Часть 18. Грань

Плейлист к этой и всем остальным главам: https://music.yandex.ru/users/hruslovaolesya/playlists/1000?utm_medium=copy_link&ref_id=d206f1ed-b50b-4f34-b0d1-e1f100843a56 Приятного прочтения❤️ __________________________ Правосудие должно не только свершиться, но и быть увиденным свершающимся.— Уильям Гладстон 12 декабря, 2001 Приближающийся рассвет твердил о неумолимости времени. Они могут сколько угодно сидеть на полу и молчать, но всегда придет конец. Их концом были первые проникшие в комнату красно-розовые блики. Они скользили по окну, шторам и статуэткам на камине. Они танцевали вместо языков пламени в потухшем камине и упорно избегали скопившейся в центре комнаты темноты. Драко опустился на колени перед Гермионой. Она бессознательно крутила локон на пальце, иногда что-то бубнила еле слышно, точно вела диалог с самой собой. Часто испуганно дергалась от малейшего движения тени рядом. Её дыхание было таким поверхностным, будто она забыла, как дышать полной грудью. — Нужен круг, — быстро подскакивая на ноги и начиная хаотичное движение по гостиной, твердил Малфой. Она вздрогнула, подняла на него глаза. В засохших на щеках дорожках слез, в покрасневших белках, в напряженных бровях виднелись остатки человечности. В поджатой нижней губе отчетливо читался страх, который характерен только для живого человека. Того, кто еще не потерял себя. Она кивнула. Согласие было в том, что она не отпрянула, когда он взял её левую руку и перевернул ладонью вверх. Не зря он спрятал кинжал в ботинке. Старая привычка и неосознанное решение сейчас спасли несколько дорогих минут. — Это будет больно, — предупредил он, глядя на тонкую кожу у неё на запястье, на причудливый узор синих вен. — Всё болит уже, — ее локон безвольно упал с пальца, когда она настойчивее протянула руку. Драко провёл лезвием. Она даже не вскрикнула, только губы её побелели. Темная выступившая кровь словно была продолжением той тьмы у их ног. Почти такая же по цвету, она стремилась ручейками вниз. Он подставил под порез небольшую стеклянную чашку, скинутую ранее с полки. Он действовал инстинктивно. Ни одна книга, ни один старинный гримуар, который они изучали, не смогли дать четкого ответа. В голове отрывками всплывали воспоминания о фундаменте магии, о том, из чего рождается любой ритуал и любое заклинание. Он знал, как работают звезды и время. Выучил руны и их сочетания. Давно понял, что вся точность намерения кроется в формулировках. Никогда не забывал, что магия ведет себя подобно стихии, а потому и использовать в ней лучше всего стихию. Кровь, огонь, свет или ветер. А еще он точно знал, что сила всегда потребует свою цену, поэтому стоит заплатить изначально. Намерение превыше всего. Потом Малфой взялся за себя. Разрезал себе ладонь поперёк линий жизни, судьбы и сердца. Глубже, чем ей. Боль казалась даже приятной в своей точности. Только тут, в руке, в конкретной точке. И ее можно вылечить. Его алая кровь смешалась в чаше с её тёмной. Два оттенка красного сплелись в один мерцающий багрянец. Он начал рисовать круг, обмакивая палец в кровь. Линия ложилась на дубовые доски неровно, жадно впитываясь в дерево. Внутри контура одна за одной появлялись руны. Пусть не самые ровные или не с идеально рассчитанным расстоянием между, руны не теряют своего значения. Намерение превыше всего. На полу теперь было целое послание для высших сил. В упавших мимо случайных каплях звучала немая молитва. В знаках рядом — просьба о помощи. Эйваз взывала к защите. Гебо обращалась за связью и единением. Одал твердила о преемственности и принятии. Кривая Лагуз говорила о течении энергии, о потоках магии в ней. Работая, он думал, что все чувства внутри — это вечное фоновое воспоминание. Это слышать ее смех, когда рядом звучит нелепая шутка. Это раздражение от того, как она отставляет чашку, не допив. Это выбор каждый день, каждую секунду видеть ее в мелочах вокруг. Это желание видеть ее рядом. Его выбор и его желание. — Готово, — прошептал он, отодвигая чашу. Ладонь пульсировала нарастающей болью. Теперь нужно было ядро. Драко огляделся вокруг, тыльной стороной руки вытирая со лба пот. Глаза не цеплялись ни за что конкретное. Красные блики рассвета уже дошли до дальней стены и теперь разрисовали белую стену пятнами. — Дай мне твою руку. Гермиона протянула правую. Её пальцы дрожали, когда она коснулась на мгновение его щеки. Провела нежно по коже, вынуждая прикрыть в наслаждение веки. Всего секунда, у них она есть. Ощущение холода ее руки пропало так же быстро, как и появилось. Драко взял её левую ладонь, порезанную, и прижал к своей истекающей кровью. Пальцы сплелись в замок, рана к ране. Боль стала общей, их переплетённые руки легли в центр круга, поверх изрисованного красным дерева. Наступила тишина. За окном светлело. Тьма отступала, уступая место низким свинцовым облакам. Момент перехода. Малфой закрыл глаза, ища внутри себя ту самую неистовую уверенность, что привела его сюда. Он знал, что намерение было превыше всего. — Per sanguinem et voluntatem. На этот раз без всякой мелодичности. Просто монолог, его обещание себе, Гермионе и миру рядом. Кровью и волей. Ее кровью в рунах на полу, его волей сделать все правильно. — Vinculum animarum nunc ligo. В комнате что-то дрогнуло. Изменилась само ощущение воздуха. Тончайшая, невидимая нить потянулась от его груди к её, сшивая пространство между ними. Он почувствовал её сердцебиение изнутри, как эхо своего собственного. И тогда оно проснулось. Тень в углу комнаты, до сих пор неподвижная и молчаливая, пошевелилась. Она медленно потянулась щупальцами к кругу на полу. Холод, исходящий от неё, заставил обоих задрожать. — Lucem meam pro tenebris tuis do. Голос Драко окреп, игнорируя бегущие от холода мурашки. Он был готов отдать и большее, если бы кто-то дал гарантию, что сработает. Это была не метафора. В тот миг он ощутил, как что-то живое и тёплое, сама суть его жизненной силы, начало вытягиваться из него, стекая по невидимой нити в сторону Гермионы. Это было похоже на то, как открывают вену. Не больно. Страшно. Пусто. Из тени раздался звук. Множество голосов, сливающихся в один шипящий. Он проникал прямо в мозг, минуя уши. Он кричал, шептал, путал и сбивал с мысли. Он поднимал все самые давние страхи и тревоги, он возрождал ту боль и ненависть, которая оставалась похороненной под руинами Хогвартса. Глупец... Ты отдаёшь своё пламя, чтобы продлить её агонию. Она сгорит, и ты сгоришь вместе с ней. Остановись. Возьми силу. Стань большим, чем ты есть... Проклятие говорило его языком, и он понимал, что слушает его. Драко стиснул зубы, сильнее сжал ладонь Гермионы и сосредоточился. Нельзя оставлять это на полпути и ничто не сможет его отвлечь. Все получится, ведь намерение превыше всего. —Vulnus tuum in pectore meo figo. Боль родилась внутри, как будто ледяной шип вонзился прямо в сердце. Он ахнул, тело рефлекторно дёрнулось вперед. Это была её боль. Боль от разорванной души, ужас перед самой собой, вина, страх стать оружием. Она хлынула в него чёрным, вязким потоком. Он не принимал её — впускал. Делал её частью своего нутра. — Держись, — хрипло прошипел он. Мир поплыл перед глазами. В висках застучало. Его собственное "я" начало расползаться, размываться под напором чужого отчаяния. Грейнджер застонала. Её рука в его руке судорожно сжалась. В её глазах, широко раскрытых, появились первые сдерживаемые слезы. — Non exorcizo, non claudo. — он почти выкрикнул это, чувствуя, как связь колеблется. Силу нельзя запереть, магию нельзя подавить без последствий. Только перенаправить в другое русло. Он предлагал ей себя. Проклятие, почувствовав слабину, ринулось в атаку. Чёрная дымка сгустилась вокруг Гермионы, обвивая её шею, руки, вползая в рот на выдохе. Её тело стало неестественно прямым. А когда она снова открыла глаза, в них не осталось ничего человеческого. Теперь жутким многоголосьем с ним говорила она. — Он слаб. Он боится. Он предлагает разделить твоё ничтожество. Прими меня, и мы сожрём его страх. Мы будем целы. Мы будем сильны. Ее ладонь дернулась, пытаясь выскользнуть из его пальцев. Хватка Малфоя лишь усилилась, не отпуская. В этот миг, сквозь рвущее сознание море чужой боли, к Драко пришло воспоминание. Голос матери, звучащий смазано на задворках памяти. Через год после войны, когда спустя десятки судов и допросов ее же отражение в зеркале стало непохожим на Нарциссу Малфой, они позволили себе честный разговор. Любовь в нашей семье, Драко, всегда была или ядом, или оружием. Смог бы ты полюбить иначе? Не для выгоды. А просто... чтобы любить? Тогда он не нашёл ответа. Считал вопрос бессмысленным. Ответ пришёл сейчас. Здесь, на коленях в луже собственной и её крови, с ледяным шипом в сердце. Он действовал, шел на жертву без гарантий. Новая волна боли вырвала у него горловой глубокий стон. Он не отпустил её руку. Вместо этого он рванулся вперёд, прижавшись окровавленным лбом к её ледяному виску. Его дыхание, сбитое и горячее, столкнулось с морозным воздухом вокруг. — Я люблю, — он старался держаться, говорить каждое слово четко и достаточно уверенно, чтобы достучаться, — Гермиону Грейнджер. Не героиню. Не монстра, что ты носишь внутри. Он чувствовал, как чёрная дымка обвивает и его шею, пытаясь заткнуть. — Я люблю ту, что боится. Ту, чьи руки дрожат. Ту, кто сомневается и всё равно... всё равно идёт вперёд. Тебя, Гермиона. Только тебя. Сил открыть глаза и повернуть ее лицо к себе не было. Драко сконцентрировал всю волю лишь на двух вещах: ее ладони в его руке и латыни, которая громко звучала в гостиной. — Sed portio mei pro te fio. Он сделал последнее, самое страшное. Он отпустил внутренние щиты. Не просто впустил её боль, а потянул её к себе. Сознательно, добровольно, как человек, открывающий шлюзы перед потопом, чтобы спасти город. Это было похоже на то, как будто всё нутро вывернули наизнанку. Чёрная, леденящая энергия хлынула в него водоворотом. Он услышал собственный крик, будто со стороны. Увидел, как пальцы Гермионы судорожно впиваются в его руку. Теперь она удерживала его, не отпуская. Магия в круге ожила. Окровавленные линии на полу засветились изнутри. Руны стали одного оттенка с рассветными лучами на стене. Стены комнаты задрожали, с полок посыпались уцелевшие еще. В углу с диким звоном разбилось зеркало. — Sic anima fracta integretur... — просьба, молитва, отчаяние. Дыхание сбивалось и мешало говорить, боль застилала глаза. Сквозь сжатые плотно зубы и закусанные щеки он повторял последние слова. Вихрь сил столкнулся в центре комнаты. Багровый свет рун бился с клубящейся, жаждущей чёрной дымкой. Малфой чувствовал, как он разрывается на части. Как его собственная душа становится живым громоотводом. Каждая частица тьмы, которую он принимал, выжигала в нём что-то маленькое: воспоминание, уверенность, простую радость. Он платил за её шанс кусками самого себя. Раздался оглушительный хлопок, и в и без того ледяную комнату хлынул морозный воздух. Окно взорвалось, осыпая осколками пол. Один, особенно крупный, врезался Гермионе в бедро. Она вскрикнула уже своим, чистым, полным боли голосом. Алый след тут же проступила на светлой ткани. Всё стихло так же внезапно, как и началось. В комнате остался лишь шум зимнего ветра, тяжелое дыхание и сдавленный стон раненой Грейнджер. Драко попытался вдохнуть. Не получилось. Лёгкие не слушались. Мир накренился, поплыл. Он видел, как Гермиона, бледная как смерть, с тёмным пятном крови на бедре, протягивает к нему руку. Её губы шевелились, но он не слышал слов. Он видел медовый цвет ее глаз, сорвавшиеся с них слезы и ее тревогу. Он был счастлив снова увидеть этот прелестный карий оттенок вместо прошлой темноты в них. Гермиона была права тогда в Хогвартсе, когда говорила, что намерение превыше всего. Он хотел ей улыбнуться. Хотел сказать, что всё в порядке. Но боль, которую он впустил, сжалась в его груди ледяным комом. Сознание стало утекать сквозь пальцы. Последним усилием воли он нащупал в кармане маленький флакон с кровевосполняющим зельем. Вытащить его сам он уже не мог. Его рука упала на покрытый рисунками пол, смазав границу Гебо. Левая ладонь все еще сжимала пальцы Гермионы, пусть и гораздо слабее. Hoc sacrum foedus perpetuo. Мысль, уже лишённая слов, пронеслась в тонущем сознании. У них теперь была своя клятва в вечности. А потом рассвет, наконец, переступил через порог разбитого окна. Первый яркий луч упал прямо на их сплетённые, окровавленные руки. Он осветил бледное лицо Гермионы, её широко раскрытые, полные слёз глаза. И тёмную, бездыханную фигуру Драко Малфоя, рухнувшего на пол. Снаружи раздался шум первых капель дождя. Их монотонный гул вытеснил все оставшиеся мысли. Малфой лежал на спине, глядя в потолок, где трещины расходились причудливыми паутинами. Он не чувствовал собственного тела. Только глухую далекую пульсацию. Сердце ещё билось. — Драко. Женский голос преодолел вату в ушах. Гермиона. Он попытался повернуть голову. Шея не слушалась. Вместо этого веки сами собой отяжелели, поползли вниз. Тёмная, вязкая волна поднималась изнутри, обещая забвение. Обещая облегчение. Засыпай. Больше не будет больно. Ты сделал все, что нужно. Спи. Смог бы ты полюбить иначе? Без выгоды, а просто, чтобы любить? Тогда, спустя год после войны, сидя с прямой спиной и горящими от стыда щеками, он не нашёл ответа. Счел вопрос очередным шифром в бесконечной игре на выживание, которую вела его семья. Ответ пришёл сейчас. Он был в ее крови на его рубашке, в тишине в его голове, в ее теперь снова медовых глазах. Остатки сознания сформировались в еще одно конкретное намерение. Он не мог пошевелиться. Но палочка... Чужая палочка Нотта лежала где-то рядом, выпавшая из ослабевшей руки. Магия. Ему нужно было найти внутри хоть искру, жалкий остаток силы, чтобы… — Драко, пожалуйста! — он опять уловил краем уха ее крик и полный страха голос. Увидел боковым зрением её пальцы, впившиеся в край мокрой от крови рубашки. Свежая доза адреналина хлынула в кровь, давая новый короткий толчок. Веки дрогнули. Его правая рука нащупала рядом древко. Чужая палочка отозвалась покалыванием, но послушно легла между пальцев. Просто проверить. Один раз. Одно несложное заклинание. Он выдержит — Видере... — прошептал Малфой, еле шевеля губами. Ничего не произошло. Палочка в его руке оставалась холодным куском дерева. — Видере Интегрум, — он выжал из себя больше воздуха, заставил мозг сфокусироваться. На тепле её кожи, на ритме её дыхания, на том, как её ресницы отбрасывают тень на щёки, когда она читает. От кончика палочки, с мучительным усилием, вырвалась тонкая, дрожащая золотая нить. Она поползла по воздуху, колеблясь, и коснулась её плеча. В его сознании, словно на тусклом экране, вспыхнули образы. Кровотечение, ушибы, истощение, усталость. Голод… Ни слова о черной магии, ни слова о сильных повреждениях. Она жива. Она в сознании. Проклятие оттеснено. Ритуал... сработал. Золотая нить порвалась. Драко выдохнул, вместе с этим отпуская последнее напряжение.. Тело окончательно обмякло. Боль в ладони, которую он до этого почти не чувствовал, вернулась, пульсирующая в такт еле уловимым ударам сердца. Он скосил глаза, чтобы взглянуть. Разрез поперёк ладони останется, вероятно, уродливым шрамом. Из глубины, медленно, с ленивой неохотой, сочилась кровь. Это было показательно. Внешний знак внутренней цены. — Ты... что ты сделал? — её голос был совсем рядом. Он почувствовал её дыхание на своей щеке. Он снова попытался заставить губы шевельнуться. Хотел сказать какую-нибудь дурацкую, бравадную ложь, чтобы успокоить. Но получился только выдох. — Не двигайся, — её пальцы осторожно коснулись его лица, провели по скулам, по линии челюсти. — Не смей, понимаешь? Я... я всё исправлю. Сейчас… Она заковыляла прочь. Услышал, как она что-то роняет, ругается сквозь слёзы, шаркает по полу. Потом вернулась. Что-то холодное и мокрое прижалось к его ладони. Наверное, Гермиона пыталась остановить кровь. О своем бы бедре подумала, глупенькая. — Не... поможет… — выдавил он наконец, и короткое слово прозвучало почти нежно. — Замолчи! — она рявкнула на него, и в этом крике была вся её прежняя, огненная суть. На секунду. Потом голос снова надломился. — Просто... молчи. Держись. Они должны приехать. Кто-нибудь... должен был почувствовать такой выброс магии… Да и нас наверняка ищут. Она говорила, а сама лихорадочно завязывала узел на его руке. Ткань тут же намокла. Губы его дёрнулись в подобии улыбки. Это было некрасиво. Это было похоже на оскал. — Что? — она наклонилась ближе, снова проводя подушечками пальцев по лицу. Убрала прилипшие ко лбу волосы, огладила контур губ. — Всё, — он закрыл глаза. Силы кончились. Туннель смыкался. А за окном, в мире, который не знал и никогда не узнает о том, что произошло в этой комнате, встало солнце. Оно залило мокрые крыши и замёрзшие лужи золотом. Жизнь простая, яркая, не омрачённая ничьим проклятием, начинала свой обычный, звонкий день. Она была так близко. И так недостижимо далеко.

***

Они прибыли через семь минут. Оперативная группа. Пятеро. Кингсли Бруствер во главе. Дом не сдавался сразу. Он до последнего отказывался впускать внутрь непрошенных гостей. На другой стороне раздался звон бьющегося стекла. Напряжение от магии ощущалось каждой клеточкой тела. Кингсли наблюдал, не вмешиваясь в работу. Защитный купол молчал, не отзываясь ни на одно заклинание. Ровная его поверхность не показывала ни одной трещины, на которую можно было бы надавить. Он махнул рукой, отстранив молодого аврора. Подошёл сам. Не стал тратить силы на взлом. Кингсли положил ладонь на холодное дерево двери. Закрыл глаза. Не колдовал. Слушал. Искал не слабость в чарах, а намерение в них. Защитить. Укрыть. Не пустить. После минуты молчания он отнял руку. — Физически. Авроры поняли. Они отступили, синхронно подняли палочки. Совместное, отточенное движение. Сфокусированный импульс, сконцентрированный в точку размером с замочную скважину. Дверь все еще не открылась. Её вырвало с корнем. Взрывная волна отбросила внутрь облако снежной пыли и обломков. Полотно пронеслось через прихожую и вмяло в противоположную стену, оставив заметные трещины. В проёме, в клубах взметнувшейся пыли, застыли пять силуэтов. Разруха, плавным градиентом собирающаяся в центре комнаты. Обои содраны клочьями, потолок пронизан трещинами, исходящими из одной точки. Окно взорвано внутрь, и на полу ковёр из осколков, сверкающих в утреннем свете. Посреди гостиной размазанный круг. Даже издалека железный запах крови говорил о многом. Внутри узор из рун и символов, местами подтеки и стертые следы. И две фигуры внутри этого круга. Она — Гермиона Грейнджер. Полулежала, прислонившись к дивану, одна рука беспомощно протянута к нему. Её лицо было бледным то ли от холода, то ли от усталости. Волосы спутаны, на светлой ткани безразмерной футболки быстро расплывалось алое пятно. Вторая ладонь прижимается к бедру, пытаясь остановить кровотечение. Он — Драко Малфой. Лежащий навзничь, с такой же протянутой в сторону рукой. Скомканная на груди рубашка, оторванные пуговицы и умиротворенное выражение лица. Ладонь левой руки все еще кровоточила. Собравшаяся рядом лужица начала впитываться в древесину пола. Её пальцы, лишь на сантиметр не достающие до его распростёртой руки. Его палочка в под его кистью. Даже голова Малфоя повернута в сторону дивана. В тихой комнате завывал ветер из окна и едва слышались всхлипы Гермионы. Кингсли Бруствер был первым, кто сдвинулся с места. Его тяжёлый, размеренный шаг дал всем сигнал. Взглядом скользнул по кругу, по Гермионе, задержался на жесте Драко. На мгновение задержался на руках, хмурясь, и пошел дальше. — Кроу. К Грейнджер, обработай раны и осмотри на другие повреждения, — как всегда спокойный и властный, министр приступил к работе, — Аккуратно. Она в глубоком шоке. Не провоцируй. Алекс, лицо которого под капюшоном было искажением непонимания и смятения, кивнул. Он двинулся вперёд, обходя круг, его палочка уже светилась мягким золотом чар. Он опустился рядом с Гермионой, нащупывая пульс на запястье. Его собственные пальцы дрожали. — Карвер, Пирс. Полный периметр. Ничего не трогать. Фиксация каждой пылинки, — продолжил Кингсли, не отводя взгляда от Драко. Молодые авроры бросились исполнять, их шаги поскрипывали по осколкам. Логан, до сих пор стоявший в тени проёма, молча наблюдавший, внезапно пересёк комнату. Он прошёл мимо Бруствера, не глядя на него, и рухнул на колени рядом с Драко. Прямо в мелкую пыль стекла. Он приложил два пальца к ледяной шее, потом резко наклонил голову Малфоя набок, очищая дыхательные пути от возможной рвоты или крови. Руки заскользили по неестественно выгнутой грудной клетке, осматривая. — Министр, — голос Флетчера был хриплым от напряжения. Он не отрывал взгляда от синеющих губ Драко. — У него сломаны минимум четыре ребра. И эта рана… — Он жестом указал на левую ладонь. — Кровь не сворачивается. Ритуал все еще продолжается. Надо резать канал и как можно скорее. Он был готов нарушать протокол, но в присутствии министра магии ждал его согласия. Палочка уже приняла удобное положение в пальцах, кисть под углом для нужных чар. Взгляд сосредоточен на следах вокруг. Кингсли молча кивнул. Он видел то же самое. Флетчер, не дожидаясь второго приказа, взмахнул рукой над раной Драко. И прошептал короткое заклинание. Прижигание, насильственное прерывание потоков. Пошёл лёгкий дымок и запах горелой плоти. Рана на руке Драко наконец перестала сочиться. Только тогда Флетчер позволил себе выдохнуть. Несколько пальцев, оказавшихся слишком близко, тоже были обожжены, но он, казалось, не замечал этого. — Держись, чёртов эгоист, — прошипел он так тихо, что слова были лишь движением губ, — Не сдавайся сейчас. Малфой получил свое признание от закостенелых авроров и блюстителей порядка. Да, сейчас его кожа была почти белой, волосы намокли от лужи крови на полу, а грудная клетка не двигается, но в тот момент он стал аврором Драко. Равным. Не сыном Люциуса, не пожирателем. Его признали равным. Кингсли, наконец, отвёл взгляд от сцены. Он обернулся к проёму, где уже маячили фигуры возвращающихся с первичного осмотра авроров. — Готовьте два реанимационных модуля. И усиленный конвой для обоих. Рассвет, пробивавшийся сквозь разбитое окно, освещал теперь не тайну, а её последствия. Двух людей, связанных кругом, кровью и жестом защиты. И бесстрастную машину правосудия, уже запущенную и набирающую обороты, чтобы перемолоть эту тайну в удобные для отчётов факты.

***

14 декабря, 2001 Гермиона пыталась найти точку на оси времени, тот самый переломный момент, когда Малфой перестал быть тем, кем был, и стал… этим. Тем, кто лёг бы в круг из собственной крови, кто взял бы в себя боль её тьмы. И не находила. Потому что не было точки. Не было героического озарения, внезапного перерождения. Была эрозия. Как вода точит камень: ты не заметишь изменений завтра, но через год увидишь идеально гладкую поверхность. Когда он перестал огрызаться на каждую её реплику? Она, верившая в логику, в причинно-следственные связи, теперь сидела в пустоте, роясь в памяти. Может, это она его не видела? Когда он успел стать таким храбрым? Или это не храбрость была вовсе, а что-то иное, куда более страшное — отсутствие альтернатив, тупик, из которого остался только один, безумный выход? Как она могла пропустить? Может, потому что не хотела видеть? Потому что признать в нём что-то человеческое, уязвимое, а потом и вовсе самоотверженное, значило сломать собственный, годами выстраиваемый мир, где всё было расставлено по полочкам: друзья, враги, прохожие. А он в эту схему не вписывался. Он выпадал. В какой конкретно миг, человек, которого учили брать, научился отдавать? Она успела привыкнуть к холоду за долгое время. Сейчас стены камеры ее не пугали. Все могло быть куда хуже, честно говоря. Ее одежда была где-то в коробке с вещественными доказательствами. На ней же висела мешком синяя роба. Она порядком похудела за несколько месяцев и даже не заметила. Рука отдавала ноющей болью, стоило пошевелиться. Ее залечили, но магия всегда берет свою плату. Боль была ее частью. Бедро почти не беспокоило. Только иногда пальцы непроизвольно дергались, проверяя, что раны нет. Только тонкий белый шрам украшал кожу. Шрамы носят сильные, те, кто боролся. Шаги в коридоре заставили её вздрогнуть. Столько людей проходили через этот коридор в ее и соседнюю камеру, что она перестала считать. Она даже не подняла голову. Просто смотрела, как к решётке приближается тень. Джинни остановилась по ту сторону прутьев. Она была в простом коричневом свитере, накинутом на плечи поверх домашней футболки и широких джинсах. На лице ни следа макияжа. В синих глазах не было прежнего огня и прыти. Была усталость. Глубокая, прочная усталость. Они молча смотрели друг на друга через решётку несколько секунд. Ни осуждения, ни жалости в глазах Джинни. Было что-то более сложное и более страшное: понимание. Выстраданное понимание того, в какую бездну может затянуть любовь. В какую жертву она может превратить разум. Джинни знала о жертвах. Она выросла на них. Уизли вытащила из-за спины аккуратный сверток. Молча просунула его между прутьев и положила на край застеленной кровати. Гермиона не могла уснуть с тех пор, как ее привели сюда. Не тогда, когда напротив в темноте она видела платиновые волосы и чувствовала едкий запах крови, слышала многоголосый шепот и собственный крик. Его тихое “Все”. — Чистая одежда, — наконец сказала Джинни. Она не смотрела в глаза, изучая узор плитки на полу. — И яблоко с фермерского рынка. Ты их любила. Гермиона медленно перевела взгляд на свёрток. Потом снова на подругу. Она кивнула. "Спасибо" никак не получалось выдавить. Неуместно и очень больно. — Как ты? — она поднялась на ноги и, прихрамывая от фантомной боли, прошла к решетке. Джинни усмехнулась одним уголком рта, смахивая слезы. — Прекрасно. Устраиваюсь поудобнее, чтобы наблюдать, как разваливается моя семья. Сначала Гарри уходит в работу с головой, потом ты... потом это, — она сделала паузу, её взгляд стал пристальным, изучающим. — А ты? Гермиона пожала плечами. — Дышу. Не умерла. Проклятие... Пока не чувствую. — она коснулась пальцами груди, где под грубой тканью робы билось сердце. — Что он сделал? — спросила Джинни прямо без прелюдий. Её глаза сузились. — Малфой. Гермиона закрыла глаза. Перед ними снова поплыли образы. Кровь на досках. Его бледное лицо. Холодные пальцы в его крепкой хватке. Шёпот на мёртвом языке. Боль, невыразимая боль, которую он принял в себя. — Он забрал его. — Идиот, — выдохнула Джинни, позволяя на секунду чуть более яркую улыбку. — И ты позволила. — Да, — просто сказала Гермиона. — Он не особо спрашивал, если честно. Да и только он знал вообще. Джинни кивнула, словно это было очевидно. Она положила ладонь на свой ещё плоский живот. Грейнджер поймала этот жест, хмурясь и делая еще шаг вперед. Почти вплотную к подруге. — Джин, — голос ее сорвался. — Ты...? — Скоро будут слушания, — сказала Уизли, меняя тему. — Гарри... он не в себе. Он сломал два стула в кабинете и разбил мою любимую чашку. Гермиона представила это. Сжала кулаки. Ей хотелось быть там, чтобы... что? Утешить? Её утешения теперь стоили слишком дорого. — Ему нельзя сюда, — тихо сказала она. — Это только испортит все. — Он уже в пути, — ответила Джинни. Она посмотрела куда-то через плечо, в глубь коридора. — Я не смогла его остановить. Она сделала шаг назад, её рука снова скользнула к животу. — Я... мне нужно идти. Мама просила зайти вечером. Она, кажется, подозревает. Не о тебе... о... — Джинни махнула рукой, не договаривая. — Береги себя, Гермиона. Она повернулась и ушла быстрыми шагами, не оглядываясь. Её рыжие волосы мелькнули в конце коридора и исчезли. Гермиона осталась одна с бумажным свёртком на кровати. Она развернула его, вдыхая свежий запах порошка и домашнего тепла. Простая белая хлопковая футболка и спортивные штаны. Она положила яблоко на колени, сжимая его в ладонях. Где-то внутри родился впервые за долгие дни голод. Она прикрыла глаза, наслаждаясь мягкостью ткани и твердостью плода. Прошло, возможно, полчаса. Возможно, пять минут. Время в камере текло по-другому. Новые шаги остановились у её решётки. Она знала, кто это, даже не поднимая головы. Гарри стоял по ту сторону. Она ожидала увидеть его в рабочей мантии со значком министерства и нашивками, однако он был лишь в своем слегка потрепанном плаще. Волосы всклокочены. Очки немного съехали на нос. Руки безвольно болтаются вдоль тела, не пытаясь убрать с щеки след от штукатурки. Он не пытался что-то сказать. Он смотрел на неё, и в его взгляде было столько боли, вины и беспомощности, что у Гермионы перехватило дыхание. Поттер просто опустился на корточки, а потом и вовсе сел на холодный каменный пол коридора, спиной к противоположной стене, прямо напротив её решётки. Он подтянул колени к груди, обхватив их руками, и продолжил смотреть на неё. Как ребенок. Потерянный, напуганный мальчик. — Гарри, — начала она, поднимаясь с кровати и одергивая футболку. Голос у него был тихим, сорванным. — Я чуть не потерял тебя. Он сильнее сжал рукой колени, опуская на них подбородок. — Из-за своей же ошибки. Он вытер лицо рукавом, оставив ещё более грязный размазанный след. — Я видел... Ты уставала. Ты закрывалась. Ты была не в себе. Но я думал, что это работа. Стресс. Мы же тут все под давлением. Я думал... я думал, если дать тебе пространство... — он замолк, сглотнув. — И я... я даже не спросил. — Ты не мог знать, — сказала Гермиона, но это прозвучало притворно даже в её ушах. — Должен был! — он ударил кулаком по стене рядом. — Я твой друг! Я... — его голос снова сорвался на шепот. — А вместо этого я преследовал Малфоя и пытался доказать всем, какой он плохой. Он заплакал снова. Тихо, бессильно утыкаясь лбом в согнутые колени. Голос зазвучал глуше, едва различимо. Гермионе пришлось подойти ближе, чтобы не потерять разговор. — Я отдал приказ запереть его. Я смотрел, как его уводят, и думал, что прав. — Гарри, остановись, — сказала Грейнджер твёрже. Она подошла к решётке, ухватилась за холодные прутья. — Ты действовал так, как должен был действовать аврор. — Я действовал как Гарри Поттер, для которого Драко Малфой навсегда остался мальчишкой со Слизерина! — он крикнул это, и эхо покатилось по пустому коридору. Он тут же сжался, понизив голос до шёпота. — И из-за этого... я чуть не загнал тебя в могилу. Он поднял на неё мокрые покрасневшие глаза. — Он действительно... он взял это на себя? Часть проклятия? Гермиона кивнула, не в силах вымолвить и слово. Гарри закрыл глаза. Он просидел так ещё минуту, дыша неровно. Потом поднял голову. — Джинни была здесь? — Да. Принесла вещи. — Она... — Гарри потёр переносицу. — Она не говорит, но я вижу. Она еле держится. И теперь это... всё это, — он жестом показал на камеру, на Гермиону. — Я не могу... я не знаю, как всё это исправить. Как защитить её от этого бардака. Как защитить тебя. Я чувствую, что всё разваливается, и я просто стою и смотрю. — Ты не можешь всё исправить, — тихо сказала Гермиона. Она отпустила прутья и тоже медленно опустилась на пол, сев напротив него, так, чтобы их глаза были на одном уровне, разделённые только решёткой. — Никто не может. Но ты можешь... перестать пытаться нести всё в одиночку. Довериться. Даже если это больно и если это Драко Малфой. Гарри горько усмехнулся. — Легко сказать. — Я не говорю, что это легко. — она посмотрела на яблоко, всё ещё лежащее у неё на коленях. — Джинни принесла мне это. Вроде просто яблоко, но столько заботы. Держись за неё, Гарри. За неё. За то, что у вас растёт. Всё остальное... мы как-нибудь переживём. Он смотрел на неё, и слёзы, наконец, стали иссякать. — Что теперь? — спросил он просто. — Теперь, — сказала Гермиона, глядя ему прямо в глаза, — ты идёшь домой. К жене. Побудешь с ней просто мужем и отцом. А я дождусь суда и постараюсь подготовить красочную речь для Скитер. Гарри медленно поднялся с пола. Плащ смялся, на лице все еще след штукатурки. Он постарел лет на десять, кажется. — Я буду на слушаниях, — сказал он, расправляя ткань. — И я буду говорить. Всю правду, какую знаю. И какую... начинаю понимать. Он посмотрел на неё в последний раз, его взгляд скользнул по руке на бедре. По зеленому яблоку в ладони. — Держись, Гермиона. — Ты тоже, Гарри. Я еще хочу стать крестной! Он кивнул, развернулся и заковылял прочь по коридору, всё так же сгорбившись, но шаг его был чуть твёрже. Они перевели её в другую камеру днём позже. Чистую, почти стерильную, с гладкими стенами цвета мокрого бетона. И с одной стеной прозрачной. Не стекло. Что-то прочнее, магически усиленное, слегка мутноватое, как толстый лёд. Сквозь него проникал свет, но искажённый, размывая контуры. Сначала Гермиона думала, что это зеркало. Пока не двинулась, и отражение не двинулось вместе с ней с опозданием на долю секунды. А потом в этом искажённом мире за мутной плоскостью что-то шевельнулось. Она замерла. Сердце, привыкшее за эти дни к тяжёлому, ровному стуку, вдруг бешено заработало где-то в голове. Там, в соседней камере, был он. В очертания силуэта она узнала серую робу, белые бинты на груди и его платиновые волосы. Видела контуры тела и не могла не улыбаться. Живой. Рядом. Только дотянись. Гермиона не осознала, что двинулась. Ноги сами понесли её вперёд, к этой мутной, холодной преграде. Она шла, пошатываясь, чувствуя, как каждое движение отдаётся пульсацией в бедре. Слабость затуманивала сознание, земля уплывала из-под ног, но она шла, цепляясь взглядом за его неподвижную фигуру. Он услышал. Или почувствовал. Она увидела поворот головы и сама дорисовала бездонные серые глаза. Решила, что их взгляды встретились. Гермиона подняла руку. Рука дрожала. Она медленно, будто преодолевая сопротивление протянула её вперёд. Она представила, как он смотрел на её руку. Потом на её лицо. Потом снова на руку. Потом силуэт начал двигаться. Каждое действие — отдельное, дающееся большой ценой. Он оторвал голову от стены. Опустил ноги с койки на пол. Взялся здоровой рукой за край матраса, чтобы оттолкнуться. Встал. Медленно, согнувшись, держась за стену. После был короткий шаг. Один. Потом другой. Он шёл к стеклу, к ней, и каждый шаг был маленькой победой над тем, что он впустил в себя. Она стояла, прижав лоб к холодной поверхности, её пальцы растопырились на стекле, оставляя мутные отпечатки. Она видела, как он приближается, как его тень нарастает за мутной пеленой, как его лицо становится четче: бледное, искажённое болью, но живое. Его. Он остановился в сантиметре от стекла. Так близко, что она видела каждую ресницу, каждую трещинку на его пересохших губах, капельку пота на виске. Он смотрел на её растопыренные пальцы на стекле. Потом медленно, с той же нечеловеческой концентрацией, поднял свою руку. Он прижал свои пальцы к ее. Всем весом, всей оставшейся силой. Гермиона подвинула свою ладонь, совмещая её с его отпечатком. Их пальцы не касались. Их разделяли сантиметры прозрачного, нерушимого материала. Он закрыл глаза. Его лицо, прижатое к стеклу, на миг обмякло. Как будто этот мнимый контакт был якорем, единственной точкой опоры в мире, который превратился в сплошную боль. Она прижалась лбом к стеклу сильнее, чувствуя его холод кожей, и закрыла глаза тоже. Не было слов. Не могло быть. Любые слова были бы кощунством. Они простояли так, может, минуту. Может, десять. Время снова потеряло смысл. Первым отошёл он. Медленно, с тем же усилием, оторвал ладонь от стекла. На мутной поверхности остался чёткий, влажный отпечаток. Короткий кивок, прямой взгляд и вот он снова удаляется. Снова становится размытым силуэтом. Он сел, опять запрокинул голову на стену и закрыл глаза. По крайней мере, Гермиона так решила. Ей хотелось думать, что она неплохо поняла его повадки. А на мутном стекле, разделяющем две одинаковые камеры, ещё долго держались два отпечатка ладоней: один — чёткий, с рисунком бинтов, другой — расплывчатый, от дрожащих пальцев. Они почти совпадали. И пока они были там, тишина в камерах была не такой уж всепоглощающей.

***

Январь, 2000 Зима двухтысячного пахла в Провансе дымком из каминов соседних вилл и холодным, сладковатым воздухом, стекающим с предгорий Альп. В её арендованной квартире было красиво: светлые стены, массивные дубовые балки на потолке, огромное окно, выходящее на террасу с видом на долину. И совершенно, абсолютно пусто. Гермиона сидела за тяжёлым деревянным столом с рождественскими фигурками, купленными на местном блошином рынке. Перед ней лежал лист пергамента, а в бронзовой баночке загустевали чернила. Она обмакнула перо, замерла, глядя в окно. За стеклом, в синеватых сумерках, высились тёмные силуэты гор. Они казались близкими, почти касающимися неба, подавляющими своим немым, древним величием. Она начала писать, легко, почти не думая. “Дорогой Гарри, ты не представляешь! Горы здесь такие величественные, что от них перехватывает дыхание. Кажется, будто время остановилось, а ты всего лишь песчинка у их подножия. Я вчера поднялась на склон (совсем немного, для начинающих!), и мне показалось, что с такой высоты все мои проблемы кажутся такими смешными…” Перо скользило быстро, строчки ложились ровными рядами. Уголки её губ дрогнули, пытаясь сложиться в ту самую улыбку, которая должна была соответствовать словам. Восторг. Лёгкость. Свобода. Она дописала абзац и подняла глаза от листа, чтобы снова посмотреть на эти величественные горы. И вдруг увидела не их, а своё отражение в тёмном стекле. Бледное лицо. Слишком серьёзные глаза. Плечи, сведённые в напряжённую линию. Она медленно перевела взгляд на написанное. На эти бойкие, яркие слова. На это дешёвое, туристическое восхищение. На эту фальшивую попытку убедить Гарри, а в первую очередь себя, что она здесь счастлива. Что этот внезапный, четырехмесячный творческий отпуск вдали от Лондона, от Рона, от всего — это именно то, что ей нужно. Что она исцеляется. Наслаждается жизнью. Горло сдавила внезапная, острая тошнота. Отвращение. К этим словам. К этой позе. К самой себе. Рука дёрнулась. Она схватила лист, скомкала его одним резким движением. Письмо отправилось к горящим в камине поленьям, мгновенно вспыхивая. Она дышала часто, затем потянулась за новым листом. Гермиона разгладила бумагу ладонью, поставила её ровно, снова обмакнула перо в чернила. И начала сначала. Теперь медленно, тщательно выводя каждую букву. “Дорогой Гарри. Всё прекрасно. Погода здесь чудесная. Квартира очень уютная, спасибо твоему знакомому. Делаю много заметок для новой научной статьи. Надеюсь, у вас там всё хорошо. Передавай привет Джинни.” Она написала это и откинулась на спинку стула. Совершенно нормальное письмо. Вежливое, корректное. Такое, какое от неё и ждали. Никаких величественных гор, никаких песчинок. Она подписалась, сложила лист, не читая, сунула в конверт. В камине догорали угольки, отбрасывая дрожащие тени. Городы за окном погрузились в полную темноту, стали просто чёрной массой.