Часть 11. Борьба

Плейлист к этой и всем последующим главам: https://music.yandex.ru/users/hruslovaolesya/playlists/1000?utm_medium=copy_link&ref_id=d206f1ed-b50b-4f34-b0d1-e1f100843a56 Приятного прочтения❤️ __________________________ И разве я не дрожу, чувствуя, что со мной происходит? Разве я не бегу, как в ночном кошмаре, в поисках оружия против себя самого? — Джон Мильтон Ноябрь, 2001 Время неумолимо шло. Чай остывал, за окном почти стих рев машин. В соседних домах зажглись и уже начали гаснуть огоньки в окнах. Они все еще сидели на кухне, замершие в неловком моменте откровения. Гермиона рвано дышала, почти срываясь на плач. Иногда начинала что-то говорить, но сбивалась на паре слов и снова умолкала. В такие мгновения Драко просто подливал ей чай и подталкивал ближе кружку. Она теребила край свитера, то и дело поправляла высокое горло. — Хватит на сегодня. Мы оба устали. — он не врал. Ужасно хотелось докопаться до правды, но физиология была превыше. Клонило в сон, а ей и подавно пора было дать себе несколько часов полноценного отдыха. Гермиона лишь покачала головой, не поднимая глаз. Пальцы ее сжались в кулаки. — Грейнджер. Гермиона. Посмотри на меня. Она замотала головой снова, резче, почти по-детски. Плечи ее содрогнулись, а дыхание снова сорвалось на всхлипы. — Я не могу, — выдохнула она, и голос ее был сиплым, — Я не могу больше, Драко. Он медленно, чтобы не спугнуть, опустился на колени перед стулом, оказавшись с ней на одном уровне. Он не касался ее, просто был рядом, в зоне досягаемости. — Не можешь что? — спросил тихо, но в его тоне не было настойчивости. Было разрешение. И это стало последней каплей. Ее разум сломалась. Она съежилась, обхватив себя за плечи, и ее начало трясти с такой силой, что зубы выстукивали дробь. Слова полились из нее — неупорядоченные, рваные, выворачивающие душу наизнанку: — Это как… как жажда. Не воды. Магии. — она говорила, уставившись в пространство перед собой, ее глаза были пусты и огромны от ужаса. — Сначала просто… фоновый шум. Потом нарастает. Словно тебя поместили в пустыню и заставили дышать песком. Все внутри сохнет, горит. Ты задыхаешься без этого. — она все же сделала один крупный глоток уже холодного чая и закашлялась. — И что происходит потом? — главное было не спугнуть. Ему можно доверять, он ведь не раз это доказывал. Не давить. Просто слушать. Она сдавила виски пальцами, зажмурилась. — Потом… провал. А после… после… — ее голос сорвался в шепот, — После наступает тишина. И сила. Мерлин, какая сила. Ты чувствуешь себя богом. Целым. Таким… наполненным. Пока снова не начнется этот… этот песок в горле. Она замолчала, и из нее наконец вырвались наружу рыдания. Обычная, человеческая истерика. Живая. Она сильнее стискивала рукава свитера, ткань штанов на коленях. Размазывала следы туши по щекам и плакала. Ладони Драко лежали у нее на бедрах, и иногда она хваталась за них. Не убирала, не двигала. Лишь цеплялась. — А сейчас… Это проклятие… Я думала, что я… что это другое. А я … — она снова зашлась в слезах, — Я убийца! В голове Малфоя все перекрутилось. Долг, вина, мораль, закон — это отступало на второй план, пока перед ним сидела Грейнджер. Пока его руки удерживали ее в реальности. Пока ее завиток волос щекотал его лоб, покачиваясь в такт всхлипам. В его голове вспыхнули воспоминания. Недавние. И очень старые. Война. Малфой-мэнор. Страх в глазах матери. Страх в его собственных глазах, когда Темный Лорд приказал ему сделать то, что он не мог. То, что он не хотел. Его тело, его магия, его имя — все было инструментом в чужих руках. Он помнил это отчаяние. Это чувство, когда ты не принадлежишь себе. Когда ты вынужден делать то, что противно самой твоей сути. Он вспомнил, как каждую ночь просыпался в холодном поту, чувствуя себя грязным, запятнанным, но не имеющим возможности что-либо изменить. Вспомнил, как дрожал, когда должен был поднять палочку на Астрономической Башне, как молил небо, чтобы кто-нибудь остановил его. Хоть кто-нибудь. — Ты тоже жертва, Грейнджер. Неужели ты не понимаешь? Ты… ты не монстр. — он провел рукой по ее волосам, чувствуя мягкость каждой кудряшки. Его слова, сказанные с такой абсолютной убежденностью, пробили новую брешь в ее броне. Гермиона медленно подняла голову, ее глаза, красные и опухшие, встретились с его взглядом. – Но я убиваю, – выдохнула она. – Мои руки… они… – Твои руки держат палочку, которая защищает, – твердо сказал он, – Твои руки спасали мир. Твои руки… они не орудие убийства. Это проклятие. Оно использует тебя. Оно питается тобой. Оно разрушает тебя. И ты… ты страдаешь от этого больше всех. Ему было все равно, что она подумает. Его разум кричал “защити”. Защити это хрупкое существо, которое сейчас рассыпается на его глазах. Его прежние границы, моральные принципы аврората — все это рухнуло, как карточный домик. Он видел не преступника, не подозреваемую, не проблему, которую нужно решить по уставу. Он видел человека, которого хотел спасти. Он осторожно протянул руку. Ему было неловко. Драко Малфой не утешал. Он не прикасался к людям, если это не было необходимо. Но сейчас… Его пальцы снова коснулись ее взъерошенных каштановых волос, слегка отводя их от лица. Его прикосновение было легким, почти невесомым, но он постарался вложить в него всю свою поддержку. Гермиона вздрогнула. Потом он провел ладонью по ее щеке, вытирая слезы, и задержал руку на ее затылке, легко надавливая. — Ты не одна, — сказал он, и его голос был почти шепотом, — Слышишь меня, Грейнджер? Ты, черт возьми, не одна. Ее взгляд, полный ужаса, постепенно сменился на удивление, а потом – на нечто невыразимое, Что-то вроде потерянной надежды. Он видел, как она пыталась найти подвох, пыталась понять его мотивы. Она больше не могла говорить. Просто смотрела на него, ее дыхание постепенно выравнивалось. И в этот момент, в тишине, нарушаемой лишь ее прерывистыми вдохами, Драко окончательно понял: Гермиона Грейнджер больше не была его делом. Она была его. Он был на ее стороне. Против всего мира, если потребуется. И Азкабан, и разрушенная карьера, и гнев Поттера – все это казалось ничтожным. Он был готов гореть за нее. Лишь бы только этот ужас в ее глазах больше никогда не появлялся. Истерика отступила, оставив после себя лишь опустошение. Гермиона сидела, съежившись, ее тело едва заметно дрожало от пережитого. Слезы высохли на лице, оставив соленые дорожки. Она была настолько измотана, что казалось, не может пошевелить и пальцем. Драко все еще стоял на коленях перед ней. Его рука оставалась на ее затылке, ее тепло проникало сквозь волосы к коже, было необычно, странно, но… не отталкивающе. Он встал, его движения были неожиданно тихими для обычно резкой манеры. Она подняла глаза, наблюдая, как он пересекает комнату. Его взгляд остановился на старом, тяжелом пледе, небрежно брошенном на спинке одного из диванов. Он вернулся, держа тот в руках — мягкое, нежно-кремовое покрывало выглядело очень теплым. Малфой остановился рядом с ней так, чтобы не нависать, но и не отдаляться. Он развернул плед, его край коснулся пола, скользнул по щиколотке и опустился на женские плечи. Грейнджер прижала руки к груди, обнимая себя сквозь плед, как будто пытаясь удержать этот внезапный покой. Драко не двигался. Он оставался рядом, его взгляд был прикован к ее затылку, затем к ее лицу, все еще влажному от слез. Ему не нужны были слова. Слова уже были сказаны, и они висели в воздухе тяжелым, нерушимым обещанием. Он медленно, почти нерешительно, протянул руку. Его пальцы коснулись спутанных, влажных от пота и слез волосы. Он нежно, едва касаясь, начал перебирать пряди, отделяя их друг от друга. Это было такое простое, такое интимное движение, что Гермиона замерла. Его пальцы, жесткие, но ловкие, скользили по коже головы, слегка массируя. Он успокаивал не столько ее, сколько самого себя. Она закрыла глаза, просто позволила себе утонуть в этом необычном моменте близости. В комнате повисла тишина, тяжелая и полная невысказанных вещей. Тишина, которая связывала их гораздо крепче, чем любые слова, любые клятвы. Он машинально продолжал поглаживать Гермиону по голове, иногда чуть сильнее прижимая к себе и укутывая в плед. Мыслями Драко ушел куда-то дальше темного пейзажа Лондона за окном. Он думал о прошлом, когда вот так же молча его успокаивала Нарцисса после очередного, особо изощренного урока пыток Круциатусом от тетки Беллатрисы. Он думал о настоящем, в котором, как назло, столкнулось необходимое и желаемое. Возможность раскрыть громкое дело и досрочно окончить свой испытательный срок, получить официальную должность и еще немного реабилитации в глазах общества. Или хотя бы недолго вот так побыть с хрупкой, прижимающейся ближе к его груди Грейнджер. Она окончательно успокоилась, стала размеренно и глубоко дышать, согреваясь. Начала и сама поглаживать Малфоя по спине, выводя пальцами незамысловатые узоры. Когда Гермиона наконец пошевелилась, принимая более удобное положение для шеи, Драко остановился в своих размышлениях. Он не убрал рук, продолжая держать ее. — Грейнджер. — он скорее почувствовал, чем услышал, ее тихое мычание в ответ. Легкая вибрация раздалась где-то в области солнечного сплетения, — Если догадался я, то скоро это сделает и Поттер. Он просто слишком сильно верит в тебя. Нам нужно организовать тебе алиби. Хотя бы на последнее убийство. Она наконец подняла к нему голову, хлопая красными, воспаленными глазами. Несколько раз шмыгнув носом, она отстранилась и поправила выбившиеся пряди. — У тебя есть идеи? Я же точно должна была засветиться где-то в лаборатории. — Это нормально. Ты же там работаешь. Но мы немного исправим остальную часть вечера. — Драко снова положил ладонь ей на плечо, чуть сжимая, — Ты не против еще одной попытки влезть в чужую память, а, Грейнджер? Ее брови резко поползли вверх, и рот слегка приоткрылся в изумлении. — Ты же понимаешь, что это станет заметно при любой проверке специалистом? — Гермиона нахмурилась, заламывая пальцы и продолжая смотреть в глаза. Малфой лишь коротко усмехнулся. — А ты уже отправила себя на суд? Просто так серьезно копаться никто не будет. Да и ты недооцениваешь мотивацию научиться лучше, когда в твоей голове регулярно бывает Темный Лорд. Он взял ее руки в свои. Все еще холодные, но уже не дрожащие. — Я не обещаю идеального результата без единой зацепки. Но мы же постараемся? — он легко коснулся ее щек, стирая следы от прошлых слез. Грейнджер прикрыла на секунду глаза, делая глубокий вдох. Он ощутил, как она быстро напрягла челюсти, сжала губы. Во рту появился мерзкий привкус. Нужно было не только делиться правдой, но и показывать ее. Гермиона следила за тем, как он выудил палочку из кармана. Как она приняла родное положение в пальцах и почти коснулась ее виска. Она избегала его взгляда, глядя куда-то в пространство за его плечом, и все ее тело было одним сплошным напряжением. — Ты уверена, что справишься? — его собственный голос прозвучал чуть хрипло. Вопрос был не в ее умениях, а в ее готовности переступить через саму себя. Она кивнула, коротко и резко, словно отрубая собственные сомнения. Ее брови были чуть нахмурены, лицо сосредоточено. — Начну я, — сказал он, поймав ее взгляд, — Проще подогнать мое под твое потом. Постарайся… не мешать. — Кончик палочки прижался к ее виску, — Легилименс. Его затянуло в хаос ее мыслей. Это было похоже на падение в калейдоскоп — обрывки чувств, запахов, мимолетных образов. Горький вкус пережженого кофе. Давящая тяжесть в груди, когда она смотрела на фотографии жертв. Внезапный, ничем не спровоцированный страх, заставляющий сердце колотиться где-то в горле. И сквозь это — навязчивый, фоновый образ: его светлые волосы, прикосновения, куски фраз. Показалось,будто он влез слишком глубоко, слишком лично. Внутренне, конечно, было приятно видеть себя в ее голове, но сейчас было не до этого. Надо будет потом обучить ее окклюменции. Но сейчас алиби. Он силой воли отсек эти обрывки, заставляя поток памяти течь в нужном направлении. Четверг. Три недели назад. Вечер. Ее сознание послушно откликнулось. Он увидел университет, лабораторию и размытый силуэт Люси Роджерс. Методично заменял интерьер на ее квартиру — беспорядок из книг, немытую кружку на столе, мурчащего Живоглота на коленях. Там она сидела, поджав ноги, и перелистывала страницы голубого блокнота. Не удержался, чтобы нарисовать в ее памяти себя. На той же кухне, в черной водолазке и тоже с чаем. Как сегодня, только мирно. По-дружески. Она будет помнить, что это выдумка. Но пусть хотя бы ложный вечер в ее голове будет теплым. — Довольно, — он разорвал контакт, и ее глаза сфокусировались на нем с трудом, — Теперь ты. Смотри. Он позволил заклинанию работать в обе стороны, впуская ее в свой разум. Чужое сознание обожгло его, как удар током. Он почувствовал, как она натыкается на его собственные, наспех сконструированные образы: он у нее на пороге, они спорят о серпентине, ее перо чертит что-то на пергаменте. Крепко заваренный чай. Он постарался вложить в эти картинки максимум правдоподобия — легкую усталость, профессиональную увлеченность, ни капли лишнего. — Теперь соединяй. — чрезмерно резко приказал он. Было тяжело говорить и поддерживать связь. Она вздохнула, и ее палочка дрогнула в воздухе. — Обливиэйт. И тут что-то пошло не так. Ее сознание, ослабленное и вывернутое наизнанку, словно зацепилось за что-то на поверхности. Вспышка. Покрытый трещинами сосновый стол в подвале Мэнора. Запах крови и сырости, въевшийся в дерево навсегда. И его собственная рука, сжимающая рукоять ножа. В глазах напротив — чистый страх. Широкие зрачки, быстрый взмах, алые капли, тошнота в горле. Видение было коротким, как удар хлыста, и таким же болезненным. Заклинание лопнуло с тихим щелчком. Они стояли, тяжело дыша, не в силах выдержать взгляд друг друга. Воздух звенел от ничем не санкционированной близости. Они не просто обменялись ложью. Они, против воли, коснулись самых незаживших шрамов друг друга. Гермиона отвернулась первой, быстрым движением смахнув что-то с ресниц. Ее плечи были опущены, все еще укрытые светлым пледом. — Готово, — выдавила она. Алиби было создано. Ложь вписана в полотно их памяти. Теперь у них был общий вымышленный вечер, обсуждение алхимии, профессиональный спор. Эрл Грей.

***

Пятая булавка, воткнутая в карту Лондона, алела, как капля свежей крови. Она висела там, бросая вызов каждому, кто на нее смотрел. Команда работала с молчаливой, отточенной слаженностью. Каждый занят своим делом и одновременно одним общим. Флетчер, сгорбленный над столом, заваленным рапортами и отчетами, схематично зарисовывал уже третью или четвертую версия ритуала убийства. В момент очередного обсуждения его накрыло какое-то озарение и, остановившись на полуслове, он засел за бумаги. Его перо скрипело без остановки, выискивая закономерности в грудах листов. — Проверь связи между аптеками и частными целителями, — его голос, хриплый от бессонницы, был тихим. Он говорил это себе под нос, точно мысли. Он даже не смотрел, кому адресовал это, зная, что его подхватят. Поттер, сегодня удивительно бодрый, расхаживал вдоль стены из стороны в сторону. То и дело он оборачивался к карте, уточнял информацию или дорисовывал какие-то линии. — Все жертвы крутились недалеко от маршрутов Гермионы, — его взгляд метнулся на пустующее место по левой стороне стола. — Поэтому пока придерживаемся версии с охотой на ее типаж. — Он показывает нам, что может безнаказанно приближаться. — тут же подхватил рассуждение Кроу, его пальцы летали над разложенными графиками передвижений жертв, — Смотри: здесь, здесь и здесь. Сначала Косой переулок, довольно общее место. Потом парк и дом на соседней улице. Последняя была лаборатория того же университета. — И может поэтому стоит усилить слежку за ее домом? — отвлекся от своих документов Кормак, снова поворачиваясь в сторону коллег, — Ну раз он каждый раз все ближе. Поттер сделал шаг от стены, одергивая низ рубашки. Его взгляд ожесточился, руки были скрещены на груди. — Пока не было ни одной попытки проникнуть. Ни одного знака. Да и защитные поля на ее квартире достаточно сильные, сигнал тревоги. — сейчас в голове Малфоя была почти перманентно защита Гермионы. Вот только зная чуть больше, чем остальные, он хотел укрыть ее от самих авроров. А еще больше следящих чар могли дать еще больше улик, которые ему пришлось бы скрывать. А он не мог делать это бесконечно, оставаясь внутри расследования. Драко, встроившись в этот конвейер, вносил данные в общую схему, связывая ниточки, которые находили другие. Его голова гудела от усталости, веки наливались свинцом. В отражении оконного стекла он видел свое лицо, уже достаточно недовольное от долгого дня. В размытой картинке он был поразительно похож на своего отца. Малфой. Та же запавшая переносица, тот же напряженный изгиб губ. Только у него не было команды. Был холодный, пустой кабинет в Мэноре, где единственным способом решения проблем были шантаж и старый-добрый страх. Мысль заставила его вздрогнуть. Здесь, в этой душной комнате, провал был общим. Малфой задержался в Министерстве допоздна, пытаясь навести порядок в бумагах после урагана, устроенного командой Поттера. Когда он собрался выходить и выглянуть в окно, уже сгущались сумерки, и фонари бросали на мокрый асфальт длинные, расплывчатые тени. У главного входа он увидел прячущуюся по навесом от проливного дождя пару. Гарри стоял, прислонившись спиной к холодной стене, его плечи были безвольно опущены. Руки спрятаны в карманах. Рядом вплотную стояла Джинни, скользнула ладонями под его мантию, обняла за талию и прижалась щекой к его груди. Поттер не шевельнулся, не обнял ее в ответ. Он просто глубоко, с усилием выдохнул, опустив голову ей на плечо. Все его тело, бывшее минутой назад сжатой пружиной, вдруг обмякло, отдавая ей всю свою тяжесть и усталость. Это была не слабость. Это было полное, безоговорочное доверие. Он знал, что она его удержит. Джинни не говорила ни слова. Она просто стояла, держа его, одна рука покоилась у него на спине, другая гладила его мокрые волосы. Она была его якорем, тихой гаванью после шторма. Дождь хлестал по ним, но они казались незыблемым островком посреди бушующей стихии. Губы тихо шевелились в мелком диалоге. Теплота обожгла ладони, и это простое физическое ощущение вызвало внезапный, острый спазм в груди. Он вспомнил званые ужины в Мэноре: безупречную сервировку, изысканные блюда, ледяную вежливость. И полную, абсолютную пустоту за этим. Никто никогда не принес бы ему еду просто так, потому что увидел, что он устал. Еду приносили эльфы. Заботу — никогда. Он видел, как Джинни что-то тихо шептала ему на ухо. Гарри едва заметно кивнул, и тогда она, не размыкая объятий, мягко повернула его и повела дальше от Министерства. Он шел рядом, и с каждым шагом его спина, казалось, выпрямлялась, сбрасывая невидимый груз. Малфой смотрел вслед, пока их фигуры не растворились в серой пелене вечернего тумана. Он остался стоять один под звуками дождя, и внезапно желание возвращаться домой пропало. Там его никто не ждал. И некому было отдать свою усталость, зная, что ее примут, не осудив и не потребовав ничего взамен. И в голове проносились смутные картинки желанного будущего. Он в домашнем халате, крутящаяся перед зеркалом жена в пижаме. Ее распущенные волосы, поверхностная болтовня о планах на день. Запах свежего кофе и выпечки. Детский лепет на фоне. Сын, играющий в пирамидку на полу. Или дочь. Да, лучше дочь. В каком-нибудь чрезмерно пышном розовом платьице и с блестящей игрушкой в руке. Пусть будет сын и дочь. Он постарается стать им отцом. С нужной детям заботой и близостью. И с тем же желанием защищать семью, что была у его родных.

***

Гермиона продолжала работать над заказами на зелья. Последнее время она сильно нарушала сроки, отвлекаясь на личное. Переживания должны быть позади обязанностей. За окном давно стемнело, и лишь теплый свет лампы озарял ее стол. Жидкость в котле равномерно кипела на фоне, таймер на часах монотонно тикал, отмеряя положенные тридцать минут. Она сидела на полу, прислонившись к стене, и вглядывалась в мерцающий экран телефона, зажатого в потной ладони. Гарри. Один короткий контакт в списке. Палец дрожал, зависнув над кнопкой вызова. Она представила его голос — усталый, но всегда готовый помочь. Услышала бы его: «Гермиона? Что случилось?» И тогда всё могло бы рухнуть. Правда, как грязный поток, хлынула бы наружу, смывая всё на своем пути. Но это была бы правда. Та самая, которой их учили дорожить с первого дня в Хогвартсе. Она судорожно выдохнула и убрала палец. Нет. Не позвонит. Слишком лично. Слишком страшно услышать, как в его голосе умрет доверие. Патронус. Быстро и без лишних слов. Она вскинула палочку, услышав тихий хруст в затекшем запястье. — Экспекто Патронум! Из кончика древка вырвалась тусклая, едва видимая дымка. Она извивалась в воздухе, не в силах обрести форму. Не было счастливых воспоминаний. Только тяжесть, давящая на сердце. Только их бледные образы. И его голос, Драко: «Ты не одна. Слышишь меня, Грейнджер?». Она с силой тряхнула головой, рассеивая дымку. Нельзя. Она дала слово. Бумага. Старомодное и привычное письмо. Это даст ей время, позволит взвесить каждое слово. Она подошла к столу, лихорадочно рыская в ящике. Нашла лист плотного пергамента, обмакнула перо в чернила. И замерла. Дорогой Гарри… Что дальше? У меня проблемы? Слишком слабо. Я та убийца, которую мы ищем? Слишком жестоко. Чернила с пера упали на бумагу, расплываясь уродливым фиолетовым пятном. Она скомкала лист и швырнула его через всю комнату. К окну рванулась рыжая сова, испуганно захлопав крыльями. Гермиона схватила другую бумажку, дрожащей рукой нацарапала: «Гарри, нам нужно поговорить. Срочно». Привязала к лапке птицы, поднесла к открытой форточке. Ночной ветерок коснулся ее лица. И снова, как удар кинжала, вспомнилось другое прикосновение. Теплая, тяжелая ладонь Драко на ее затылке. Его пальцы, осторожно распутывающие пряди волос. Нежность, которой в ее жизни не было места с тех пор, как она стала героиней войны. И в его глазах не было осуждения, только та самая, безрассудная решимость, с которой он когда-то воевал на другой стороне, но теперь направил ее на ее защиту. Пока я здесь, ты не будешь сражаться с этим в одиночку. Обещание. Не просьба. Не манипуляция. Констатация факта. Он вступил на этот путь с открытыми глазами, зная, что рискует всем. И она… она дала слово. Сова нетерпеливо ухнула, вырываясь. Гермиона с силой втянула ее обратно, так резко, что птица испуганно вскрикнула. Она сняла сверток с ее лапки, разорвала его в клочья. Предательство. Она металась между двумя его видами. Предать Гарри, скрывая правду? Или предать Малфоя, нарушив данное ему слово и выставив его на растерзание Министерству как сообщника? Предать все его приложенные усилия. Предать все, что он сделал ради нее, хотя не должен был. Она медленно сползла на пол, обхватив голову руками. Из горла вырвался тихий, безнадежный стон. Она была в ловушке. Заперта между долгом, который когда-то был смыслом ее жизни, и свободой, которую ей предложили в обмен на молчание. Свободой от вины? Нет. Свободой бороться. Не на коленях, умоляя о пощаде, а с оружием в руках и единственным союзником, который видел ее настоящую, неприукрашенную, сломленную.

***

Декабрь, 1998 Когда ты восьмой год подряд каждый день видишь определённого человека, пусть невольно, но замечаешь сотни самых разных деталей, начиная любимым предметом и заканчивая количеством веснушек. А если этот человек тебе небезразличен — ты можешь его даже ненавидеть всей душой, презирать каждой клеточкой тела, — ты запоминаешь все эти мелочи, вышиваешь их белой нитью в сознании, красной вспышкой хранишь под веками и фантомом встречаешь во снах. Ты точно знаешь, что одна прядь её волос особенно непослушна: какие бы гламурные чары и маггловские гели для укладки не использовала девушка, та капризно выбивается из общей причёски, невесомо спадает на лицо и всегда возвращается туда же, если попытаться её пригладить. Ты не сомневаешься в том, что она счастлива, даже когда она прикрывает рот ладонью и всеми силами смотрит на страницы учебника, отводит взгляд, прячет румянец и еле заметные ямочки на щеках. Ты точно знаешь, что когда грустно, она сидит на подоконнике со своим потрепанным блокнотом — Мерлин, у него страницы вообще никогда не заканчиваются?! — и меланхолично что-то пишет. Её почерк почему-то отличается от почерков сотен других студентов вокруг. Мелкий, округлый, до смешного правильный и аккуратный, без единой помарки или кляксы, с непропорционально большими петлями и причудливыми закорючками у заглавных букв, почти полным отсутствием полей, будто пергамент стоил не меньше пяти галлеонов за свёрток, и такими яркими точками, что появляется подозрение на желание девушки незаметно проткнуть парту пером. Ты улавливаешь малейшую дрожь голоса, когда она в очередной раз защищает нерадивого друга и после отчитывает его же перед всеми. Знаешь, что она пытается скрыть волнение перед каждым уроком полётов, сжимает древко метлы крепче незаменимой кружки утреннего кофе и неловко поднимается вверх на пару метров, то и дело жмурясь. Можешь с закрытыми глазами сделать её тот самый любимый кофе, без которого она ходит весь день мрачнее Снейпа и смотрит так, будто готова сиюминутно метнуть по меньшей мере три Круциатуса тебе в голову. Да и в её кофе нет ничего сложного — две ложки растворимого порошка из дешёвой маггловской забегаловки, залить кипятком, зачем-то добавить несколько кубиков сахара и щедро посыпать корицей. Кофе и корица у неё, как и страницы в злосчастном голубом блокноте, никогда не заканчиваются. Ты помнишь, что она публично презирает большинство слизеринцев, но пижама у неё изумительного изумрудного цвета с белым кружевом по краю. Ты это помнишь настолько чётко, что можешь в ярчайших деталях и до миллиметра описать модель шорт портному и заказать ещё с дюжину таких же, лишь бы она всегда ходила в них. Ты помнишь это, всего один раз увидев её ночью выходящей из кухни домовиков, когда она пряталась по углам, то и дело оглядывалась, реагируя на каждый шорох картин, и прятала в руках тарелку с апельсиновым мармеладом, который потом украдкой доставала на переменах из плетёной бисерной сумки. Вот и сейчас, войдя в кабинет трансфигурации и едва не поцапавшись с очередным Уизли, Малфой заметил слегка потёртый голубой блокнот на второй парте у окна. И, наверное, всего его великодушия хватило бы только на "Профессор, кто-то с Гриффиндора забыл это" и наигранное придерживание двумя пальцами за обложку. Да, в любой другой ситуации, когда на лицевой части блокнота не красуется белая лилия, а на корешке нет слегка размазанных инициалов "Г.Дж.Г". Он взял блокнот, засовывая его во внутренний карман мантии, попутно кинул что-то Блейзу о плохом самочувствии и вылетел из кабинета. Просто забытая книжонка какой-то грязнокровки, что его так взволновало? Нет, совсем не тот факт, что Грейнджер никогда за восемь лет не оставляла это нигде, кроме свой собственной сумочки, и всячески прятала написанное в нём. Его насторожила не несвойственная гриффиндорке забывчивость и невнимательность и уж точно не её отстранённость последние сутки. Ходит молчаливая, на едкое замечание Паркинсон ответила коротким "Отстань". На совместных зельях утром справилась, как всегда, идеально, но всё равно что-то не то. И в такие моменты, когда кто-то, кого ты выучил до мелочей и полупрозрачных сносок, выбивается из привычного русла, тебя будто накрывает. И не от того, что человек тебе важен, а от того, что обычно он грустит по-другому, скучает и ревнует по-другому, устаёт по-другому. У тебя словно рушится на глазах башня из камушков, которую ты старательно выкладывал год за годом, и каждый камушек больно ударяет по ногам. Словно липкое и жидкое нечто опутывает руки, тело, голову, проникает в сознание и холодно смеётся, застревает комом в горле и ярким неоновым фонариком выжигает роговицу. Не смотря по сторонам, Малфой преодолел очередной лестничный пролёт. Кажется, сбил какого-то первокурсника. Ну и чëрт с ним! Остановился прямо перед Полной дамой, пытаясь отдышаться под её недовольные нотации о приходе самого пожирателя в башню Гриффиндора. Дважды до того, как портрет открыл проход, пришлось повторить пароль. — Храбрый Лев! Проскользнул в гостиную, за четверть секунды успев просканировать каждый диван, каждый угол и подоконник, которые так любила Грейнджер. Любит. Распахнул дверь в каждую спальню на женской стороне, не останавливаясь, двигается дальше. Абсолютно не заметил возмущённого голоса какой-то пятикурсницы, которая, как оказалось, переодевалась. У подножия лестницы Драко неожиданно замира, хаотично бегая глазами из стороны в сторону, с силой сжал край мантии, ощущая в кармане жёсткий корешок злосчастного блокнота, прикусил щëку. Нет, точно не большой зал — слишком много людей. Вряд ли гостиные других факультетов. Совятня? Нет, Грейнджер, конечно, любит животных — взять, например этого гигантского рыжего кота, который шипит похуже младшей Гринграсс, когда та обжигается утюжком, — но сидеть в башне, где последний раз убирались при Кандиде Когтевран было слишком даже для неё. Пустые классы? Она знает много чего, но уж вряд ли помнит расписание каждого курса каждого факультета. Думай. Думай. Думай! Думайдумайдумай! В голове что-то щёлкнуло, будто некто резко включил свет, вручил в руки карту и заодно использовал поиск по крови — он сорвался с места и бросился на улицу. Большие ворота, направо, вторая арка, после неё сразу налево и прямо, прямо, прямо. И вот, он, запыхавшийся и пытающийся отдышаться, наконец расслабился, увидев фигуру гриффиндорки, сидящей возле дракучей ивы. Размеренным шагом подошел к ней, останавливаясь в паре метров. Не сел рядом — всегда любил разговаривать стоя. Хотя сейчас он вообще не уверен, что они будут разговаривать. Что она захочет с ним разговаривать. Он смотрел на девушку и пытался понять хоть что-то. Одно колено поджала к груди, оперлась на него подбородком, руками теребила, сжимала, дёргала последние выжившие в преддверии зимы травинки. Молчала, не улыбалась и даже не пела свои дурацкие маггловские песни. — Что, нашей заучке кто-то разбил сердце? Нелепая догадка спонтанно появилась в голове Драко и так же спонтанно соскользнула с языка. Соскользнуло и повисло в воздухе. Не долетело до адресата, лишь вызвав неестественную улыбку Грейнджер. — Сердце, Малфой? — снова сорвала несчастную травинку и покрутила в руках, упоительно вглядываясь в жёлто-зелёный стебелёк. — Ну, да. Такое красное, немного сморщенное, в груди должно быть. Гермиона рассмеялась. Всего несколько секунд, но они пробрали Малфоя до мурашек. Так смеются не счастливые люди, а глубоко разбитые, когда истерика вросла в стенки гортани, паразитом поселилась в мозге и подобно злобной соседке заявляла свои права на территорию. Так смеялся его отец, в последний вечер перед Азкабаном. Так смеялась Пэнси Паркинсон, когда её, семнадцатилетнюю девушку, насильно выдали замуж за какого-то чистокровного француза лет тридцати. Он был на вечере в честь помолвки, вместе со всеми восхищался шикарным дизайнерским платьем, что блестело сотней переливающихся камней, вместе со всеми поздравлял молодых и вместе со всеми старательно делал вид, что не видит слез, застывших в глазах юной, почти невинной особы. Кто из них остался невинен после войны, когда на детей пала тень родителей-пожирателей, банковские счета резко опустели, а их жизни продали ради благополучия рода? Пэнси, пожалуй, до последнего была самой чистой из их круга. И самой несчастной. Без метки на руке, но её мать свои же случайно убили в битве за Хогвартс. Ни разу не использовала непростительные, но её отца приговорили к поцелую дементора за многочисленные убийства. Она не участвовала в финальной битве, пряча и защищая сестер Гринграсс в тайном поместье на юге Уэльса, а те прокляли её за то, что не пустила сражаться за семью. С четвёртого курса любила Нотта, её радостный визг слышала, наверное, добрая половина магической Британии, когда Теодор пригласил её на Святочный бал, а сейчас сидит женой не сильно приятного богатея, делит с ним ложе и не имеет никакого права противиться. — Ты знаешь, как действует Обливиэйт? — наконец Гермиона повернула голову к Малфою, слегка щурясь из-за солнца, играющего на черепице башен. Как рано стало темнеть. Он переступил с ноги на ногу, опустился рядом с девушкой, стараясь всё же сохранить крупицы расстояния между ними, зеркально отразил её позу и откинулся на ствол дерева. — Ну, заклинание забвения. Стирает память целиком или отдельные события. По-моему, ты и без меня справилась бы с этим, Грейнджер. — И я справилась, к твоему сведению. Шесть удачных из семи попыток. Я бы получила "превосходно" за экзамен по чарам в аврорате. — она усмехнулась и опустила голову обратно на колено, обхватывая себя руками, — В прошлом июле, когда война уже началась, но ещё не была особо активной, я приехала к родителям и со спины стёрла им память о себе. Удалила воспоминания после моих десяти лет, слегка изменила оставшиеся и внушила им, что их дочь умерла из-за автокатастрофы летом 1990 года. Авария действительно была, только в ней я отделалась переломом руки и парой ссадин. И ещё я заставила их бросить всё и переехать в Австралию, в небольшую деревушку под Канберрой. Гермиона прерывисто выдохнула, выпуская в воздух лёгкое облачко пара. — Я забыла тебе сказать, что Обливиэйт практически необратим. Только в течении первого года от заклятия, если то было произнесено правильно и психика не пострадала. Так вот, я тогда была готова к тому, что они меня больше не вспомнят. Война могла продлиться гораздо больше, а рисковать их жизнями я бы не стала. В этом мае я два раза приезжала в Австралию, чтобы найти их и попытаться всё вернуть. Ну, или хотя бы удостовериться в их счастье. Не нашла. Приехала ещё раз три дня назад, в воскресенье. Добыла адрес, а когда пришла, то соседи поделились историей. — Гермиона ещё сильнее сжала пальцами ноги, становясь похожей буквально на маленький дрожащий комочек, — На папу заклинание не подействовало. Я не знаю, почему. Может, потому что было глупо колдовать сразу над двумя людьми. Может, всё дело было в том, что моя связь с ним всегда была намного крепче. Он помнил меня, помнил меня взрослой, но помнил и аварию, где я якобы погибла. Постоянно твердил маме, что я жива, где-то в Лондоне, учусь в школе магии, а потом плакал в годовщину моей смерти. Мама сдалась и показала его врачам. Диагноз: конфабуляция на фоне посттравматического стрессового расстройства. Папу положили в лечебницу, посадили на сильные препараты, которые совсем не помогали. Через полгода он не выдержал и умер от сердечного приступа. Мамы не стало через сутки после него. Не смирилась с утратой и повесилась. Не оставила даже записки. Мне дали адрес кладбища и их новые имена, под которыми они жили в Австралии, но я не смогла прийти. — голос девушки, до этого тихий и ровный, дрогнул, — Я ужасная дочь, да? Даже после смерти не могу сказать родителям, что люблю их. Я ужасная?! Ужасная дочь! Драко молчал, слушая сбивчивое дыхание в перемешку с редкими молчаливыми всхлипами. Рискнул накинуть ей на плечи свою мантию, в кармане которой, кстати, так и лежал маленький голубой блокнот. Слегка, пытаясь почти не касаться, приобнял ее за плечи. Он никогда не был силён в утешениях и не любил, когда начинают жалеть его. Высшим проявление чувств от отца было похлопывание по плечу, настолько тяжёлое, что ощущалось, как наказание. А мама... Она всегда приносила ему любимый чай с жасмином и сидела рядом, долго гладя по голове. И всегда молчала, но Драко сам ей всё рассказывал, а она не перебивала, рукой перебирая гладкие белые волосы. — Грейнджер... Гермиона, ты удивительная девушка. И я уверен, твои родители, тоже… — Молчи, Малфой! Просто заткнись! Тот и правда замолчал, словно на него наложили Силенцио, связали и сшили рот нитками наживую. Только поплотнее натянул мантию, крепче обнял хрупкие вздрагивающие плечи и придвинулся ближе. Молчал, медленно покачиваясь с ней в такт шелесту последних листьев на Иве. Молчал, первый раз невербально накладывая согревающие чары. Молчал, гладя её спину. Молчал, убирая за ухо непослушную прядь, почти мокрую от слез. Молчал, когда она молчала. Молчал, когда она снова заходилась в рыданиях. Молчал, когда её дыхание замедлилось, перестало быть таким рваным. Молчал, когда она сама подняла голову и размазала слезы по щекам. Молчал, когда она терла глаза и хлюпала носом. Молчал, когда она снова подняла на него кофейные глаза, всё ещё блестящие от влаги и такие прекрасные в своей искренности. Молчал, когда она рассказывала о расставании с Роном на следующий день после её поездки в Австралию из-за того, что Гермиона в порыве эмоций сорвалась на него. Молчал, но в голове удивлялся его бессердечности, дебилизму, глупости и черствости. Молчал, когда она с важным видом встала — мантия Драко всё ещё была на ней, — и протянула руку. — Сейчас будет моя восьмая попытка, Малфой. И ты не станешь противиться. — она вытерла тыльной стороной ладони щеки и направила на него палочку. Его лёгкий кивок, её короткий взмах, белая вспышка. Они все ещё молчали, смотря друг на друга. Она все ещё молчала, пока прятала руки в карманы. Он все ещё молчал, не осознавая произошедшего. Всë ещё молчал и смотрел ей вслед, когда она в гордом одиночестве зашагала в сторону замка, кутаясь в два слоя мантии.