Часть 19. Суд

Плейлист с треками к этой и остальным главам: https://music.yandex.ru/users/hruslovaolesya/playlists/1000?utm_medium=copy_link&ref_id=d206f1ed-b50b-4f34-b0d1-e1f100843a56 Приятного прочтения❤️ ___________________________ У каждого человека есть прошлое, которое не отпускает, как бы далеко он ни бежал. И которое всегда настигает его на суде. — Эрих Мария Ремарк 22 декабря, 2001 Проклятие молчало уже десять дней. Эта тишина внутри была самым оглушительным, самым немыслимым из всего, что с ней происходило. Не просто отсутствие жажды, а вообще отсутствие любого намека на темные силы внутри. Грудь не сдавливало по ночам от вины, руки не дрожали. Гермиона просыпалась по утрам и первым делом ждала привычного щелчка в висках, спазма в горле — но ничего. Только тихий шум крови в ушах и собственное, ровное сердцебиение. Она снова могла есть, не испытывая тошноты, и пища обрела забытый вкус. Наслаждение вместо топлива. Она засыпала не от изнеможения, а от простой усталости. И сны приходили странные, обыденные, без кошмаров. И Мерлин, как же непривычно было жить в нормальном человеческом ритме. Просыпаться, готовить завтрак под неизвестный фильм в телевизоре, выходить на прогулку в заснеженный парк, выбирать рождественские подарки. Тишина пугала своей ненадежностью. Она ловила себя на том, что прислушивается к каждому шороху, и всякий раз, не находя угрозы, лишь сильнее тревожилась. Вдруг это просто затишье перед бурей, а не вечный штиль. А на бедре под светло-голубыми джинсами все еще оставался белый шрам. Единственное доказательство, что ей не приснилось. Что и ритуал, и проклятие, и жертва Драко были реальностью. И её не пускали к нему. Юридические нюансы. Свидетель защиты не может контактировать с обвиняемым. Она меняла роли, как перчатки: еще четыре дня назад сидела в камере, как обвиняемая, потом стояла перед присяжными, уже оправданная. Сейчас дышала морозным воздухом, как свидетельница. И почти всегда — нездоровая, неправильная, с отклонениями. Ее не оправдали за семь вмененных убийств, но дали значительное послабление в связи с состоянием здоровья и непреднамеренностью действий. Три года условного заключения, запрет на выезд из Магической Британии, куча ограничений на палочку и необходимость посещать целителя разума раз в месяц на протяжении всего срока. Гермиона улыбнулась гирлянде на козырьке крыши, нескольким фигуркам рождественских гномов рядом со ступеньками. Смахнув снег с венка на двери, она постучала, переминаясь с ноги на ногу. — Ты удивительно вовремя. Проходи, — ей открыл Теодор Нотт, сверяющийся с часами на руке. Как и договаривались, ровно в полдень. Сова постучала в ее окно ранним утром, разбудив и, честно говоря, знатно напугав. То ли раздраженная ожиданием, то ли замерзшая, птица яростно носилась по ее спальне еще долгие пятнадцать минут, прежде чем вылетела через все ту же приоткрытую форточку. У Нотта было уютно. Она не думала, что встретит его однажды в зеленом свитере с оленями, но сейчас не могла не улыбнуться этому милому факту. Он услужливо поставил перед ней на стол чашку с горячим чаем. Крепкий Эрл Грей, все как надо. Тео, давая несколько драгоценных минут освоиться, предложил овсяное печенье и лимон. Органично с дымящимися кружками рядом были разложены стопки документов и заметок. — Я буду выступать за него, — она начала разговор первой, не желая злоупотреблять гостеприимством. Решение пришло быстро и без колебаний, когда ее саму выпустили из зала суда свободную. Теодор, полулежа в своем кресле, наблюдал за ней через призму пара. Он не улыбнулся, не выразил удивления. Просто кивнул, легко и непринужденно. — Я знаю. Потому и рискнул. Хотя, должен признать, мой внутренний букмекер давал шансы пятьдесят на пятьдесят. На его благородный импульс я ещё рассчитывал. А вот на твоё… согласие нет. Он отпил глоток, сморщился от крепкого вкуса. А Грейнджер нравилось. Так, чтобы сводило скулы. — Он не просил об этом, — отчеканила Гермиона, глядя в тёмную поверхность стола. — Он не просил ни о чём. Ни о защите, ни об оправданиях. Он просто… — В этом его основная ошибка, — Тео достаточно громко поставил свою чашку, откусывая очередное печенье. — И его единственное достоинство. Он не торгует собой и своей душой. Идиотизм чистой воды. Но раз так хочет искупления, то кто я, чтобы мешать? Еще одна сладость исчезла в его пальцах, оставляя от себя всего несколько крошек. — Искупление, — повторила Гермиона, будто пробуя слово на вкус. — Думаешь, это оно? — Я думаю, что именно это он скажет завтра на суде. На мой взгляд, не соврет, но ему виднее. Просто я не верю в искупление как таковое, — новая порция чая оказалась в ее чашке, — Можно сколько угодно закрашивать трещину, она не исчезнет, пока не снесешь стену и не построишь новую. Он откинулся, сцепив пальцы на животе. В прищуре глаз, где-то за легкой усмешкой, горел интерес. Он изучал ее реакции, ее слова и мысли, ловил крошечные жесты и силился понять. — Драко не пытался получить искупление в тот день. Только не так. Но какой бы ни была причина, я благодарна. — А прощение? — спросила он чуть громче, приподнимая одну бровь. Странно вдруг было задуматься о том, что вообще для тебя прощение. Можно перестать обижаться, пережить травму и забыть. Простишь ли в таком случае? Но ведь и Малфой прощения не просил, не приносил своих извинений. Он каждым стаканчиком кофе и каждым своим поступком доказывал, что достоин второго шанса. Что в первый раз действительно облажался и признавал свои ошибки. Теодор молчал, позволяя размышлять. Он просто медленно отпивал свой чай, наблюдая. — Ты не прощаешь его за прошлое, Гермиона. Ты списываешь то со счетов и начинаешь учитывать только настоящее. Это не бартер и не сделка. Ты либо примешь, либо нет. В комнате стало тихо. За окном, в сером лондонском небе, проплывали тяжёлые тучи. Гермиона наконец попробовала печенье, предложенное ей раннее. Как в детстве пекла ее мама, настолько же пропитанное теплом и заботой. — Значит, никакого великого прощения? — Оставь эту ерунду для Поттера или для вечера, когда знатно напьешься и будешь готова к философии. Он встал, подошёл к панорамному окну, спиной к ней. Кажется, тоже улыбнулся краешком губ, видя десятки восторженных детей на улице с красно-белыми леденцами. В паре кварталов ярким пятном разместилась местная ярмарка и каток, куда с самого утра сливались люди. — Он не станет другим. Он останется тем же циничным, надменным, испорченным продуктом своего воспитания. Просто в списке дел появится еще и пункт “Защищать Грейнджер”. Ни больше, ни меньше. Никакого сказочного перерождения, если ты об этом мечтала. Гермиона тоже поднялась. — И этого достаточно? Тео обернулся. Теперь абсолютно спокойное лицо казалось в разы живее насмешливого выражения. — Для чего? Для счастья? Нет. — он пожал плечами, разводя руки в стороны, — Для тебя должно быть достаточно, если он не ошибся в выводах. Хотя бы пока что. Он вздохнул, поправил воротник свитера и разгладил вышитых на нем забавных оленей. — Так что выступай. Только не приписывай ему качества, которых нет. Говори о его выборе. Иногда одной такой точки на кривой биографии достаточно, чтобы перечеркнуть всё, что было до. Гермиона кивнула, подходя к окну и становясь сбоку. Кто-то снаружи взвизгнул, получив снежок за шиворот. Она улыбнулась, вспоминая свое детство. — Спасибо за чай, Нотт, — сказала она, ставя пустую чашку на стол. — Не за что. Как вы только пьете эту дрянь? — в голос вернулся циничный, холодный тон. Но когда она уже взялась за ручку двери, он добавил, не глядя на неё: — И, Грейнджер… Не пытайтесь выглядеть героями в зале суда. Тео еще несколько минут наблюдал за тем, как кудрявый силуэт покидает его ворота и теряется за углом, как снуют мимо закутанные в пальто люди, как на обочинах дорог стоят кривоватые снеговики и сияющие огоньками ели. — Пятьдесят на пятьдесят. И ты, старый дружище, выиграл. В подобии тоста он поднял уже остывшую кружку, чокаясь с собственным отражением в окне.

***

Драко уже успел отвыкнуть от ощущения металла на запястьях. Первые дни в Мунго и последующее ожидание в камере было относительно свободным. Вполне себе хорошие условия, разнообразная еда, чистая постель и, черт подери, теплые стены. А сейчас в кожу снова врезались наручники, кожу обдавал холод от кружащих под потолком дементоров. На скамьях напротив с каждой минутой появлялись новые и новые лиловые мантии. Ряд неизвестных лиц, старые знакомые семьи и недавно поднявшиеся фигуры. Среди них в аврорской форме он заметил и своих коллег: Гарри Поттера и Логана Флетчера. Можно ли их считать сейчас коллегами? Чуть ниже, у самого низа трибун Нарцисса Малфой, неизменно гордая и непоколебимая. В метре от нее рыжая Уизлетта, постоянно теребящая что-то в руках и оглядывающаяся по сторонам. У поста судьи, пока еще пустующего, Нотт перебирал документы и тихо переговаривался с незнакомым мужчиной в фиолетовой мантии. Он скользил по лицам, пропуская из вида все детали, и старался найти ее. Хоть какой-то намек, мелькнувшие в толпе каштановые кудри, легкий запах ванили или ее смех. Не находил. Снова и снова возвращался взглядом к матери и Теодору, но не получал ответного. Кажется, будто все смотрели сквозь него, игнорировали самого виновника торжества. Еще через время, тянувшееся мучительно долго, свой пост у трибуны занял господин судья. Все тот же, что был назначен на его первое, сорванное заседание. — Слушается дело номер 4471-12/01, — произнёс Эрнест Хоукворт, и гул перешептываний мгновенно смолк. — Министерство магии против мистера Драко Люциуса Малфоя. Обвинение: сознательное и предумышленное применение тёмной магии высшей категории угрозы, несанкционированное проведение ритуала, повлёкшее за собой непосредственную опасность для жизни и здоровья гражданки Гермионы Джин Грейнджер, сокрытие факта проведения указанного ритуала от органов Магического Правопорядка, а также соучастие в сокрытии убийств по делу 4387-12/34 от девятнадцатого декабря две тысячи первого года. Каждое слово, зачитанное с пергамента его громким голосом, вбивало в крышку гроба еще один гвоздь. Он мысленно даже стал перебирать статьи свода законов, подсчитывая итоговый срок. Сумма получалась не маленькая. Дверь в боковой стене отворилась. В зал вошел прокурор, чеканя каждый шаг. Драко Малфой был бледен, особенно на контрасте с темным помещением и тюремным костюмом. Под одеждой все еще тугие бинты, а при каждом вдохе грудную клетку распирает режущая боль. Четыре, черт возьми, ребра. Его обильно напоили костеростом и еще длинным перечнем зелий, но нельзя убрать все следы травм. Он был жив, мог свободно двигаться и дышать. И только лишь неприятные ощущения в груди приносили дискомфорт. Не на что жаловаться. Прокурор занял свое место справа от Хоукворта, откашлялся и исподлобья оглядел присутствующих. Судья позволил тишине продлиться ровно столько, чтобы присутствующие ощутили её вес. — Слово стороне обвинения. Приступайте. — Уважаемый Суд Визенгамота. — он приосанился, поднимая подбородок выше, — Перед вами дело, которое, при всей своей внешней драматичности, является чистым преступлением против закона и превышением полномочий. Министерство обвиняет Драко Люциуса Малфоя в совершении ряда тяжких и особо тяжких преступлений против общественной безопасности. Он сделал короткую паузу, переворачивая страницу. — Во-первых, в сознательном и умышленном применении тёмной магии высшей категории угрозы. Данный ритуал, согласно нашим анализам, по своей природе, является актом насильственного вмешательства в целостность магического ядра и несет непредсказуемые последствия. Малфой сглотнул, сосредотачиваясь на каждом слове. Он ловил все фразы, все обвинения, параллельно продолжая искать в зале ее буйные кудри и сталкиваясь лишь с отстраненными взглядами присяжных. — Во-вторых, в создании непосредственной опасности для жизни и здоровья мисс Гермионы Грейнджер. Обвинение будет настаивать, что действия подсудимого являлись безответственным экспериментом, поставившим пострадавшую на грань смерти. Надо же, пострадавшую. А он, дурак, надеялся, что услышит ее голос слева от судьи, вместе с Ноттом и еще кем-то там, готовым защищать его свободу. — В-третьих, в сокрытии от Отдела Магического Правопорядка факта проведения вышеупомянутого ритуала и виновности мисс Грейнджер в убийствах, что квалифицируется как соучастие и препятствование следствию. Он перевернул следующую страницу в своей папке, не повышая голоса. Его взгляд, наконец, скользнул по фигуре Драко, стоявшей в центре зала, но не задержался. — Магическое сообщество не может существовать, если каждый, руководствуясь своими, пусть даже благородными мотивами, будет самовольно проводить неизвестные ритуалы и ставить общую стабильность под угрозу. Закон не знает благих намерений. И с этой точки зрения, действия мистера Малфоя не оставляют места для иной трактовки, кроме как однозначно преступной. Обвинение настаивает на полной мере ответственности. Прокурор слегка кивнул суду, немного наклоняясь вперед и теперь упорно всматриваясь в лицо Драко. — Вы признаете, что совершили все действия, относящиеся к ритуалу, осознанно и добровольно? Он выдохнул, зеркально повторяя вздернутый подбородок и прямой взгляд. — Да. — Вы осознавали всю опасность происходящего в тот момент? Он знал, как надо отвечать. Он знал, что известно обвинению и на чем они будут настаивать. Он уже был в этой комнате и стоял на этом же месте. — Да. — Вы признаете, что скрывали детали состояния мисс Гермионы Джин Грейнджер от Министерства Магии и целителей? — Это ее личное дело. Он позволил немного оскалиться, сталкиваясь с раздражением в глазах прокурора. — Только да или нет. Вы скрывали информацию о его здоровье? Пришлось признать и изобразить сожаление на лице. — Да. Прокурор выглядел довольно, захлопывая свою папку и взмахивая ладонью. Суд начался. — Сторона защиты может представить первого свидетеля. Первой вызвали Нарциссу Малфой. Она поднялась со скамьи свидетелей, все еще не приближаясь к чете Поттеров, аврору Флетчеру. Её платье цвета сливок было образцом праздной элегантности, точно вызов окружающему убожеству. Гладкой летящей походкой она заняла свое место у трибуны, держа голову идеально прямо. Она не посмотрела на сына. Ни разу. Ее голос и абсолютное спокойствие, пронзительный взгляд и чуть вздернутые брови — все это возвращало Драко в воспоминания о светских приемах в их поместье. — Сэр Хоукворт, уважаемые члены Визенгамота, — начала миссис Малфой, слегка склонив голову. — Я буду говорить не как мать. Я буду говорить как человек, знакомый с законом и его тонкостями, надо упомянуть, с разных сторон. Позвольте сразу перейти к сути процедурных нарушений, которые, на мой взгляд, ставят под сомнение саму основу обвинения. И она заговорила, пункт за пунктом упоминая десятки статей, нюансов и упущенных параграфов. — Во-первых, — её пальцы слегка коснулись лежащего перед ней белоснежного платка, — Соглашением о магической неприкосновенности от 1883 года чётко регламентировано, что любое задержание, связанное с подозрением в использовании тёмной магии, требует присутствия независимого эксперта. В протоколе, представленном обвинением, я такого подписания не вижу. Это нарушение, которое ставит под вопрос допустимость всех вещественных доказательств. Она поймала взгляд прокурора, надменно вздернув бровь. Кажется, натура Малфоев нашла выход. — Во-вторых, классификация. Понятие «тёмная магия» в контексте данного дела применяется чрезмерно широко. Согласно судебным определениям, необходим, в первую очередь, злой умысел, желание причинить вред или получить власть. Эти данные в протоколах допроса не числятся, как и не совпадают с показаниями пострадавшей. Интересно, она намеренно упустила ее имя? Или просто не хотела акцентировать внимание на других участниках конфликта и причине, по которой ее сын рискнул всем. Драко слушал, затаив дыхание. Он знал каждую ледяную ноту в ее голосе, каждый кивок и каждую паузу. Его учили этому с самого детства, закладывая глубоко в генах способность искать лазейки в словах, умалчивать и позволять другим договорить за тебя. Не дрогнула ни одна мышца. Нарцисса говорила о нём, как о постороннем, как о подзащитном. Ни одного «мой сын». Ни одного «Драко». Она даже не смотрела в его сторону. Её взгляд был прикован то к судьям, то к пергаментам, то к стене позади них. И именно в этой отстраненности Малфой хотел видеть волнение. Ведь люди не надевают маски, когда им хорошо и спокойно. Все переживания Нарциссы Малфой должны были прятаться в идеально ровном тембре. В абсолютной неподвижности рук, лежащих на трибуне. В том, как она позволяла себе паузу на секунду дольше нужного, чтобы сделать вдох. В едва уловимом, знакомом только ему, напряжении в уголках губ, которые так и не дрогнули. — В-третьих, — продолжала та, и её голос стал ещё твёрже, если вообще было возможно, — мы должны рассматривать контекст. Перед нами не спланированное преступление. Перед нами реакция на чрезвычайную ситуацию. Мой сын, — и тут она впервые употребила эти слова, снова сжав пальцами край белого шелкового платка, — оказался единственным, кто обладал знаниями и… решимостью действовать. Готовы ли мы создать прецедент, говорящий о том, что лучше бездействовать, чем пытаться спасти, рискуя нарушить бюрократические рамки? Речь закончилась таким же скромным и вежливым кивком, с которого и началась. Судья улыбнулся, отпуская её. Известный своим беспристрастным отношением ко всему и особой любовью к дотошному профессионализму, он не мог не оценить услышанного. И затем, сходя с трибуны, Нарцисса всего на долю секунды, украдкой, так, чтобы этого не заметили остальные нашла взглядом Драко. В нём не было слёз, улыбки, одобрения. Я здесь. Я тебя вижу. Ты все еще мой сын. Я осуждаю тебя, но все равно буду защищать. Всегда. В этот миг, глядя на её удаляющуюся прямую спину, Малфой подумал не о процессе, не о проклятии, и даже не о Гермионе, которой все еще не было среди людей на скамьях вокруг. Он подумал о будущем, которое теперь висело на волоске. Он подумал о том, каким отцом хотел бы быть. Не предком, чей портрет будет висеть в галерее и чьё имя будут произносить с придыханием или ненавистью. А просто отцом. Тем, чья рука на плече у сына будет тому опорой и защитой. Чтобы его ребёнок, если однажды окажется в подобном зале, знал: за его спиной стоит не вся репутация рода, не страх опорочить фамилию, а готовые защищать люди. Именно этого ему не дал Люциус. И именно это любой ценой он должен дать своим детям. Если, конечно, у него ещё будет это будущее, в котором он станет отцом. Слово было предоставлено Гарри Поттеру. Он поднялся со скамьи, где сидел рядом с Джинни. Мельком Драко заметил, как в последний момент ее пальцы сжали его ладонь. Сейчас видеть своего лидера, смотрящего в пол и по сторонам, было странно. — Я, как ответственный аврор, прибывший на место, оценивал ситуацию и действия господина Малфоя исходя из его прошлого, — он сжал челюсти, подбирая слова, — что было крайне непрофессионально. Сейчас я готов дать показания в защиту обвиняемого, подробно ознакомившись с сутью дела. По ряду присяжных пролетело несколько тихих шепотков. Даже перо стенографиста замерло в воздухе. Эрнест Хоукворт наклонился вперед, сложив пальцы рук. Его тёмные глаза сузились. — Мистер Поттер, — произнёс он, и в его голосе впервые появился оттенок нездорового любопытства. Как у хищника, почуявшего дичь. — В документах для прошлого слушания вы значились как представитель обвинения. Ваши показания были весьма категоричны. Теперь вы говорите об ошибке. Что именно заставило вас кардинально пересмотреть свою позицию? Новые улики? Или... давление? Он подался еще чуть вперед на последнем слове, прищуриваясь. Гарри побледнел, его челюсть напряглась. — Никакого давления, сэр. Только факты, которые я ранее отказался увидеть. Я испугался за Гермиону, как за свою подругу, и не смог объективно оценить ситуацию. Прокурор, по всей видимости недовольный ситуацией, резко встал. — Вы утверждаете, что ваша первоначальная оценка, подкреплённая вещественными доказательствами: кругом из символов, следами тёмной магии, была ошибочна? Что вы, опытный аврор, не смогли отличить акт насилия от просто неудачного ритуала? — Вопрос отклоняется, — судья прервал прокурора ударом молоточка. — Дождитесь своей очереди. Ему пришлось сесть обратно, но на лице ярким калейдоскопом мелькал весь спектр осуждения и непонимая. — Я не смог отличить последствие от причины, — жёстко парировал Гарри, наконец обводя зал взглядом. Его глаза на мгновение встретились с пустым взором Драко и тут же скользнули дальше. Малфой слушал, но слова доносились до него как сквозь толщу воды. Его сознание, цепляясь за любую возможность не думать о давящем ходе процесса, снова и снова возвращалось к одному вопросу. Где она? Гермионы не было в зале. Её суд прошёл несколько дней назад. Ему, в камеру предварительного заключения, не передали ни исхода, ни новостей. Эта информационная изоляция была хуже любого приговора. Он успевал ежеминутно придумывать себе самые разные картинки: её осудили, и теперь она в крыле для особо опасных в Азкабане. Или её тело, не выдержавшее даже после ритуала, всё ещё лежит в Мунго под чарами стазиса. Или... Или она просто не пришла. Очнулась, осознала масштаб его вторжения в её душу, ужаснулась и теперь не может даже смотреть в его сторону. Мысль о том, что она, очистившись от тьмы, увидела в нём лишь новое, более страшное чудовище, заставляла ледяной ком сжиматься в его уже израненной груди. Он спас её от проклятия, чтобы стать еще большим проклятием. Ирония была бы достойна его фамилии. Еще что-то после говорила Джинни Уизли. Драко не вслушивался в ее слова и, честно говоря, не пытался. Что-то о том, что люди могут меняться и нельзя судить их по прошлым поступкам. О том, что он спас Гермиону и без него она бы не справилась. Он, витая в своих размышлениях, неоднократно сталкивался взглядом с ее синими глазами. Видел, как она сжимала кулак на особо эмоциональных моментах, как рядом за вторую руку ее держал Поттер. Семья. Негласная поддержка даже тогда, когда ни одному из них не грозит опасность. И пока прокурор заводил очередную юридическую канитель, Драко думал не о законах. Он думал о том, что за окнами, в промёрзшем декабрьском Лондоне, уже зажигались гирлянды. Скоро Рождество. Праздник, который в его семье всегда был символом показного величия. А теперь... Теперь он смотрел на этот теплый жест и видел в нём самое настоящее, самое немыслимое чудо. Среди всех этих развалин кто-то готовился дать начало новому счастью. Это было дико. Неуместно. По-глупому, по-детски наивно. И от этого — бесконечно важно. Хотелось верить, что если даже в этом аду нашлось место для такого хрупкого чуда, то, возможно, и для его собственного исковерканного «после» в нём тоже найдётся какой-нибудь шанс. Пусть крошечный. Пусть оплаченный непомерной ценой. Но — шанс.

***

Джинни девушка закрыла дверь, облокотилась на нее спиной и выдохнула, будто несла на плечах невыносимую тяжесть. Только после минуты молчания она подняла глаза и подошла к сидящей у стены Гермионе. Она заняла один из деревянных стульев и увлеченно рассматривала кисти рук. Местами исцарапанные, искусанные заусенцы и обломанные ногти не сочетались со строгим костюмом и аккуратным низким хвостом. Не подходили под маленькие стрелки и нюдовую помаду. Зато идеально дополняли заплаканные глаза и дрожащие губы. — Я беременна, — сказала Джинни просто, без предисловий, глядя куда-то в пространство над головой Гермионы. Она сначала не отреагировала. Потом медленно подняла на неё взгляд, и в её глазах мгновенно появилось радостное осознание. Остолбенение длилось несколько секунд. А затем по щекам покатились тихие, беззвучные слёзы. Она прижалась к плечу подруги, обнимая, сжимая ткань пиджака. Гермиона не знала, почему плачет. От неожиданности? Так она догадалась еще тогда в камере предварительного заключения, когда Джинни принесла ей зеленое яблоко. От контраста между этим чудом и тем адом, в котором они все оказались? От острого, режущего укола где-то глубоко внутри, где жила её собственная, пока ещё немыслимая, жажда подобного будущего? Она не знала. Уизли ничего не говорила. Она ненадолго отстранилась и взяла холодную, дрожащую ладонь Гермионы в свои и крепко сжала. Они сидели так, держась за руки, в гнетущей тишине комнаты. Слёзы Гермионы постепенно иссякли, дыхание выровнялось. — Я его люблю, — прошептала Грейнджер, словно признаваясь не подруге, а самой себе, впервые выпуская эти слова на свободу. — И я так боюсь, что всё это… что этот суд заберет его. Что он пошел ради меня на риск, а я так не смогла. Джинни пригладила ее кудри, вытерла с щек слезы и нежно улыбнулась. — Никто никого не потеряет, — она скрывала собственную дрожь и неуверенность в голосе. — Вы уже слишком много прошли, чтобы сдаваться. Так что держись. Просто держись, понимаешь? Не отпускай. Гермиона кивнула, уткнувшись мокрым лицом в её плечо. Потом отстранилась, вытирая щёки тыльной стороной ладони, и впервые за много дней слабо улыбнулась. — Представляешь, — выдохнула она с лёгкой, почти истеричной икотой в голосе, — если у нас… у нас с ним… когда-нибудь… будут дети? Он с ума сойдёт. Он же вырос в своем чистокровном музее. А тут… толпа кричащих, капризных, требующих любви и внимания… —А ты будешь самой дотошной, самой занудной матерью в истории. Будешь им с трёх лет читать лекции о правах домашних эльфов и магической этике. В ее глазах родился прежний игривый огонек. — А ты, — Гермиона всхлипнула уже со смешком, — ты будешь их крестной. И научишь их школьным шалостям, от которых у меня волосы встанут дыбом. — Обязательно, — без тени сомнения согласилась Джинни. Её рука снова легла на живот, уже осознанно. — И твой первый… племянник или племянница… они будут лучшими друзьями.

***

Когда судья произнес её имя, в зале наступила та тишина, которая бывает лишь перед ударом грома. Все присутствующие, от присяжных до секретаря, знали, кем она была. Героиней войны. Жертвой. Соучастницей. И вот теперь – главным свидетелем защиты. Гермиона поднялась со скамьи. Деловой бежевый костюм, собранные в хвост волосы и свежий цвет лица. Не болезненная желтизна или мертвенная бледность последних месяцев, а лёгкий, здоровый румянец на щеках. Она сжимала пальцы в карманах, пока спускалась к трибуне. Но поднятая голова и прямая осанка говорили остальным: это не эшафот, это сцена. Драко, до этого момента пребывавший в состоянии оцепенения, почувствовал, как что-то сжалось у него внутри. Она выглядела здоровой. По-настоящему бодрой. Ритуал, эта авантюра, этот акт безумия сработал. Он выгорел изнутри, отдал куски себя, но вид её, стоящей прямо, дышащей полной грудью, был самым ошеломляющим. Не напрасно. Намерение действительно было важнее всего, а его намерение было выше и его самого. Гермиона положила руки на деревянные перила трибуны, обвела взглядом зал. Её глаза скользнули по Эрнесту Хоукворту, по холодному лицу прокурора, на секунду задержались на Джинни. Та кивнула ей в ответ, улыбаясь. Ты сможешь, я в тебя верю. Потом взгляд Гермионы нашёл Драко. Всего на миг. Но полной тысяч невысказанных слов и эмоций. Нежность, честность, серьезность. — Я не буду просить для него милости, — сказала она, и эти первые слова заставили прокурора едва заметно приподнять бровь. — Милость предполагает, что есть вина, которая может быть прощена из снисхождения. Я здесь, чтобы говорить о том, что не требует снисхождения. Я здесь, чтобы объяснить. Она сделала небольшую паузу, собирая мысли, глядя на свои костяшки, вцепившиеся в дерево. — Долгое время я была для всех проблемой. Для друзей… для друзей я была бременем, которое они несли из любви, но от которого уставали. Я сама себя так воспринимала. Проклятие вешало на меня кучу неприятных ярлыков. Я боялась не смерти, а проснуться однажды и понять, что стала оружием. Что мои руки, мой разум, всё, что я есть, было использовано для причинения боли тем, кого я люблю. И вам ужасно повезло, что вы не столкнулись с подобным. Прокурор сложил губы в тонкую ниточку, но промолчал. Его взгляд был тяжёлым, осуждающим, но в нём, вопреки всему, мелькнуло что-то вроде профессионального любопытства. — Я перепробовала всё, что могла, — продолжала Гермиона, и в её голосе прозвучала горечь. — Официальные каналы, частных экспертов, старинные фолианты. Ездила по многим странам и изучала сама. Ответ был один. Она подняла глаза и на этот раз посмотрела прямо на судей. — И тогда Драко случайно узнал о моей проблеме. Я не хотела рассказывать, он сам догадался и все понял. И потом сам предложил решение. Нам обоим было страшно, но он согласился рискнуть и попробовать, несмотря на прошлые недопонимания. В зале стало так тихо, что был слышен скрип кресла судьи, когда он слегка изменил позу, и движение пера секретаря. — Но он увидел то, что не увидел больше никто, — голос Гермионы окреп, она переступила с ноги на ногу, сглатывая. — Он увидел во мне живого испуганного человека. И он… он просто начал работать. Без гарантий, без обещаний, без требований благодарности. Он рисковал своей и без того шаткой свободой, своей репутацией, всем, чтобы найти выход там, где его не видела даже я. Всё, чтобы найти выход. Горькая ирония колыхнулась в мыслях Драко. Он не искал выхода. Он пытался проломить лбом стену. Но она говорила об этом так, как будто это был акт высшей благодетели, а не глупости. — Он выбрал не самый лёгкий путь, — продолжала Гермиона, смотря в глаза каждому, кого могла увидеть перед собой, — Не просто пойти в Министерство и сдать меня. Не бегство. Он выбрал самый трудный, самый опасный и самый личный путь. Он создал собственный ритуал, чтобы спасти меня. И потому даже кровную магию в этом случае нельзя называть темной. Она снова посмотрела на Драко, не сдерживая гордой улыбки и подбадривая — Он принял часть моей тьмы, осознавая весь риск. Отдал свою безопасность. Всё, что у него оставалось после войны. Он поставил на кон всё это, зная, что в случае неудачи или разоблачения, его ждёт именно то, что происходит сейчас. Он будет сидеть здесь, на этой скамье, а мир увидит в нём не того, кто спас жизнь, а того, кто применил запрещённую магию. Прокурор не выдержал. — Мисс Грейнджер, вы романтизируете преступление! Ритуал с кровью, древними клятвами – это прямое нарушение Акта о… — Это называется инстинктом, господин прокурор. Искать способ спасти свою жизнь любыми путями. Он пожертвовал не моей свободой, не чужими жизнями, а своим будущим. И, насколько мне известно, каждый сам отвечает за свою жизнь. Чтобы я могла стоять здесь сегодня и говорить с вами. Она пожертвовала своим. Своей безупречной репутацией героини. Своим местом в том самом правильном мире, который он всегда презирал и которому, как оказалось, так отчаянно завидовал. Она вышла сюда, к трибуне, и связала своё имя с его навсегда. Не в тени, а публично. Эта мысль набатом била в висках Малфоя, оживляя. Заставляя приосаниться и вслушиваться в каждое слово. — Я знаю, что вы видите перед собой фамилию, — голос Гермионы смягчился, — Вы видите прошлое, в котором он был на неправильной стороне. Но ведь все мы не святые. Кто из вас готов поклясться, что никогда даже мельком не преступал закон? — она обернулась лицом к присяжным, — Что никто не использовал магию при магглах, не убивал во времена первого и второго пришествия Волдеморта к власти? Что всегда соблюдает все правила? — ответом ей стало общее молчание, — Он дал мне шанс. Теперь мы хотим забрать шанс у него? Она замолчала. Словно выдохнула всё, что копилось месяцами. Она не опустила голову, не сломалась под тяжестью обращённых на неё взглядов. Прокурор что-то быстро записывал, её лицо было непроницаемым, но брови чуть сошлись к центру лба. Это была не та речь, которую он хотел услышать, однако не считаться с ними не мог. Судья, выждав несколько минут, пока реакция зала утихнет, кивнул Гермионе с уважительно-вежливым выражением лица. — Благодарим вас, мисс Грейнджер. Вы свободны. Гермиона медленно сошла с трибуны. По пути к своему месту её плечо слегка коснулось плеча Джинни. Быстрый, невидимый для других жест связи и поддержки. Она села, сложила руки на коленях и больше не смотрела на Драко. Её дело было сделано. А Драко сидел, всё ещё ощущая кожей жар ее слов. Он дал мне шанс. И она своим выступлением только что дала шанс ему. Не оправдывая его прошлое. Не стирая ошибки. Просто показывая весы, на одну чашу которых он положил всё, что у него было. Внутри медленно шевельнулась надежда на то, что, возможно, его жертва была увидена. Когда последний заявленный свидетель покинул трибуну, а эхо слов Гермионы окончательно растворилось в тяжёлом воздухе зала, все взгляды обратились к фигурам защиты и обвинения. Перекрестный допрос как финальный аккорд. Новоявленный адвокат Теодор Нотт. Такой же осужденный военный преступник, известный зельевар, а ныне представитель закона и правосудия. Когда его имя огласили, и Малфой поднялся, чтобы занять место для допроса, его взгляд инстинктивно метнулся к единственному знакомому лицу среди прочих. Тот был неподвижен, будто медитировал. Они встретились взглядом, и в голове, кажется, насмешливым голосом и с той самой ухмылкой зазвучали годы их дружбы. Не испорть. Не спорь. Не защищайся. Это последний второй шанс, не упусти его. Это был не приказ. Это было напоминание о договоре. О той чудовищной цене, которую Тео уже заплатил, оказавшись здесь, в этом зале, в роли его защитника. Взгляд Нотта был барьером для желания огрызнуться, съязвить, защититься привычным высокомерия. Драко едва заметно кивнул, опустив глаза на секунду. Он вдохнул и выдохнул, позволяя окклюменции вернуться на свое место. Хорошо. Он не будет спорить. Он не будет портить. Он будет просто отвечать на вопросы. Для Тео. И для неё. Теодор поднялся со своего стула. Его движения были неспешными, почти ленивыми, как будто он собирался не произносить итоговую речь в суде Визенгамота, а заказать ещё один эспрессо в пустом кафе. Он поправил манжет, сверкнул запонками из чёрного оникса, и медленно прошёл к пространству перед судейским возвышением. Он пропустил мимо специально отведенную зону и просто остановился посреди зала. Так, чтобы видеть всех вокруг. Так, чтобы все видели его. — Господин Малфой, — начал тот, сохраняя свою непринужденную интонацию и спокойствие. — Вы имели доступ к библиотеке в своем поместье, верно? — Да, — ответил Драко. — И среди прочих книг там имелись редкие гримуары? Специфическая литература с информацией о похожих ритуалах или проклятьях? Конечно, он знал, что имелись. Конечно, он знал, откуда у Драко была вся информация. Конечно, он намеренно избегал называть те книги пособиями по темной магии. — Да. В основном, это были древние теоретические труды. — Именно там вы нашли информацию о состояниях, подобных тому, что было у мисс Грейнджер? — Да. Я изучал их после того, как она мне рассказала. Прокурор тут же поднялся. — Вы изучали их? Значит, вы не разбирались в подобном до этого момента? Тео не дал Драко ответить, мягко вклинился: — Господин Малфой, вы закончили Хогвартс с выдающимися оценками по Защите От Темных Искусств и Зельеварению, не так ли? — Да. — И после войны, работая в Министерстве, вы проходили курсы по работе с артефактами и проклятиями? — Да. Это было обязательной частью моей аврорской подготовки. — Так что вас нельзя назвать дилетантом, а скорее волшебником, который для решения конкретной, уникальной проблемы обратился к уникальным источникам. В этот раз Драко промолчал. Дилетант он, и ни словом больше. Просто подставил всех. Тео повернулся к присяжным, давая им усвоить этот тезис. Не злодей-самоучка, а образованный специалист из смежных отраслей. — Теперь о самой вашей помощи, — продолжил Тео. — Мисс Грейнджер пришла к вам сама? — Да. — Она просила о помощи? — Да. Она сказала, не знает, как от этого избавиться, и перепробовала уже все известные ей способы. — И что вы почувствовали, услышав это от героя войны, от одного из самых светлых умов нашего поколения? Драко опустил глаза на свои сцепленные руки. — Я понял, что дело серьезное и наверняка действительно сложное. Она была в отчаянии от возможной опасности. Прокурор снова вскочил. — И это не навело вас на мысль немедленно обратиться в аврорат? К тем, у кого есть полномочия и ресурсы? Тео продолжал игнорировать оппонента, расхаживая по залу и отбивая каблуками четкий ритм. Метроном чертов. — Господин Малфой, мисс Грейнджер уже обращалась в официальные инстанции, верно? И ей сказали, что помочь не могут? — Она принимала зелья на последнем курсе Хогвартса, прописанные целителем из Мунго. Надо будет когда-нибудь обсудить с ней тот год еще раз. Они столько времени провели тогда вместе, а он так и не увидел проблем. — Так что, по сути, она пришла к вам не вместо системы, а после неудачных попыток решить все через нее? — Да. Тео снова к присяжным. Он не защищал, не делал выводов. Шаг за шагом правильными формулировками подводил всех к единой мысли. — Перейдём к ритуалу. Вы сами предложили его мисс Грейнджер? — Я прочитал ей то, что нашёл в книгах. — Она согласилась? — Не сразу. Она… она долго думала. Задавала вопросы. Но в итоге да. Она сказала, что готова на любой шанс. — Вы требовали что-то взамен? Обещания, услуги, деньги? — Нет. — Вы угрожали ей или манипулировали, чтобы получить согласие? — Нет. Я сразу указал на возможные риски для обоих. — Но она настояла? — Она сказала, что лучше попробовать и узнать, чем остаться такой. В голове возникли образы перепуганной Грейнджер из той ночи. Ее дрожащие плечи в его руках, ее слезы, ее локоны между пальцев. Прокурор попытался надавить. — И вы, с вашим тёмным прошлым, с доступом к запрещённой литературе, решили, что вправе проводить этот эксперимент над живым человеком? Драко поднял на неё взгляд, еле сдерживаясь от того, чтобы закатить глаза. — Мы решили вместе. Да, у меня было прошлое. И именно поэтому я знал, куда смотреть. Именно поэтому я мог понять, с чем мы имеем дело. Тео мягко вернул нить допроса себе. — Во время второго ритуала вы использовали свою кровь. Почему? — Это была… клятва. Доказательство, что я вхожу в это добровольно и разделяю риски. — Вы знали, что это может вас убить? — Да. — И всё равно пошли на это? Драко замолчал. Зал затаил дыхание. — Да, — наконец выдохнул он. — Потому что к тому моменту я уже не мог смотреть, как она тает на глазах. Никаких красивых слов о любви. Только по-человечески правильно. Она достаточно рискнула, встав на его сторону сегодня. Связывать их прилюдно чувствами было не его правом и не могло им быть. — Последний вопрос, господин Малфой, — сказал Тео, и его голос стал ещё громче. — Если бы вы могли отмотать время назад… зная, что окажетесь здесь, на этой скамье… вы бы снова согласились ей помочь? Драко посмотрел на Гермиону. Она сидела, не двигаясь, её глаза были полны слёз, но она не отводила взгляда. — Да, — сказал он твёрдо, без колебаний. — Потому что она жива. И я бы снова выбрал её жизнь. Тео кивнул и повернулся к суду. — Вопросов больше нет. Он не стал цитировать законы. Он позволил тишине растянуться ещё на несколько невыносимых секунд, изучая зал, будто разглядывая сложную, но скучную картину. Сам же сделал еще небольшой круг, чеканя шаг. — Давайте начистоту, — наконец произнёс он. Его голос был спокойным, без привычной язвительности и без попыток казаться убедительным. — Все мы здесь прекрасно понимаем, что суть этого процесса далеко не в семантике. Не в определении, был ли ритуал тёмным по уставам от шестнадцатого века или экспериментальным. И уж точно не в том, правильно ли составили протокол задержания. Он поправил запонку на манжете. — Вы судите поступок. Бесспорно, имееют место кровь, руны, энергетический выброс, нарушение всех мыслимых и немыслимых правил. Преступление налицо. Но закон, — он слегка повернул голову в сторону судьи, — закон, если он не хочет быть тупым молотком, всегда судит человека, который этот поступок совершил. Его намерение. Его выбор в точке невозврата. Он шагнул ближе к скамье присяжных, вглядываясь в каждое лицо. В каждое сомнение, мелькающее в толпе. В каждое несогласие. — Перед вами Драко Малфой. Вы знаете его досье лучше меня. Его происхождение, его воспитание, его наследие. Весь его жизненный путь до определённого момента был последовательным, почти предсказуемым курсоми. Его учили брать. Контролировать. Подавлять. Тео повернулся к залу, раскинув руки в театральном, почти саркастическом жесте. — И вот, перед этим человеком встаёт выбор. Не гипотетический и не в кабинете за чашкой чая. Что предлагает весь его опыт? Самый лёгкий путь. Сбежать, сохранив шкуру, и позволить проблеме решаться самой собой, как того, по сути, и ждала система. Или же рассказать все аврорам и получить лишнюю почетную грамоту на полку. Он подошел ближе к Драко, останавливаясь у того за спиной. — Но он выбрал невероятно трудный, абсолютно иррациональный с точки зрения его же выучки путь. Он пошёл против всего, что в него вкладывали. Против инстинкта. Против логики. Ради чего? Ради женщины, которая олицетворяла всё, с чем его род боролся. Ладони Нотта опустились на плечи Малфоя, слегка надавливая. Я здесь. Мы вместе. — Вы судите человека, который в ключевой момент совершил правильный выбор. Стал тем, кто способен на акт чистой, бескорыстной защиты. Разве закон, любая здоровая правовая система, существует не для того, чтобы распознавать и, более того, поощрять именно такой выбор? Если мы осудим его сейчас, мы осудим саму возможность искупления. Саму возможность выбора добра, каким бы запоздалым и кровавым оно ни был. Мы скажем всем, кто находится на краю: не пытайся измениться. Ты уже плохой. И точка. Не дожидаясь реакции других или слов судьи, он самостоятельно проследовал на свое место и, закинув ногу на ногу, подмигнул Драко. Наступила пауза, которую нарушил лишь сухой кашель Хоукворта. Судья обменялся многозначительными взглядами с коллегами по трибуналу. Прокурор что-то быстро и яростно писал на пергаменте, его губы были плотно сжаты. Последние реплики, последняя возможность изменить исход сегодняшнего дела. Требования сторон, голосование и все решится. Драко дернул руками в попытки сбросить наручники. Они неприятно натирали кожу запястий. — Учитывая… исключительные обстоятельства дела, — начал прокурор, и слова из него тянулись клещами, — а также характер нанесённого ущерба, который, как мы видим, в итоге имел обратимый характер для пострадавшей стороны, обвинение смягчает свою позицию. Он сделал паузу, сверяясь со своими записями. — Однако, нарушение ряда законов, несанкционированное проведение ритуала высшей категории риска и создание угрозы остаются фактами. Министерство магии не может допустить, чтобы подобные методы становились прецедентом. Она посмотрела прямо на Драко, и в её взгляде теперь вместе с неприязнью сквозило предостережение. Последний раз. — Поэтому обвинение настаивает на признании вины по статье четыре пункта тринадцать. В качестве наказания мы предлагаем не тюремное заключение, а исправительные работы на срок восемнадцать месяцев. А также домашний арест на период шести месяцев с использованием магического браслета-маячка. Кроме того, учитывая тяжесть перенесённого вмешательства, подсудимый будет обязан проходить обязательные еженедельные сеансы у сертифицированного целителя разума в течение трёх ближайших месяцев для контроля над возможными последствиями. Он сел. Его версия озвучена. Достаточно строго, чтобы ее приняли сейчас, и достаточно мягко, чтобы никто не спорил потом. Драко слушал, почти не дыша. Исправительные работы. Домашний арест. Целитель разума. Смысл слов проходил сквозь него. Главное, что он уловил: не Азкабан. Не камера с дементорами за стеной. Не вечное забвение. Пусть надзор и ограничения, но свобода и жизнь. Он поднял глаза и увидел, как Гермиона кусает ногти и дергает ногой. Она смотрела не на него, а на судью, ожидая вердикта. Джинни, сидевшая рядом, незаметно под столом сжала её руку. Голос Эрнеста Хоукворта. Поднимающиеся одна за одной руки присяжных. Одна, две, шесть, четырнадцать. Тихий шепот со стороны. Гермиона снова царапает кожу на кончике пальца. Девятнадцать. Тео считает вместе с судьей. Двадцать четыре. Поттер обернулся, просматривая количество поднятых рук. Двадцать семь. Один. Два. Три. Все еще двадцать семь. — Суд Визенгамота, выслушав все стороны и приняв во внимание результаты голосования, выносит следующее решение… Драко закрыл глаза. Всё, что было после, он воспринимал уже как далёкий гул. Слова о признании вины с учётом смягчающих обстоятельств, об исправительных работах, о домашнем аресте, о целителе — всё это слилось в один непрерывный поток. Единственным, что отчётливо запечатлелось в его сознании, был финальный удар молоточка. — Приговор приводится в силу немедленно. Заседание закрыто. Шум шагов, голосов, скрипа дверей обрушился на зал. Малфой стоял на своём месте, всё ещё ощущая себя не здесь, а где-то далеко. К нему подошли два аврора. На запястьях пропал холод железных наручников, и вместо них появился тонкий серебристый браслет, тут же исчезнувший под кожей. Он обернулся, ища в толпе покидающих зал людей её взгляд. И нашёл. Гермиона стояла у выхода, загороженная Джинни и подошедшим Гарри, но её глаза были прикованы к нему. Она не улыбалась. Она просто смотрела. Тео, уже собравший свои бумаги в изящный портфель, прошёл мимо, слегка коснувшись его плеча. — Ну что, дракон, — сказал он почти весело. — Добро пожаловать в мир исправления. Готовься к скуке протоколов и разговорам с бородатым целителем, который наверняка обожает камелии и повторяет слово «травма» каждые пять минут. Он был готов броситься на друга с объятиями, если бы не знал о его ужасной нелюбви к тактильности. Аврор осторожно тронул его за локоть, указывая на отдельный выход. Драко кивнул и сделал первый шаг. И это уже было больше, чем он мог надеяться несколько часов назад. Маленький коридор, куда его вывел охранник, едва вмещал нескольких человек. Тот же аврор, не глядя в глаза, протянул Драко знакомый футляр. — Ваша палочка, господин Малфой. Проверьте. Он взял тот и пальцы, непривычно лёгкие без веса наручников, дрогнули, когда он открыл его. Его палочка. Родная, знакомая, ставшая продолжением руки. Он не стал проверять. Просто почувствовал знакомую, почти забытую вибрацию, легкое покалывание в коже. Он кивнул, сунув древко в карман. — И подпишите здесь, здесь и здесь, — ему протянули планшет с пергаментами. — Ознакомление с условиями условного срока, график явки к куратору исправительных работ, согласие на мониторинг. Драко быстро поставил подписи, буквы вышли угловатыми и резкими. Его разум ещё был там, в зале, в гуле завершившегося процесса. Он не слышал шагов, приближавшихся сбоку. Дверь из комнаты свидетелей распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. И прежде чем он успел обернуться, его сбила с ног, в прямом смысле, волна каштановых волос, парфюма с нотками ванили и сережек-гвоздиков. Гермиона врезалась в него, обвив руками его шею, вцепившись так сильно, что у него перехватило дыхание. Она дрожала, пряча лицо в складках его одежды. Авроры отступили на шаг, делая вид, что изучают узор на потолке. Драко остолбенел, его руки повисли в воздухе. Затем, медленно, преодолевая какое-то внутреннее сопротивление, он обнял её за плечи, прижал к себе. Потом, не отпуская, наклонился и губами коснулся её макушки. Глубоко вдохнул запах её волос. Это был весь поцелуй, который он мог позволить себе здесь и сейчас. Больше — и он не сдержит всё то, что рвётся наружу: смех, слёзы, ярость, облегчение. Он боялся развалиться на куски прямо в этом коридоре. — Всё хорошо, — прошептал он ей прямо в волосы, снова целуя. — Всё… закончилось. Она что-то пробормотала ему в грудь, слова потерялись в ткани. Из той же двери вышел Гарри. Он остановился в нескольких шагах, его лицо было серьёзным, но без прежней неприязни. Он смотрел на них, на Драко, держащего Гермиону, и в его взгляде шла внутренняя борьба. Наконец он подошёл ближе. — Малфой, — сказал он просто. Не имя еще, но и не со злобой. Поттер протянул руку, разрывая дистанцию. — Спасибо. За неё. Больше он ничего не сказал. Драко встретил его взгляд и коротко кивнул. Никаких «пожалуйста». Это было бы фальшью. Он сделал это не для благодарности Поттера. Он кивнул, как коллега, принимающий доклад о выполненной работе. Принято. Понял. В этот момент у противоположной двери, ведущий уже в общий министерский коридор, возник Теодор, застёгивая на пуговицу кашемировое пальто. Он оценивающе оглядел группу в коридоре, его взгляд скользнул по обнявшимся Драко и Гермионе, по Поттеру, и на губах Нотта появилась его привычная, кривая усмешка. — Ну вот, — произнёс он, подходя. Стало уже слишком тесно, один из авроров вышел, — Бюрократический ад позади. Осталась лишь невыносимая скука домашнего ареста. — он остановился перед ними, заложив руки в карманы. — Поздравляю. Особенно тебя, Грейнджер. Настоящая фурия на трибуне. Я чуть не расплакался от умиления. А это, — он кивнул на Драко, — учитывая, что он ещё пять минут назад был юридически несвободен, можно считать моим официальным, нотариально заверенным благословением. Берите его. Он, кажется, бесплатный. Гермиона, наконец оторвав лицо от груди Драко, фыркнула сквозь слёзы. Он лишь покачал головой. — Идём, — тихо сказала Грейнджер, вытирая лицо и цепляясь за его руку. — Увези меня отсюда. Пожалуйста. Он кивнул. Взглянул на Нотта, на Поттера, который уже отступил в сторону, давая им пространство. Тео махнул рукой в сторону выхода. — Не задерживайтесь. У меня здесь ещё три километра бумаг по твоему делу. И, Драко… не придумывай ничего глупого. По крайней мере, пока не снимут этот дурацкий браслет. Они пошли по коридору к каминам, её рука твердо сжимает его. Их шаги отдавались эхом в холле. У каминов Драко на мгновение остановился, доставая палочку. Он встретился с её взглядом, позволяя еще раз поцеловать в лоб и широко улыбнуться. — Домой? — тихо спросил он. То, что, может быть, станет их общим домом. Она кивнула, её пальцы переплелись с его. Он назвал место назначения, взмахнул палочкой, и зелёный огонь вспыхнул вокруг. Он обнял её за талию, прижал к себе. Они шагнули вперёд вместе, и пламя поглотило их.

***

Май, 1998 Воздух выгорел дотла. Гул, рёв, треск ломающейся реальности. Где-то рядом кричал Рон. Где-то падало что-то тяжёлое. А прямо позади нее из палочки безумного Крэбба, извергалось живое, жаждущее смерти Адское пламя. Оно пожирало все, к чему прикасалось. Столы, книги, потерянные за века вещи вспыхивали и превращались в чёрный пепел за секунду. Волна жара била в лицо. Гермиона отпрыгнула за падающий шкаф, сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Они не должны потерять крестраж. Надо спасти Гарри. Сбоку мелькнула вспышка желтого. Не зелёного заклинания, не алого огня. Ярко-жёлтого. Она рванула головой налево. В хаосе обломков, за грудами горящих тряпок и расплавленного пластика бежал Малфой. Лицо полное ужаса. В глазах чистый, животный страх. И его палочка была направлена назад, одну за одной выдавая желтые вспышки. Щит. Простой, дрожащий щит-полусфера возник в воздухе на мгновение, приняв на себя град острых, раскалённых осколков от взорвавшегося рядом сундука. Осколков, что летели ей в спину. Эти чары ничего не могли сделать против Адского огня. Они могли лишь на секунду прикрыть от летящего хлама. Их взгляды встретились сквозь дым и пляску света. Всего на долю секунды. В его серых глазах не было презрения. Не было даже узнавания, казалось. Только слепая, рефлекторная попытка защитить. Враг. Заложник. Символ всего, что ненавидел. Пламя рванулось вперёд, и щит рассыпался пылью. Кто-то крикнул её имя, сильная рука схватила за предплечье, потащила прочь к выходу Последнее, что она увидела, оглянувшись в дыму, как Малфоя забирает на свою метлу Поттер. Она же вцепилась в рукоять потрепанного Чистомета с нечеловеческой силой. Обогнать огонь. Спасти Гарри. В голове, затуманенной болью, страхом и грохотом битвы, пронеслась обрывочная, абсурдная мысль, потерявшаяся сразу среди команд, криков и звуков падающих стеллажей. И когда… когда он успел стать… таким человечным?