ни извинений, ни объяснений. Просто место и время. Теперь он смотрел на вход, глупо надеясь и одновременно готовясь к тому, что она проигнорирует его вызов. Он никогда не был силён в словах. И эта неуверенность грызла его изнутри. Когда дверь открылась, впуская вечерний воздух и её силуэт, что-то в его груди резко сжалось от нового приступа паники. Теперь нужно было говорить. Она подошла к столику, сняла мантию. Лицо было уставшим, но нейтральным. — Я не была уверена, что приду, — сказала она, садясь напротив. — Я был уверен, что ты не придёшь, — честно признался он. Малфой открыл бутылку вина на столе, разлил по бокалам. Грейнджер лишь наблюдала, не говоря ни слова. Тишина повисла тяжёлым покрывалом. — Спасибо, — начал он. — Что пришла. Я хотел... мне нужно было сказать. О том, что произошло… — Если ты снова скажешь, что вёл себя как мудак, я развернусь и уйду, — в голосе, кроме сквозившего раздражения, ему показались ироничные и даже веселые нотки. — Я устала от очевидного, Малфой. Он замолчал, почувствовав, как почва уходит из-под ног. Все его заготовленные, хоть и корявые, фразы оказались бесполезны. — Я не знаю, как это делать, — выдохнул он, глядя на вино в своём бокале. — Извиняться. Говорить... это. Меня не учили. Она не ответила, просто смотрела на него, и под этим взглядом он чувствовал себя абсолютно голым. — Когда я это сказал... это было не потому, что я так думаю. Это был... — он искал слово, — выброс. И это непозволительно. Он рискнул поднять на неё взгляд. Она не уходила. Она слушала и, казалась, анализировала его, как ребус. — Почему? — спросила Гермиона тихо. — Почему твои слова всегда находят меня, Малфой? Даже сейчас? Он не нашёлся с ответом. Первый бокал вина исчез в тягостной тишине. С началом второго что-то сдвинулось. Разговор всё ещё был осторожным, но уже не таким натянутым. Они говорили о работе, о бестолковости новых авроров, о чём-то отстранённом. И вот, доливая ему третью порцию, Грейнджер вдруг спросила тихо, но чётко: — Ты ненавидишь её? Метку. Вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный. Малфой замер, его пальцы инстинктивно сжались, будто прикрывая клеймо на руке. — Ненавидеть? — он хрипло рассмеялся. — Нет. Это как ненавидеть собственную тень. Бесполезно. Она просто... есть. Постоянное напоминание. О том, кем я был. И о том, что это навсегда. Он крутил бокал в руке, рассматривая в бордовой жидкости нечто. — А ты? — перевёл он взгляд на неё. — Ненавидишь свой шрам? Гермиона не ответила сразу. Она провела пальцем по краю бокала. — Я пытаюсь его не замечать. Но иногда... просыпаюсь и чувствую, будто он горит. Будто это вчера случилось. В её голосе не было жалости к себе. Только принятие. Напряжение между ними стало другим: не тягостным, а скорее... общим. Грузом, который они несли порознь, но сейчас, в полумраке бара, положили на стол между собой. Четвертый бокал вина сделал свое дело. Драко откинулся на спинку стула, уже не анализируя каждое слово, а просто слушая, как Гермиона с горящими глазами разбирает очередную алхимическую теорию. Её жесты стали шире, кудри выбились из некогда идеальной причёски. Он ловил себя на том, что следит не за смыслом, а за игрой свечного света на её коже, за выразительным изгибом бровей. Гермиона только что послала его за вторым раундом, заявив, что её вино оскорбительно тёплое. Возвращаясь с обновленным напитком, Драко поймал её взгляд — тёплый, оценивающий, полный нескрываемого интереса. Она смотрела на него не как на коллегу, а как на мужчину. И он, чёрт побери, чувствовал это каждой клеткой. Именно в этот момент его взгляд скользнул по залу и наткнулся на знакомый силуэт. Блейз. Стоял у бара, с бокалом в руке, и смотрел прямо на них. Не просто смотрел — изучал. Его взгляд был тяжёлым, оценивающим, словно он рассматривал экспонат. На его лице застыла не маска дружеской усмешки, а откровенное, почти клиническое наблюдение. Их взгляды встретились. Никто не кивнул, не улыбнулся. Он медленно поднял виски в его сторону в немом тосте, его глаза ясно говорили: «Я всё вижу. И ты знаешь, что я вижу». Драко почувствовал, как по спине пробежал холодок. Они закончили обсуждение, Гермиона ушла, сославшись на усталость. Драко собрался было последовать её примеру, когда к его столику подсел Забини. — Не трудись делать вид, что не видел меня, — Блейз поставил на стол свой напиток. Его голос был ровным, но в глазах плавала знакомая издёвка, лишённая, впрочем, злобы. — Я делаю вид, что не вижу много чего, Забини. Включая твой отвратительный вкус в галстуках, — парировал Малфой, стараясь, чтобы голос звучал естественно. — О, это вне обсуждения, — тот махнул рукой. — Меня больше интересует твой внезапно проснувшийся интерес к... гриффиндорскому интеллекту. Драко почувствовал, как сжимаются его челюсти. Он не ответил, просто поднял на товарища взгляд, в котором читалось предупреждение. — Расслабься, я не собираюсь читать тебе лекции, — друг отхлебнул виски. — Просто наблюдение. Ты смотришь на неё так, будто пытаешься разгадать ребус, написанный специально для тебя. И, кажется, тебе это нравится. Опасно, Драко. Слишком похоже на правду. Он встал, оставив того наедине с почти полным бокалом и тяжёлым осознанием. Блейз не осуждал его за подозрения. Он предупреждал его о том, что эти поиски превращаются во что-то личное. И самое ужасное было в том, что Драко не мог с этим поспорить.

***

Кабинет Драко был погружён в полумрак, освещённый лишь одной лампой на столе. Теодор вошел без стука, как всегда. Он молча положил на стол потрёпанный фолиант в кожаном переплёте. — Твой заказ, — произнёс он, его тёмные глаза сразу же начали анализировать беспорядок на столе: карты, фотографии жертв, заметки, сделанные рукой Драко. Малфой не отрывал взгляда от карты Лондона, где уже скопилось несколько булавок. — Спасибо, — буркнул он. — Закрой дверь. Теодор не спеша выполнил просьбу, затем подошёл к столу, взяв в руки пустую пачку от сигарет. Он поймал взгляд Драко на фотографии Гермионы, лежавшей поверх отчёта. Драко напрягся. — Это рабочее пространство, Нотт. Не буду же я расследовать дела в кабаке. Ты еще предложи проводить там совещания. — А кто-то проводит, — мягко парировал Теодор. Его взгляд был тяжёлым и знающим. — Слухи ползут, Драко. Не я их начал. Но я, в отличие от других, помню восьмой курс. Помню, как ты таскал ей книги по оккультизму, будто не мог решить спасти её или добить. Помню, как ты возвращался с тех твоих прогулок с таким лицом, будто видел призрака. И теперь... теперь ты смотришь на неё так, будто этот призрак стал для тебя реальнее всех нас. Он резко поднялся, отодвинув стул. — Ты не понимаешь, о чём говоришь. Оно сложнее, чем кажется. — Вот именно, — Теодор не отступал. Его спокойствие было раздражающим. — Оно стало «оно». Не «расследование», не «убийства». Оно. Ты не просто подозреваешь её, Драко. Ты одержим ею. Я видел, как это начиналось тогда. И вижу, как это продолжается сейчас. — А что я должен делать?!— голос Драко дрогнул, срываясь на повышенных тонах. — Игнорировать улики? Делать вид, что не вижу очевидного? — Я не о уликах! — впервые голос Теодора тоже повысился, в нём прозвучала жесткая нота. — Я о том, что ты смотришь на эти улики не как аврор, а как... — он замялся, подбирая слова, — как голодный человек на пир. Ты хочешь, чтобы она оказалась виновной. Потому что иначе придётся признать, что всё это… все твои догадки, твоё внимание, твои бессонные ночи были о чём-то другом. О чём-то, что не имеет отношения к делу. С этими словами Нотт развернулся и вышел, оставив Малфоя в полной тишине. Тот стоял, сжав кулаки, и смотрел на фотографию Гермионы. И самое страшное было в том, что в словах Тео не было ни капли лжи. Он был единственным человеком, который видел его насквозь. И видел ту пропасть, в которую Драко смотрел уже месяц, делая вид, что просто выполняет свою работу.

***

Вечерний свет мягко стелился по кабинету, окрашивая всё в золотистые тона. Малфой дописывал последний отчёт, когда дверь со скрипом открылась, и в комнату впорхнула Джинни с сияющей улыбкой и бумажным пакетом в руках. — А вот и я! С подкреплением! — она весело потрясла пакетом, от которого пахло сладким. — Не смогла пройти мимо новой пекарни, купила тебе эти шоколадные круассаны, о которых ты говорила. Грейнджер, которая как раз собиралась домой, улыбнулась. Искренне, легко. Уизли уселась на край её стола, доставая угощение. — Спасибо, Джин! Как раз голодная. — Не за что! Кстати, представляешь, этот дурацкий комод наконец-то починили! — с энтузиазмом она принялась рассказывать о перипетиях домашнего ремонта, жестикулируя так, что чуть не опрокинула чашку с остатками утреннего чая. Гермиона смеялась, кивала, и в её глазах горел живой, неподдельный интерес. Она казалась на удивление... лёгкой. Полной сил. Именно в этот момент, принимая из рук Джинни круассан, она подняла руку, и рукав её блузки отъехал вверх. Тот самый тёмный браслет, её почти неотъемлемая часть, исчез. Только гладкая кожа да бледная полоска шрама. Драко наблюдал, как его коллега непринуждённо отломила кусочек круассана, продолжая улыбаться. Она действительно цвела — щёки порозовели, глаза сияли, вся её осанка излучала энергию, которой он не видел очень долго. — Ладно, хватит о моих бытовых подвигах, — Джинни лукаво подмигнула. — Признавайся, как твой вечер с Дереком? Я же знаю, ты вчера виделась с ним! Он в восторге, просто таял в трубке! Улыбка Гермионы не исчезла, но стала чуть более собранной. — Всё было прекрасно, Джин. Он... очень милый. — Милый? — Уизли фыркнула. — Это всё, что ты можешь сказать о самом завидном холостяке Министерства? Он же умный, интересный… — Слишком идеальный, — тихо перебила её Гермиона, отряхивая пальцы от крошек. Её взгляд на мгновение стал отсутствующим. — Это было... скучно. Сидеть напротив человека, который должен тебе подходить по всем пунктам, и слушать его ужасные истории. Она встала, поправила складки на платье. — Спасибо за круассан. И за заботу. Но, пожалуйста... хватит с меня свиданий. Джинни что-то тихо сказала ей вслед, но Гермиона уже вышла, оставив в кабинете лёгкий шлейф своих духов. Уизли повернулась и встретилась взглядом с Малфоем. Её улыбка окончательно угасла. — Ты всё слышал, да? — спросила она без предисловий. — Сложно было не услышать, — сухо ответил он, не отрываясь от бумаг. — И что ты об этом думаешь? — в её голосе прозвучал вызов. Драко медленно поднял на неё взгляд. — Я думаю, что Грейнджер невероятно терпеливая, если вы с Поттером до сих пор устраиваете ей эти... цирковые представления. Джинни вспыхнула. — Мы пытаемся помочь! А ты? Что ты для неё сделал, кроме как причинял боль? Он отложил перо, сдерживая себя от ответных колкостей. Срываться еще раз он не хотел. — Я не играю в куклы со взрослой женщиной, Уизли. Может, хватит уже насильно тащить её в сказку? Они смерили друг друга взглядами через всю комнату. Затем Джинни резко встала. — Знаешь, что, Малфой? Иногда я понимаю, почему она тебе доверяет. Ты единственный, кто не пытается делать ее счастливой, а просто принимает. А способен ли он вообще принести кому-то счастье? А Гермионе? Его мозг, отравленный неделями подозрений, немедленно выстроил цепь: она меняется. Становится энергичнее, увереннее. Исчезает старый талисман. Он чувствовал холодный укол страха не за себя, а за неё. Что, если эта перемена — не освобождение, а погружение во что-то необратимое? Что, если её возрождение — лишь предвестник чего-то гораздо более страшного? И тут же, гложущей волной, накатила ревность. Слепая, иррациональная. Кому или чему она обязана этим преображением? Кто или что дало ей эти силы, пока он принимал все ее слезы в парке. Всё это накрывалось тяжёлым, знакомым чувством вины. Потому что единственное, что он мог предложить, — это подозрения и колкости. В то время как в остальном Малфой был бессилен.

***

Апрель, 1998 Ночь в палатке была густой, липкой, как смола, пропитанной запахом влажной земли и страха, который они давно перестали замечать. Тишина давила на уши, прерываемая лишь прерывистым дыханием Гарри, неглубоким, тревожным, даже во сне, и ровным, слишком спокойным храпом Рона, будто он намеренно убегал в царство сновидений от дневного кошмара. Они спали, скинув с себя груз дневных скитаний, а она сидела, скрещенные ноги затекли и онемели под ней, и смотрела на распростертую на полу карту, где их маршрут петлял бессмысленной змеей, упираясь в тупик. Линии дорог расплывались перед глазами, превращаясь в паутину бессмысленных чёрточек, за которой прятался чей-то насмешливый, безликий голос. Где-то там, за пределами этого клочка зачарованного полотна, полыхал весь их мир. Хогвартс, где уже хозяйничали Пожиратели. Дурмстранг, ставший рассадником Тёмных искусств. Беззащитные маггловские поселения, о которых Кингсли в последнем, перехваченном сообщении умолял не думать, ради их же безопасности. Где-то умирали люди, которых она когда-то знала, а они сидели здесь, в каком-то забытом богом лесу, и играли в прятки со смертью, даже не зная, ради чего. Пальцы сами нашли знакомые бусины на запястье. Холодный, отполированный серпентин, гладкие серебряные разделители. Она водила по ним подушечками пальцев, один за другим, словно отсчитывая не секунды, а жизни, которые они уже не смогут спасти. Сириус. Дамблдор. Седрик. Грюм. Тед Тонкс. Ритмичное, монотонное движение. В нём был свой порядок, своя незыблемая математика, не подвластная ни Тёмному Лорду, ни страху, ни этому всепоглощающему чувству потерянности, что съедало её изнутри, оставляя лишь пустую, звенящую скорлупу. Она сжала одну из бусин так, что острый край впился в кожу, обещая маленькую, управляемую боль. Боль была острой, чистой, отвлекающей от хаоса в голове, от навязчивой мысли, что они просто ждут. Ждут, пока их найдут. Ждут, пока Гарри ошибочно примет очередной лесной огонёк за чей-то сигнал и бросится на верную гибель. Ждут, пока Рон снова не взорвётся от бессилия и не уйдёт, на этот раз навсегда. Здесь, в кромешной тьме Уилтшира или где они сейчас были, этот браслет — последний подарок родителей, сделанный до того, как она стёрла себя из их памяти, — был единственным доказательством того, что Гермиона Грейнджер всё ещё существует. Не охотница за смертельными безделушками, не беглянка с окровавленными руками, применявшая Империус и Круциатус, а просто девушка, которая когда-то получила в подарок украшение и теперь цеплялась за него, как утопающий за соломинку, боясь исчезнуть окончательно. Все их страхи, все невысказанные слова, вся тяжесть ответственности, что душила её куда сильнее рук Беллатрисы, всё это впитывал безмолвный холод камня. Он был её единственным исповедником, молчаливым хранителем их обречённого похода. И в звенящей тишине ночи, под аккомпанемент чужого дыхания, ей казалось, что если она перестанет перебирать эти бусины, то палатка, мальчики, последние крохи надежды — всё это рассыплется в пыль, и их поглотит та самая тьма, против которой они так отчаянно, так безнадёжно сражались.