Chapter 3

Саундтрек: About you - 1975 I know a place

It's somewhere I go when I need to remember your face

Я знаю одно место, Я иду туда, когда мне хочется вспомнить твоё лицо.

***

Прошло несколько месяцев с того момента, как в его жизни что-то перевернулось. Запотевшее стекло теплицы скрывало белую тишину за окном: густой снег, словно пушистое одеяло, укутал замок и его окрестности. Доносившиеся снаружи весёлые крики, взрывы смеха и возня учеников, играющих в снежки, казались приглушённым эхом из другого, яркого мира. Стоя в тепле и влажной духоте оранжереи, Драко невольно улыбался. Кончики его пальцев, запачканные землёй, казались теперь не меткой позора, а свидетельством чего-то настоящего. Жизнь после того случайного разговора с Грейнджер обрела не просто новые краски — она обрела смысл. Она дала ему не просто шанс, а опору, точку отсчёта, чтобы сделать шаг вперёд, исправить старые ошибки и заново научиться дышать, не чувствуя каждый раз вкус пепла на языке.  Одинокие дни остались позади, отзвучав эхом в каменных стенах подземелья. Нельзя было сказать, что в Хогвартсе к нему стали относиться иначе — нет, взгляды всё ещё были колючими, а шепот, ядовитым. Но окружающие будто проще смирились с его присутствием, с его настойчивым желанием просто существовать.  Возможно, всё дело было в Гермионе, которая теперь всегда оказывалась рядом, своим упрямым присутствием ограждая его от худших проявлений внешнего мира. Они и сами не замечали, как могли сидеть в Большом зале у всех на виду, за одним столом, увлечённо обсуждая что-то, словно годы вражды и пролитой крови были всего лишь дурным сном.  Поначалу на них смотрели с опаской, словно ожидая, что вот-вот Малфой сорвётся, обнажив клыки. Как же так, чистокровный наследник сидит с грязнокровкой, которую презирал добрую часть жизни?  Но самые громкие возмущения, самые ядовитые комментарии остались в прошлом. Чего только стоила реакция её друзей...

***

Они сидели в дальнем углу стола, в самом сердце змеиного логова. Он пытался отговорить её садиться сюда, да ещё и с бывшим пожирателем, но в конце концов смирился с её напором, с тем самым огнём в карих глазах, который сметал все его разумные доводы. Он чувствовал на себе каждый прожигающий взгляд, слышал каждый шёпот за спиной, и каждый из них был крошечным уколом иглы, впивающейся под кожу. — Малфой, ты вообще меня слушаешь? — недовольно фыркнула Грейнджер, наконец закрывая книгу с таким громким хлопком, что он вздрогнул. — Да, да, слушаю, — быстро выдал он, поднимая взгляд от тарелки с остывшей яичницей и встречаясь с тёплым, шоколадным оттенком её глаз, в которых читался немой вопрос и лёгкое раздражение. — Не думала, что ты так зависишь от мнения окружающих. Или боишься, что все будут шептаться о нас? Или дело в репутации?.. — Грейнджер… пойми, тебе лучше не показываться так открыто рядом со мной, — его голос стал чуть строже, но в нём не было прежней высокомерной позолоты, лишь усталая тревога. — Я не о себе и не о репутации, это последнее, что меня волнует. Репутация Малфоев похоронена вместе с моим отцом в Азкабане. Просто… тебе лучше держаться подальше. Люди ещё не готовы видеть героиню войны в компании пожирателя. Их раны ещё слишком свежи. Он не успел договорить, как она резко его прервала. — Бывшего пожирателя, — закатила глаза с таким знакомым, вызывающим упрямством. — Мерлин, Малфой, сколько раз тебе говорить? Время идёт вперёд, и даже если сейчас на нас косятся, это ничего не значит. И уж точно не тебе решать, что для меня лучше. Я сама прекрасно справляюсь с этим. Драко лишь устало выдохнул, отодвигая тарелку. Спорить с Гермионой на эту тему было бесполезно, всё равно что пытаться остановить лавину голыми руками. Гриффиндорское нутро давало о себе знать — их врождённое, почти саморазрушительное стремление сломя голову бросаться на помощь, даже если тебя об этом не просили, даже если эта «помощь» тебя самого сжигала изнутри. Пока разговор плавно перетекал в другое русло, они и не заметили приближающуюся к ним фигуру, пока та не оказалась в паре шагов от них. — Гермиона, вставай, — чьи-то цепкие пальцы сжали её плечо, заставляя вздрогнуть и повернуться. За спиной, словно грозовая туча, стояла Джинни Уизли. В её взгляде читалась не просто твёрдая решимость, а нечто большее — холодное, обжигающее отвращение. — Джинн, — начала Гермиона, поворачиваясь к подруге лицом, и Драко увидел, как её плечи напряглись. — Я никуда не собираюсь уходить. — Миона, ты себя слышишь? — Джинни повысила голос, и он прозвучал резко, как удар хлыста, в наступившей вокруг тишине. — Ты сидишь за одним столом с одним из самых отвратительных людей! Человеком, который был по ту сторону баррикад, чьи поступки стоили жизней другим! Ты что, под империусом? — Грейнджер, тебе лучше идти, — устало произнёс Малфой, поднимаясь с места. Его собственные мышцы напряглись, готовясь к удару. Чего он хотел меньше всего на свете, так это публичных, унизительных разборок между подругами, где он был бы живым громоотводом для всей их накопленной ярости. — Джинни, что за бред ты несёшь? Я не под каким империусом! — Гермиона резко повернулась к нему, снова демонстрируя своё недовольство, но теперь в её глазах, помимо упрямства, читалась и защита. — И я никуда не пойду, Малфой. Мы не закончили. Атмосфера накалилась до предела, стала густой и тяжёлой, как перед грозой. Возникало чувство, будто весь зал замер, все разговоры смолкли, и сотни глаз теперь прикованы к их столику в углу, жадно ловя каждое слово. — Да ты с ума сошла, Гермиона! — голос Джинни сорвался на крик, пронзительный и оглушительный в наступившей тишине. — Водишься с этим... этим пожирателем! Игнорируешь нас, своих друзей, которые были с тобой всё это время, которые прошли через ад ради тебя! Ты что, забыла, в чьём доме тебя пытали? Чьи заклинания летели в нас, в Гарри, в Рона? Ты — предательница! Слово повисло в воздухе, тяжёлое, ядовитое и несправедливое, ранящее сильнее любого заклинания. Гермиона побледнела, её губы задрожали, а глаза наполнились слезами от обиды и горькой несправедливости. Эти слёзы жгли Драко больнее, чем любая направленная на него ненависть. — Джинни, ты перегибаешь, — тихо, но с неожиданной твёрдостью сказал Драко. Он видел, как слёзы катятся по щекам Гермионы, и это зрелище заставило его сделать шаг вперёд, заслонив её собой. — Дай ей самой решить, с кем общаться. Я понимаю, что у меня нет оправданий, что моё прошлое — это клеймо, которое я понесу до гроба. Но дай... — Заткнись, хорёк! — Джинни резко развернулась к нему, её глаза пылали чистым, неразбавленным гневом. — Ты не имеешь права тут вообще что-то говорить! Ты думаешь, пара извинений и этот новый, подобранный взгляд всё меняют? Он убивал наших, Гермиона! — выпалила она, обращаясь к подруге, тыча пальцем в его сторону. — А ты сидишь с ним за столом, будто так и надо, будто он просто невезучий одноклассник! Гермиона резко встала, стул с грохотом упал на каменный пол. Звук эхом разнёсся по залу. — Хватит! — её голос дрожал от сдерживаемых эмоций, но был слышен от стены до стены. — Просто хватит! Она не договорила, лишь сжала кулаки так, что костяшки побелели, а по её щекам текли беззвучные, горькие слёзы. Она посмотрела на Драко — взгляд, полный боли, растерянности и какой-то безмолвной благодарности, — а затем на Джинни, в чьих глазах читалось лишь ледяное разочарование и горечь. — Значит, так? — тихо, но чётко прошептала Джинни, и в её шёпоте слышалось предсказание беды. — Ты выбираешь его? Не дожидаясь ответа, она быстрыми, резкими шагами вышла из зала, оставив за собой гробовую, давящую тишину и два разбитых сердца.

***

В тот день он провёл с ней весь вечер в теплице. Это место стало их тихим, уютным убежищем, миром, отгороженным стеклом и запахом влажной земли от враждебной реальности.  Пока он пересаживал саженец, она говорила. Говорила сквозь слёзы и боль, выкладывая то, о чём молчала все эти недели. Ведь она — Гермиона Грейнджер, сильнейшая ведьма своего поколения, а кому какое дело до её личных, таких незначительных проблем?  Она рассказывала о натянутых отношениях с друзьями, о том, как сама не понимала, почему их дружба, некогда казавшаяся нерушимой, с каждым днём становилась всё более хрупкой, похожей на паутинку, готовую порваться от любого неверного движения. И каждый раз, когда речь заходила о её неопределённости с Роном, внутри Драко что-то неприятно и остро сжималось, а в голове рождалась лишь одна, примитивная мысль, найти Уизли и навалять ему. Не за то, что тот был плох, а за слёзы Гермионы, за ту глухую печаль, что таилась в глубине её глаз. И за тот отвратительный, едкий привкус зависти, что подкатывал к горлу, потому что он понимал — Уизли имел то, о чём он, Драко, мог только мечтать.  Ведь с каждым днём, проведённым рядом с ней, он всё яснее осознавал, насколько безнадёжно влип. Чувства, которые он годами прятал в глубине сердца, как преступник прячет улики, снова и снова вырывались наружу, ослепляя его своей силой.  И, возможно, у него всё же был призрачный шанс. Может, это напряжение между ней и Уизли, эта трещина, действительно к чему-то приведёт... — Малфоой, — протянул мальчишка, вырывая его из тяжёлых воспоминаний. — Ты меня слышал? — Конечно, Мэтью, — усмехнулся Драко, поворачивая голову в сторону паренька, который сидел на одном из столов, беззаботно болтая ногами. Мэтью Ли стал для него чем-то большим, чем просто случайным знакомым из Хогвартса, чем просто первокурсником-слизеринцем. Он стал другом, якорем в те дни, когда всё казалось слишком мрачным. Несмотря на юный возраст, Драко находил его удивительно зрелым и проницательным. Ведь с недавних пор Мэтью был единственным, кроме Гермионы, кто мог его выслушать, не осуждая. Рядом с ней он никогда не смог бы выговорить то, что таилось на самом дне души, ту тёмную, липкую смесь из вины, надежды и отчаяния. — Ну и что последнее я сказал? — Ли приподнял голову, испытующе глядя на него, и в его зелёных глазах плясали озорные искорки. — О том, что ты чуть не назвал Макгонагалл бездомной кошкой, — тихо усмехнулся Драко, снимая запачканные землёй перчатки и откладывая их в сторону. — И что она посмотрела на тебя так, будто ты только что предложил запретить кваффл. — Всё-таки слушал... — Мэтью скрестил руки на груди, делая вид, что обиделся, но по дрогнувшему уголку губ было видно, что он доволен. — Вы сдвинулись с мёртвой точки? Внезапный, прямой вопрос застал Драко врасплох, заставив на мгновение замереть. Он откашлялся, почувствовав лёгкий, знакомый щекочущий комок в горле, который в последнее время появлялся всё чаще. — Смотря, что ты имеешь в виду, Ли... — протянул он, облокачиваясь на стол напротив мальчика и стараясь придать своему голосу безразличный тон. — Мы, кажется, хорошие друзья. Она... терпит моё общество. — Ты же знаешь, что я имею в виду, — Мэтью спрыгнул со стола. Его ботинки глухо прозвучали по влажной земле, когда он подошёл к запотевшему стеклу, за которым мелькали тени деревьев и смутные силуэты учеников. Своим движением, этим простым уходом к окну, он невольно давал Драко пространство, возможность выговориться, не чувствуя на себе пристальный взгляд. — Ты так и не сказал ей про розы? Молчание, последовавшее за вопросом, было красноречивее любых слов. Оно было густым и тяжёлым, как туман над озером. Несколько недель назад Гермиона снова пришла сюда, в их теплицу, и снова рыдала у него на плече, рассказывая, как Рон в очередной раз забыл о важной для них дате, о их своеобразной «годовщине», которая и годовщиной-то не была. Она и сама понимала, что назвать их запутанную ситуацию отношениями было трудно. Он никогда не предлагал ей встречаться официально, всё было как-то само собой: в их давнюю дружбу вкрались поцелуи и нечто большее, смутное и невысказанное, но ясности это не прибавило, оставив лишь тягостное чувство неопределённости. Видя её подавленное состояние, её красные от слёз глаза, Драко совершил то, что, вероятно, было самой большой и сладкой ошибкой в его жизни. В ту же ночь, проводив Гермиону до гриффиндорской башни и услышав, как портрет захлопнулся за ней, он почти бегом спустился в подземелье. Сердце его бешено колотилось, не от усилия, а от страха и решимости.  Вызвав Винки, он попросил эльфа об услуге, анонимно, тайком, отправить один-единственный, идеальный цветок. Белую розу. Тех самых, что когда-то с такой нежностью растила его мать в саду Малфой-мэнора.  Он знал, что они точно понравятся Гермионе, что их чистый, холодный аромат и совершенная форма найдут отклик в её душе.  Он помнил её счастливое, сияющее лицо на следующее утро, когда она влетела в теплицу, запыхавшаяся, и подбежала к нему вплотную, легко, почти невесомо обняв его. В тот миг мир для него замер, будто Вселенная давала ему шанс растянуть это тёплое, щемящее чувство подольше, вдохнуть его полной грудью.  Как он медленно, почти не дыша, приобнял её в ответ, как его щека на мгновение коснулась мягких, пушистых кудрей, к которым он мог только мечтать притронуться.  А затем, словно ледяной водой окатив, прозвучала её фраза, от которой что-то остро и болезненно кольнуло его внутри, словно шип впился прямо в сердце, отравляя его ядом горькой иронии. «Малфой, ты только посмотри, какой букет отправил Рон! Представляешь, он наконец-то понял, что я люблю розы! — она чуть отстранилась, прикрыла веки, погружённая в своё счастье, и снова вдохнула знакомый аромат. — Как думаешь, он так пытается помириться? Это ведь хороший знак, да?» Было ли ему больно в тот момент? Он не мог объяснить, не мог даже сформулировать это для себя. Даже сейчас, разговаривая с Мэтью, он не находил слов. Он чувствовал странную, раздвоенную радость оттого, что она счастлива, что её глаза сияют, как два тёплых карих солнца. Но в то же время с горечью, пронзающей до самой глубины, понимал, что источник этого сияния, причина этой улыбки — снова не он. Он был всего лишь зрителем в её личной пьесе. Его мысли, тяжёлые и беспокойные, прервал резкий, скрипучий звук открывающейся двери. На пороге, окутанная зимним холодом, стояла Гермиона. Несколько прядей выбились из-под тёплой вязаной шапки, придавая ей уютный, немного растрёпанный, домашний вид. Щёки пылали румянцем от мороза, а на её губах играла такая счастливая, сияющая улыбка, что на него на мгновение повеяло тем самым летним теплом, которого так не хватало среди снегов. — Мэтью! — радостно воскликнула она, заходя внутрь и снимая верхнюю одежду, с которой на пол упало несколько тающих снежинок. — Привет, Гермиона, — Ли двинулся ей навстречу, мягко обнимая её в своём мальчишеском, дружеском порыве. Судьба, казалось, специально свела их троих, таких одиноких по-своему, создав этот странный, но прочный союз. Мэтью за эти месяцы так и не нашёл себе компанию среди однокурсников, чувствуя себя чужим среди своих. Как-то раз он просто подсел к ним за ужином, робкий и неуверенный, и с тех пор неразлучная троица была сформирована, найдя друг в друге недостающие кусочки пазла. — Мэт, — ласково произнесла Гермиона, поправляя разметавшиеся волосы, — я видела твоих однокурсников у входа в замок. Они что-то активно совещались. Ты случайно не опаздываешь? Мальчишка взглянул на часы, и его глаза округлились от ужаса. «Чёрт! Совсем вылетело из головы!» — выдохнул он и бросился собирать свои разбросанные вещи. Гермиона с лёгким, почти незаметным взмахом палочки помогла ему уложить всё в сумку, и через секунду он уже выбегал из теплицы, бросив на прощание: «Вы уж тут без меня разбирайтесь!» Дверь захлопнулась, и они остались одни. Тишина, наступившая после его ухода, была звенящей, почти оглушительной. Воздух в теплице, густой от запахов влажной земли, удобрений и цветочной пыльцы, будто сгустился, наполняясь всем тем, что они так тщательно и упорно не договаривали друг другу все эти недели. Гермиона глубоко, с небольшим усилием вздохнула, скинула перчатки и подошла к их розе, их общему детищу. Белые, тугие бутоны уже наливались жизненной силой, готовые вот-вот раскрыться в идеальные, бархатистые чашечки. — После того утра... с Джинни... — начала она, не глядя на него, а сосредоточенно разглядывая один из бутонов, — я будто проснулась ото сна. Поняла, что все эти недели... здесь, с тобой... были единственным местом, где я могла быть просто Гермионой. Не героиней войны, не символом сопротивления, не той, на кого все смотрят с ожиданием, не подругой, которая постоянно кого-то разочаровывает. Я почувствовала себя... по-настоящему свободной. Могу просто молчать. Или говорить ерунду. Или злиться. И меня не осудят. Она замолчала, а Драко не решался нарушить тишину, боясь спугнуть ту хрупкую, обнажённую искренность, что звучала в её голосе. Он просто стоял и слушал, и каждое её слово было бальзамом на его израненную душу. — А с Роном всё так... сложно. Непонятно. Я просто не знаю, что происходит, — она с силой достала из кармана смятое письмо и бросила его на стол, словно оно обжигало ей пальцы. — Сегодня он прислал вот это. Я не понимаю, Малфой, почему он ведёт себя так странно? Сначала присылает тот самый букет моих любимых цветов, а на следующий день, будто его подменили, пишет, что Зимний Бал — это ерунда, пустая трата времени и пережиток прошлого. У них с Джорджем, видите ли, завал в магазине, срочные поставки, и ему не до меня, не до каких-то глупых танцев... — её голос дрогнул, выдав всю накопленную усталость и обиду. Она выпалила всё на одном дыхании, и теперь ей не хватало воздуха. Закрыв глаза, она медленно, глубоко вдохнула густой, сладковатый цветочный аромат, витавший в теплице, пытаясь успокоиться. Она чувствовала его — Драко. Он стоял рядом, молчаливый и незыблемый, как скала, и она знала, в любой момент он будет готов подхватить её, не дать рухнуть на колени под тяжестью всей этой накопившейся печали и неразберихи. — Я начинаю сомневаться... в своих же чувствах, — прошептала она, и в этом шёпоте слышалось отчаяние. — Во всём этом... Она приоткрыла веки и повернулась к нему, и в её влажном от навернувшихся слёз взгляде он увидел то же смятение, что бушевало и в его собственной груди. Он сделал шаг вперёд, повинуясь некоему внутреннему импульсу, сильнее голоса разума.  Расстояние между ними сократилось до пары дюймов, и он почувствовал исходящее от неё тепло. Он видел каждую крошечную веснушку на её носу, как вздрагивали её длинные, мокрые от слёз ресницы, как дрожала нижняя губа.  Его рука сама, будто помимо его воли, потянулась, чтобы убрать выбившуюся, непослушную прядь с её щеки, но он замер в сантиметре от её кожи, дав ей последний шанс отстраниться, оттолкнуть его, назвать его сумасшедшим. Она не отстранилась. Наоборот, она закрыла глаза, и её губы сами приоткрылись в беззвучном, сдавленном вздохе. Это был миг чистой, ничем не защищённой, обнажённой близости. Мгновение, когда весь мир сузился до точки, до пространства между их двумя телами, и всё могло перемениться одним движением. Драко медленно, с какой-то непривычной мягкостью, коснулся её лица. Кожа под его пальцами была прохладной от зимнего воздуха и невероятно мягкой. Он чувствовал, как она замирает, как слегка приподнимает голову, словно подставляясь под его прикосновение, словно давая ему молчаливое, но безоговорочное разрешение. Он провёл большим пальцем по её щеке, смахивая след мокрого солёного следа, и по его собственной коже побежали мурашки. В голове пронеслось лишь одно: «Чёрт возьми, Грейнджер... Останови меня. Скажи что-нибудь, оттолкни, засмейся, только не дай мне разрушить всё, что у нас есть, одним неверным движением...» Но тут снаружи, словно из другого измерения, донёсся оглушительный взрыв детского смеха и радостные крики снежной битвы. А в запотевшее стекло, прямо перед ними, с глухим, отрезвляющим стуком прилетел снежок, рассыпавшись белыми хлопьями. Чары рассеялись. Гермиона резко отшатнулась, будто обожжённая, и её взгляд снова стал привычно собранным, отстранённым, тем самым, за которым она пряталась от всего мира. — Бал... — выдохнула она, с силой отводя глаза и принимаясь нервно поправлять и без того идеально заправленную блузку. — Зимний Бал на следующей неделе. Рон... он категорически против того, чтобы идти на него. Считает это глупостью... — Грейнджер, — перебил он её, и его собственный голос прозвучал твёрже и громче, чем он ожидал. Решимость, внезапно нахлынувшая на него, удивила его самого. — Пойдёшь ли ты на бал со мной? Мгновение — и на её лице расцвела та самая, смущённая, но безудержно счастливая улыбка, ради которой он был готов на всё. А щёки её залил такой яркий, алый румянец, что она могла бы посоревноваться с маковым полем. Она лишь смущённо, по-девичьи кивнула, что-то невнятно и быстро пробормотала себе под нос, похожее на «да», и потянулась к горшку с их розой, делая вид, что ей срочно нужно проверить состояние почвы, — сегодня была как раз её очередь ухаживать за их общим творением. — Я тогда... я пойду... — тихо, почти шёпотом сказала она, уже натягивая свою тёплую шапку и избегая смотреть ему в глаза, но улыбка всё ещё не сходила с её губ. Драко лишь молча кивнул, провожая её взглядом, и уголки его губ дрогнули в лёгкой, почти невесомой, но самой настоящей улыбке, которую он не мог сдержать. Недавняя, знакомая боль в груди, та самая, что точила его изнутри последние недели, снова сменилась на тёплое, щемящее, невероятное чувство, от которого перехватывало дыхание. Перед глазами снова и снова проигрывался тот самый миг: как она приоткрыла губы в беззвучном вздохе, как мягка и прохладна была её кожа под его пальцами, та надежда и немое желание, что он увидел в глубине её карих глаз. И будто всё его нутро, вся его израненная душа ликовала и пела от случившегося. Впервые за долгое, очень долгое время будущее не казалось ему беспросветной, холодной тьмой. В нём забрезжил слабый, но такой желанный свет…