Chapter 1

Саундтрек: All I Want - Kodaline

***

Он почти забыл это чувство. Лёгкое, едва заметное волнение, которое когда-то так просто отзывалось в груди, как лёгкое дрожание ветра, как тихое предвкушение радости. Слишком много лет он возвращался на этот перрон с привычной самоуверенностью, почти ленивой, с вечной ехидной улыбкой. Любил это место: знакомые лица, шёпоток за спиной, ехидные взгляды, брошенные в сторону Золотого Трио... Всё это было частью привычного, отрепетированного ритуала. Но прошлый год перечеркнул всё. Хогвартс, когда-то бывший его крепостью, превратился в клетку. Страх, загнанный глубоко под маску высокомерия, грыз его медленно, но настойчиво — каждую ночь, каждую попытку сделать вид, что он по-прежнему тот самый Малфой. Задание Тёмного Лорда висело над ним петлёй, и даже стены замка дышали чужой, враждебной тишиной. Он забыл, что значит дышать свободно. И всё же... сейчас, стоя здесь, среди пара и толпы, он почувствовал нечто давно утраченное. Приятное волнение, отдающееся где-то под рёбрами. Тепло, на которое он уже не надеялся. Словно Хогвартс снова звал его. Словно давал шанс — ещё один, последний. Исправить всё. Холодный осенний воздух щипал кожу, смешиваясь с густым паром, что клубился от Хогвартс-экспресса. Воздух был наполнен гулом голосов, пронзительными криками сов и терпким запахом дыма и железа. Перрон 9¾ снова кипел жизнью, как когда-то. Взволнованные родители, суетясь, поправляли своим детям мантии; первокурсники, разинув рты, с изумлением водили взглядами по сторонам. Глядя на них, Драко ловил на своих губах лёгкую, почти неуловимую улыбку. Ведь когда-то он был таким же. Он помнил, как впервые ступил на перрон, мягко сжимая руку матери и с восторгом оглядываясь по сторонам. Даже упрёки Люциуса о том, что он должен вести себя сдержанно, не могли омрачить тот миг, тёплый и до боли отчаянный. Было ли это от осознания, что он больше никогда не сможет оказаться здесь, в кругу обоих родителей, или от чего-то ещё — он не знал. Но сейчас, стоя в самой гуще людей, он чувствовал, насколько одинок и никчемен. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, вызывая знакомое жжение в костяшках. Ведь когда-то он мог принять другое решение. Быть чуть храбрее. И сейчас он бы не стоял в стороне, словно прокажённый. Может быть, тогда он спас бы свою семью... и люди, что теперь сторонились его, смотрели бы иначе. Обжигающий укол стыда и вины — тот самый, что будил его по ночам, пронзил грудь. Усмехнувшись своим мыслям, он сделал шаг вперёд, к входу в поезд. Навстречу новому началу. Началу, которое должно было всё изменить. Уже стоя у двери вагона, странное, необъяснимое чувство заставило его обернуться. Медленно повернув голову, он замер. Взгляд наткнулся на фигуру, от которой на долю секунды сжались все внутренности. Гермиона Джин Грейнджер. Она стояла в стороне от общего потока, затерянная в толпе, но для него — словно яркий маяк в тумане. Её взгляд, устремлённый в никуда, был полон растерянности и чего-то глубоко печального, какой-то тихой, личной тоски. Прошло довольно много времени с их последней встречи, но при виде её силуэта все те чувства, что он с такой силой прятал в самых потаённых уголках души, вспыхнули с новой, ослепляющей силой.

***

— Драко Люциус Малфой! — эхом отдался мужской голос по залу, заставляя его поднять голову. Свет неприятно резанул глаза, и Драко быстро пробежал взглядом по строгим лицам судей, привыкая к их холодному вниманию. Прошёл месяц с тех пор, как его приковали к цепям и посадили в тёмную камеру, в четыре стены, пропитанные отчаянием. — Дело №28. Прошу садиться, — судья, пожилой волшебник, жестом указал на стул. Минуту покопавшись в досье, он поднял на Малфоя тяжёлый взгляд. — Вам предъявлены обвинения в пособничестве Лорду Волан-де-Морту, участии в деятельности Пожирателей Смерти, а также в причастности к гибели Альбуса Дамблдора. Министерство располагает неопровержимыми доказательствами. Что вы можете сказать в своё оправдание? Драко сглотнул. Слова застряли в горле комом. Он видел в глазах судей уже вынесенный приговор — Пожиратель, предатель, монстр… — Уважаемый суд, — раздался чёткий, твёрдый голос со стороны публики. Все головы повернулись на звук. — Я прошу слова как свидетель защиты. Молодая волшебница поднялась с места. Её коричневые волосы были аккуратно убраны, лицо было бледное, но без тёмных кругов под глазами, а щёки выглядели здоровее, чем при их последней встрече. Прямая осанка и вздёрнутый нос выдавали решимость. — Мисс Грейнджер, — судья поднял бровь. — Вы понимаете серьёзность данного процесса? — Более чем, — она не опустила взгляд. — Я знаю Драко Малфоя. Я видела его в Хогвартсе в прошлом году. И я могу с уверенностью заявить, что он был орудием в чужих руках, а не добровольным последователем. Он был поставлен перед выбором: выполнить приказ или обречь на верную смерть свою семью. Разве это можно назвать свободным выбором? В зале пронёсся шёпот. Драко смотрел на неё, не в силах отвести глаз. Она, та самая Грейнджер, которую он годами унижал и гнобил, теперь стояла и защищала его перед всем Визенгамотом. Увиденное заставило сжать руки в кулаки. — Он не убил Дамблдора, когда имел возможность, — продолжала Гермиона, её голос звенел в наступившей тишине. — Он проявил милосердие, когда это было смертельно опасно. Разве это не говорит о том, что в нём осталось что-то человеческое? Он помог нам при побеге. И неужели мир, за который мы сражались, не готов дать шанс. Он был ребёнком. Последние слова эхом отдались в его сознании. «Он был ребёнком». К горлу подступила горечь, а мысленно хотелось закричать ей в лицо, чтобы она не лезла. Он заслуживает этого — каждый приговор, каждый холодный взгляд, каждое проклятие, сказанное ему в спину. Ведь он был монстром, и сказанное юной гриффиндоркой было лишь оправданием его никчёмной глупости и трусости. Ведь она тоже была ребёнком. Но выбрала другой путь. И даже тут она пыталась помочь. Спасти его бесполезную жизнь. — Мисс Грейнджер, есть ли у вас доказательства, которые вы можете предъявить суду? — мужчина приспустил очки, смотря на волшебницу с вопросом. — Я готова сотрудничать с нашим министерством и готова предоставить свои воспоминания, — Драко заметил, как она мягко повернула голову вбок. Проследив за её движением, он увидел Поттера. — Мистер Поттер, вам есть что сказать? — уже обращаясь к парню, произнёс главный судья. — Я тоже готов предоставить свои воспоминания в качестве доказательств. В зале прокатились удивлённые шёпоты. Драко прикрыл веки, не веря в происходящее. «Какая им выгода с моего освобождения?» — крутилось в голове. Но это же гриффиндорцы — им не нужна выгода.

***

Дальше всё плыло перед глазами, как записка, написанная чернилами, которые со временем размазались, оставив лишь обрывки слов. Он помнил: тяжёлые шаги надзирателей за дверью, холод каменного пола под босыми ногами, скупой луч света, пробивавшийся сквозь решётку раз в сутки. И еженедельный выход из камеры — короткий, унизительный переход по тёмным коридорам на допрос в Министерство. Лицо следователя, безразличное и усталое, сливалось в памяти с другими такими же лицами. И тот самый день, когда тяжёлая дверь отворилась не на час, а навсегда. Он шёл по бесконечному, тускло освещённому коридору Министерства, слушая оглушительный гул собственных шагов и мерный топот охранника позади. Голова была привычно опущена — так, как ему полагалось держать её с тех пор, как мир перевернулся. И вот, в потоке спешащих людей, кто-то прошёл совсем рядом, задев плечом. И он почувствовал его — лёгкий, едва уловимый, но такой узнаваемый аромат роз, заставивший сердце совершить болезненный скачок. Он замер, поднял взгляд — и успел увидеть лишь удаляющуюся спину. Снова она. Гермиона. Она шла, гордо подняв подбородок, так, как только она и умела. И в его окаменевшей груди шевельнулось то самое странное чувство, тот давно забытый уголёк, который он когда-то, казалось, навсегда похоронил в глубинах своего сердца. Его грубо выдернул из вихря воспоминаний резкий толчок. — Ой! Придя в себя, Драко опустил взгляд и увидел маленького мальчишку-первокурсника. Тот, растерянно потирая лоб, смотрел на него снизу вверх. И в этих зелёных, как изумруд, глазах за долю секунды вспыхнул животный, неприкрытый страх. — П-простите… — залепетал мальчишка, отступая на шаг. — Тебе не за что извиняться, — тихо произнёс Драко и, сам удивившись своему порыву, мягко положил ладонь на плечо первокурсника. — Это я встал посреди прохода. Извини. С этими словами Малфой шагнул в вагон, оставляя позади ошарашенного мальчика. Внутри пахло старым деревом, кожей и сладковатым яблочным пирогом. Он не стал пробираться в конец состава, на своё старое, насиженное место, хранившее тысячи былых воспоминаний. Вместо этого он двинулся вперёд, к самому дальнему купе, и толкнул дверь. Тишина. Густая, почти осязаемая. Усевшись на жёсткое сиденье, он откинул голову на спинку и закрыл глаза, пытаясь выдавить из себя накопившуюся усталость. Было бессмысленно врать самому себе — последние полгода медленно перемалывали его жизнь в ничто, навсегда отняв тот привычный, бархатный комфорт, что окружал его с пелёнок. Наказание отца было куда суровее — Люциуса без лишних слов упекли в Азкабан. И Драко… Драко почти ничего не чувствовал по этому поводу. Он понимал, что отец получил по заслугам. Он не жалел его. Его душа болела из-за другого. Из-за смерти матери. Нарцисса после приговора мужа словно выцвела, превратилась в тень. Каждое утро Драко встречал её пустой, устремлённый в никуда взгляд и оглушающее молчание. Он пытался говорить с ней, твердя, что всё наладится, что, возможно, приговор смягчат. Но слова отскакивали от неё, как горох от стены. Она любила этого человека безоговорочно, и в итоге эта слепая любовь привела её к гибели. Он помнил то утро в мельчайших деталях. Как бесшумно приоткрыл дверь в её спальню. Он не застал её на привычном месте у высокого окна. С ареста Люциуса она проводила там дни, неподвижная, как изваяние, глядя в пустоту. В тот день кресло у окна было пусто. Подернутое утренней росой стекло отражало лишь его собственное, искажённое тревогой лицо. Подойдя ближе, он посмотрел вниз, в их внутренний сад. И его накрыла волна леденящего ужаса. В тот же миг, как он увидел её — маленькое, бездыханное тело, лежавшее на ухоженной газоне среди аккуратных клумб. Не помня себя, он нёсся по лестнице, срываясь с ступеней, вылетел на задний двор. Его крик, полный отчаяния и мольбы о помощи, был обращён к последнему живому существу в поместье — домовику Винки. Он рухнул на колени перед телом матери, чувствуя, как мир сужается до точки, а в глазах темнеет. Последнее, что он ощутил, — это чьи-то цепкие руки, отрывающие его от неё, и ледяной холод её плеч, которые он с безумной силой пытался удержать в своих объятиях, словно мог силой воли заставить снова забиться её сердце. Она умерла в своём любимом саду. Среди белых роз, которые растила годами и в которые, казалось, вложила частицу собственной души. Скрип двери купе заставил его вздрогнуть и приоткрыть веки. На пороге стоял тот самый мальчишка, но теперь его испуг сменился робкой решимостью. Драко медленно выпрямился. — Можно, я тут посижу? — неуверенно произнёс волшебник, сжимая в пальцах рукав своей мантии. — Я… я не нашёл больше свободного места. — Да, конечно, — кивнул Драко. Мальчик прошел внутрь и аккуратно устроился напротив. Драко чувствовал его смущение и уже собрался подняться, чтобы уйти, но юный волшебник внезапно выдавил: — Я Мэттью Ли. Малфой снова посмотрел на него. Зелёные, как весенний луг после дождя, глаза, тёмные вихры непослушных кудрей, детские пухлые щёки. Мальчик неуверенно протянул руку, и это выглядело так наивно и трогательно, что на измождённом лице Драко сама собой расплылась тёплая, неумелая улыбка. — Рад знакомству, Мэттью. Я Драко. Он мягко сжал маленькую ладонь. И ему показалось, что тяжёлая пелена неловкости и страха между ними понемногу начала таять. Впервые за долгие месяцы в его груди шевельнулось что-то, отдалённо напоминающее покой. Спустя долгое время с ним заговорили. Хоть произошло это не сразу, это все равно был толчок с мёртвой точки. Ведь куда бы он не пошел, что бы он не делал, вокруг все либо избегали его, либо же делали вид, будто его и не существует. Нет, в нём не было обиды. Ведь он знал — они имели на это право. Ненавидеть его. Не замечать его существование. И сейчас он чувствовал что-то большее, чем печаль, что-то иное, забытое... Надежду. И в этот самый миг, хрупкий и беззащитный, дверь купе с резким скрипом отъехала в сторону. На пороге, с лицом, выражавшим скорее неуверенную решимость, чем готовность к битве, стояла Гермиона. В её позе угадывалось то же сомнение, что и в зале суда, будто она сама не до конца понимала, зачем переступила этот порог. Её глаза, полные огня и упрёка, мгновенно нашли его, а затем перебежали на смущённого Мэттью. Вся его только что обретённая хрупкая гармония рассыпалась в прах. — Малфой, — её голос резанул воздух, как лезвие. — Что ты здесь делаешь? Слова вырвались быстрее, чем он успел их обдумать, прозвучав с прежней, глупой высокомерной интонацией, которая наверняка выводила её из себя. — Еду в Хогвартс... Он тут же внутренне содрогнулся, увидев, как её губы сжались в тонкую ниточку, а брови поползли вверх. Мэттью замер, его рука дрогнула в ладони Драко. — Я... я имел в виду, — поспешно, почти сбивчиво поправился он, смягчая тон и отпуская руку мальчика, — что просто разговаривал с новым учеником. Мы... случайно столкнулись у входа. Гермиона не ответила. Она лишь медленно перевела взгляд с него на Мэттью, изучая ситуацию, ищущую подвох в этой, казалось бы, безобидной сцене. Тишина в купе стала густой и невыносимой. — Ты ведь первокурсник, да? — уже мягче произнесла гриффиндорка, смотря на мальчишку и получив одобрительный кивок. — Староста собирал всех первокурсников в третьем вагоне. Думаю, тебе лучше поспешить. Драко увидел, как Мэттью быстро собрал вещи и, с глазами, в которых горели искры обожания, неуклюже выскользнул из купе, бросив на прощание восторженный взгляд в сторону Гермионы. — Ты не против? — тише выдала она, когда дверь захлопнулась. На секунду Драко не понял, правильно ли расслышал. — Конечно... — пробормотал он, чувствуя, как знакомое напряжение снова сковало плечи. Он устремил взгляд в окно, следя за мелькающими пейзажами, и лишь в смутном отражении смог её рассмотреть. Кудри спадали плавно на хрупкие плечи, лицо казалось не таким осунувшимся, как на суде. Губы были сжаты в тонкую линию, а глаза устремлены в книгу, лежавшую на коленях. Он мог поклясться, что это была «История Хогвартса». Не знал, почему был в этом так уверен — то ли из-за лет наблюдений, то ли из-за голоса внутри. В воздухе витала неловкость, густая и тяжёлая. И первым прорезать эту давящую тишину решил он. — История Хогвартса? Теплые карие глаза устремились на него в немом вопросе, и он тут же пожалел о сказанном. Идиот, — пронеслось в голове. Гораздо безопаснее было бы просто молча смотреть в окно. Он уже готов был отвернуться, когда её голос, неожиданно мягкий, нарушил тишину. — Да... — Она закрыла книгу, и её пальцы, тонкие и уверенные, с какой-то особой нежностью провели по потрёпанной обложке. Лёгкая улыбка тронула её губы. — Это уже что-то вроде традиции. Перечитываю её каждое первое сентября. Он кивнул, ощущая, как что-то давно забытое шевельнулось в груди — странное, тёплое и неуместное. — Мне всегда нравились главы о магических способностях замка, — прозвучали его собственные слова, и он будто очнулся, резко оборвав себя на полуслове. Его пальцы непроизвольно сжали складки мантии. Стоило ли продолжать? Не превратит ли он этот хрупкий, едва зародившийся мостик в очередную стену? Он рискнул мельком взглянуть на неё. Она не смотрела на него с насмешкой или раздражением. Вместо этого в её взгляде читалось заинтересованное ожидание, и это сбивало с толку больше, чем любая насмешка. — Замок... — он снова начал, тщательно подбирая слова, чувствуя, как каждое из них даётся с невероятным усилием, — он всегда был больше, чем просто камни. Почти как живой организм. Он увидел её кивок, ту самую искру, что вспыхнула в её глазах, и как она взволнованно заправила выбившуюся прядь волос, собираясь что-то сказать. — Рада, что не одна так считаю, — произнесла она, и в её голосе прозвучала неподдельная теплота. Было странно и почти нереально — сидеть здесь и говорить так легко. Спустя всё это время, после всего, что они прошли по разные стороны. Разговор тек сам собой, плавно перетекая от книг к преподавателям, от школьных легенд к воспоминаниям о прошедших годах. Слова давались непривычно свободно, без привычного напряжения и ядовитых уколов. Он даже позволил себе тихую шутку о Нотте, который как-то решил устроить погром у зельевара, и в ответ услышал её сдержанный, но искренний смех. На мгновение он забыл, кто он, и с кем разговаривает, забыл, как ещё полчаса назад на него именно эти карие глаза смотрели с опаской. Именно это ослабление бдительности и вырвало у него вопрос, который он не планировал задавать, но который сидел в нём с самого начала пути. — А где твои телохранители, Грейнджер? — Он тут же пожалел о резкой формулировке, но было поздно. Он увидел, как в её взгляде копнулось что-то похожее на печаль, но она быстро отогнала эту тень прочь. — Они решили, что будет лучше сразу начать работу в министерстве, — ответила она, пожимая плечами. — Ты не рада? — не унимался он, чувствуя, как лёгкая атмосфера начинает таять. — Конечно, я рада за них! — она слегка надула губы. — Просто... это наш последний год в стенах Хогвартса. Хотелось, чтобы он начался, как раньше, все вместе... — Она замолчала, и её взгляд стал изучающим. — Что насчёт тебя, Малфой? Почему ты один? Его собственная уязвимость, внезапно обнажённая её вопросом, больно кольнула его. Комфортная иллюзия разбита. Он отвёл взгляд к окну, где пейзажи сменялись всё быстрее, предвещая скорое прибытие. — Мы — дети Пожирателей, — он произнёс это тихо, глядя на мелькающие деревья, словно ища в них оправдание. — А некоторые из нас и сами были ими. В Хогвартсе мы... последние, кого хотели бы видеть. Гермиона не ответила сразу. Она смотрела на его профиль, на напряжённую линию скулы, на пальцы, бессознательно сжимавшие его колени. — Многие из вас этого не хотели, — наконец сказала она, и в её голосе не было ни жалости, ни снисхождения, лишь констатация факта, выстраданного и принятого. — Не все шли на это добровольно. Война расставила всех по своим местам, Малфой. И теперь мы должны жить с этим. Он резко повернулся к ней, и в его бледных глазах вспыхнуло что-то острое и горькое. — Жить? — он горько усмехнулся. — Легко сказать, когда у тебя есть ради кого возвращаться.. Когда тебя ждут. — А у тебя нет? — её вопрос прозвучал не как вызов, а как попытка понять. Тишина затянулась, густая и тяжёлая. Драко снова посмотрел в окно, где вдали уже вырисовывались знакомые очертания гор. — Я потерял того, кто был мне близок, — выдохнул он так тихо, что слова едва не потонули в стуке колёс. — И, кажется, осталось лишь одно место, где мне когда-то было... хорошо. Или, по крайней мере, спокойно. Он не сказал «дом». Малфой-мэнор перестал быть домом в ту ночь, когда в него вступил змееподобный, загоняя своих шавок. Хогвартс... Хогвартс был последним местом, где он мог почувствовать себя счастливым. Гермиона ничего не ответила. Больше не было нужды в словах. И пока поезд мчал их к Хогвартсу, у слизеринца мелькнула странная мысль: этот разговор был первым за долгие месяцы, после которого на душе не осталось ни привычной горечи, ни едкого пепла. И эта непривычная лёгкость пугала его куда больше, чем любая открытая ненависть. Поезд, наконец, замер на станции Хогсмид. Оживлённый гул, хлопанье дверей и возбуждённые крики студентов заполнили воздух, резко контрастируя с гнетущей тишиной, оставшейся в их купе. Драко наблюдал, как Гермиона, собрав вещи, вышла, не оглянувшись, растворившись в толпе, направлявшейся к экипажам. Он не последовал за всеми. Вместо этого он стоял на перроне, пока толпа не поредела, вдыхая знакомый холодный воздух, пахнущий озером и соснами. Озёрный ветер обжигал щёки, но он почти не чувствовал холода — лишь глухую, ноющую пустоту внутри. Когда он наконец пересёк порог замка, густой гул Большого зала обрушился на него, заставив на мгновение замереть. За высокой дубовой дверью кипела жизнь — та самая, от которой он был отрезан. Предпочтя не искушать судьбу, он свернул в обходной коридор, ведший к лестницам на нижние этажи. В полумраке, нарушаемом лишь мерцающими факелами, его шаги отдавались гулким эхом. И тут из-за поворота, громко перебивая друг друга, вывалилась группа гриффиндорцев-старшекурсников. Один из них, коренастый парень с насмешливым блеском в глазах, намеренно пошёл на сближение и с силой толкнул Драко плечом. — Эй, смотри, куда прёшь, ублюдок! — проворчал парень, даже не обернувшись, пока его приятели сдержанно хихикали. Драко отшатнулся, его плечо горело от удара. По телу волной прокатилась знакомая, удушающая ярость — та самая, что годами была его броней и оружием. Рука сама потянулась к волшебной палочке, пальцы сжались в кулак. «Всего одно заклинание... Одно слово...», ядовито шептал внутренний голос, так похожий на голос его отца. Но тут же, как удар хлыста, в памяти всплыло её лицо в купе — не осуждающее, а вопрошающее. «Что насчёт тебя, Малфой? Почему ты один?» И ярость так же быстро схлынула, сменившись леденящей усталостью. Ведь этот гриффиндорец был прав. Он стиснул зубы до хруста, чувствуя, как старые раны на сердце садонно заныли. Ничего не изменилось. Или изменился он сам? Сделав вид, что не услышал оскорбления, он опустил голову и быстрым шагом двинулся дальше, вниз, к своему подземелью. Вступив в Хогвартс, он направился в место, которое хранило тысячу воспоминаний. Спускаясь по каменным ступеням в подземелье Слизерина, он чувствовал, как каждый шаг отдаётся эхом в пустоте его существа. Ему не было места за тем общим столом, под тем общим небом. Гул праздника и смех доносились до него приглушённым эхом, отдаваясь в висках тупой болью. Дверь в гостиную Слизерина бесшумно отворилась перед ним, впуская его в зелёный полумрак. Здесь было тихо, прохладно и пусто. Каменные стены подземелья, обычно встречавшие его прохладным равнодушием, сегодня словно притихли, с интересом наблюдая за его возвращением. Даже воздух, пахнущий озерной сыростью, казался гуще, будто старый замок затаил дыхание, ожидая, что же он сделает теперь. Он прошёл мимо пустующих кресел к своей спальне, где его чемодан одиноко стоял у кровати. Свет из-под озера отбрасывал на стены колышущиеся водяные тени, и ему показалось, что он сам стал частью этого подводного царства — призраком, заточённым в глубине, в то время как наверху кипела жизнь, в которой у него не осталось ни роли, ни места. В тот день он рухнул в кровать, прокручивая в голове разговор с гриффиндоркой. Тишина в спальне была оглушительной, её нарушал лишь отдалённый, приглушённый стеной гул пира из Большого зала. Звук смеха и музыки достигал его как эхо из другого, недоступного мира. Он закрыл глаза, и перед ним снова встал образ матери в саду, такой же ясный и болезненный, как и в тот день. Но на этот раз призрачный аромат белых роз смешался со сладковатым запахом её духов и с воспоминанием о тепле в голосе Гермионы, когда она говорила о замке. И тогда он почувствовал это с новой силой — не просто одиночество, а леденящую разницу между тем, что он потерял, и тем, что, казалось, могло бы быть. Этот разговор был первым живым, почти что нормальным взаимодействием за месяцы. И эта хрупкая ниточка, протянувшаяся между ним и Грейнджер в купе поезда, была единственным, что согревало ледяную пустоту внутри. Он повернулся на бок, глядя в потолок, по которому плясали зеленоватые отсветы от озера. «Почему? Почему она зашла?», бился в его висках навязчивый вопрос. Не для того же, чтобы просто выгнать первокурсника. В её взгляде, прежде чем он стал изучающим и мягким, мелькнуло что-то ещё, нерешительность? Любопытство? Та самая, что когда-то заставило её встать на его защиту в зале суда. Она тоже что-то искала в этом разговоре, и это не давало ему покоя. Внезапно сквозь толщу воды и камня донёсся сдержанный, но чистый девичий смех. Он был неузнаваем и в то же время до боли знаком. Сердце Малфоя сделало один болезненный, тяжёлый скачок, отозвавшись эхом в пустой комнате. В этом звуке не было ему места, но он пробился сквозь всё, напоминая, что где-то там, наверху, всё ещё существует жизнь, свет и та самая Грейнджер, которая, сама того не ведая, бросила вызов его одиночеству. Впервые за долгое время, засыпая под колышащиеся тени от озера, Драко не чувствовал себя просто призраком. Он чувствовал что-то новое, тревожное и неизбежное. Этот год в Хогвартсе, этом живом замке, уже не мог быть таким же, как прежде. Что-то началось. И это «что-то» пахло старыми книгами, белыми розами и смутной, запретной надеждой.