Глава 7. Урок первый: боль и пустота

Весь следующий день Ариэль провела в состоянии почти нервного срыва. Каждый звук, каждый неожиданный шаг за спиной заставлял её вздрагивать, а сердце — бешено колотиться. В свободные минуты она пыталась укрыться в библиотеке, зарывшись в пыльные тома по ментальной магии, но слова расплывались перед глазами, не желая складываться в смыслы. Она с отчаянием вновь и вновь пыталась воссоздать в уме те самые «пустые комнаты», о которых читала, но её собственное сознание упрямо саботировало все попытки, навязчиво подкидывая обрывки вчерашнего унижения. Вернувшись вчера вечером в гриффиндорскую гостиную после роковой встречи, она попала под шквал вопросов от встревоженных друзей. Пришлось импровизировать, сплетая паутину полуправды, которая жгла ей губы. — Вызвал из-за моего нападения на ребят, — выдохнула она, опуская взгляд, чтобы скрыть вину в глазах. — Назначил отработки. Три раза в неделю. До конца семестра, — добавила она для правдоподобности. Ребята весь следующий день окружали её волной сочувствия и поддержки, приписывая её бледность и рассеянность вчерашнему выговору. Они подбадривали её, делились шоколадными лягушками, и Фред с Джорджем даже пообещали как-нибудь подложить в кабинет Снейпа парочку своих новых вонючих изобретений. Они и представить не могли, какая буря из страха, гнева и смутного, непонятного любопытства бушевала у неё внутри. Десятки вопросов, которые она безумно хотела и одновременно панически боялась задать профессору, отдавались в висках навязчивой, изматывающей пульсацией. Поделиться этим было не с кем — никто не понял бы, никто не поверил, что холодный, циничный Снейп вдруг предложил ей уроки самой сложной и интимной из магических дисциплин. День нёсся с пугающей, неумолимой скоростью, и с каждой минутой паника сжимала её горло всё туже. «Ну почему я? — заезженной пластинкой крутилось в голове, сливаясь с ритмом её собственного сердца. — Я не хочу этого. Не хочу, чтобы он копался в моей голове. А если просто не прийти? Сказать, что заболела?» Мысленный образ Снейпа, являющегося в гриффиндорскую башню и на глазах у всего факультета волоком таскающего её за мантию по лестницам, был настолько живописен, унизителен и, что главное, совершенно правдоподобен, что моментально отбил всякое желание саботировать урок. В назначенный час она уже стояла перед зловещей дубовой дверью его кабинета, ладони были ледяными и влажными от нервного пота. Она безуспешно пыталась вызвать в памяти заученные теоритические выкладки, но все знания разбегались, как испуганные мыши, оставляя после себя лишь страх. Ступив за порог после робкого, почти неслышного стука, она ощутила, как знакомая, давящая мгла кабинета поглотила её, словно живое существо. Снейп не предложил ей сесть. Он стоял посреди комнаты, как застывшая статуя в чёрном, его палочка уже лежала в длинных, бледных пальцах, и этот вид заставил её сердце учащённо и беспорядочно забиться. И стоило ей сделать шаг вглубь комнаты, как воспоминания хлынули против её воли, такие яркие и болезненные, что у неё перехватило дыхание. Вдруг на груди, под слоем ткани мантии и блузки, она почувствовала короткий, но отчётливый импульс тепла, исходящий от кулона. Она дёрнулась, непроизвольно коснувшись пальцами выпуклого металла, будто пытаясь понять, что произошло. Снейп, хоть и заметил её нервное вздрагивание и уловил слабую, но знакомую волну магии от артефакта, не подал ни малейшего вида. Его голос прозвучал ровно, бесстрастно и безразлично, словно он читал лекцию о свойствах корня мандрагоры: — Цель окклюменции - не сопротивление. Сопротивление - это напряжение, а напряжение - это трещина, в которую устремляется воля противника. Цель - пустота. Абсолютная. Вы должны стать сосудом без стен. Не чувствовать. Не помнить. Не хотеть. — Он плавно, почти небрежно поднял палочку, и её кончик оказался направлен прямо на неё. — Легилименс! Заклинание обрушилось на неё без малейшего предупреждения, без подготовки. Это был не осторожный зонд, а сокрушительный, молниеносный удар. Ариэль ощутила его вторжение как ледяной ураган, который ворвался в её сознание, вырывая с корнем самые сокровенные, самые болезненные воспоминания и швырял их перед её внутренним взором, словно окровавленные осколки стекла, о которые она резалась снова и снова. Она пыталась судорожно строить стены, возводить замки, опускать тяжёлые металлические затворы, но ледяной, неумолимый вихрь его воли крушил эти жалкие укрепления мгновенно, с лёгкостью, граничащей с презрением. Он методично, с холодным, почти клиническим любопытством, рассматривал вырванные фрагменты, комментируя их обезличенным, режущим голосом: Она, маленькая, семилетняя, заливается беззаботным, счастливым смехом, сидя на могучих, надёжных плечах отца, а её пальцы вцепились в его светлые волосы. — Слабость! — рявкнул Снейп, и идиллический образ рассыпался, как дым. Обрывок жаркого, полного взаимных обид и непонимания спора с матерью на прошлых каникулах. Она видела собственную ярость и боль в глазах матери. — Гнев! Бесполезно! Давящий, бесформенный кошмар и гнетущее, тошнотворное опустошение, с которым она просыпалась всё последнее время, чувствуя себя выпотрошенной . — Страх! Им питаются! Мимолетная, но искренняя, тёплая улыбка Фреда Уизли, когда он подшучивал над ней вчера в гостиной. — Привязанность! Уязвимость! Физическая боль стала невыносимой, голова раскалывалась на части. Ариэль с грохотом рухнула на колени, её тело сотрясали судорожные рыдания, которые она была не в силах сдержать, слёзы текли по лицу ручьями . — Бесполезно, — констатировал профессор с ледяным, почти скучающим спокойствием, глядя на неё сверху вниз. — Вы цепляетесь за свою боль, как утопающий за соломинку. Вы лелеете её, вы наслаждаетесь ею. Это ваше удобное оправдание для бездействия, чтобы не нести ответственность за собственную жизнь. Эти слова, это ядовитое, унизительное «вы наслаждаетесь» стали последней каплей, переполнившей чашу её отчаяния. Не физическая боль, не всепоглощающий страх, а именно эта гнусная, несправедливая насмешка над её горем вызвала в ней яростный, всепоглощающий, слепой взрыв чистейшего гнева. Она подняла голову, и в её залитых слезами, покрасневших глазах вспыхнул незнакомый, парализующий ужас, а чистый, раскалённый добела огонь ярости. «Наслаждаюсь? — яростно, из последних сил билось в её висках, заглушая боль и унижение. — Ты думаешь, я НАСЛАЖДАЮСЬ этим?!!» В этом ослепляющем, первобытном гневе она перестала пытаться «не думать», перестала пытаться быть «пустым сосудом». Вместо этого она сконцентрировала всю свою волю, всю свою исстрадавшуюся душу на этом единственном, жгучем чувстве — на яростном, тотальном отрицании его слов, его правоты, его власти над ней. Она не строила стену. Она сама стала сталью. Её сознание, ещё секунду назад рыхлое и беззащитное, вдруг спрессовалось в твёрдый, острый как бритва клинок. Его следующая ментальная атака отскочила, столкнувшись с этим неожиданным, твёрдым, сфокусированным барьером. Не полностью — отголоски боли ещё плясали у неё в висках, — но он ощутил резкий, мощный отпор, которого не было секунду назад. Его брови едва заметно, почти неуловимо дрогнули. Это был не тот результат, которого он ожидал и, возможно, даже не тот, которого хотел. Снейп резко, почти грубо обрубил ментальную связь. — Достаточно. Вы научились лишь одному - заменять одну уязвимость на другую, более опасную, — его голос был сдавлен, в нём читалось не просто недовольство, а раздражение — Ярость так же слепа, как и страх. Она режет руки тому, кто ею пользуется. Но… это начало. Убирайтесь с моих глаз. И будьте готовы — следующий урок будет сложнее. Она, не глядя на него, с трудом поднялась на дрожащие, ватные ноги и, почти не чувствуя пола под собой, вышла, притворив за собой дверь. Она чувствовала себя избитой, разбитой, уничтоженной, но глубоко внутри, под толстым слоем боли, стыда и унижения, тлел и не угасал тот самый огонь ярости. Она не сломалась. Она ответила. И это давало ей странную, горькую силу. Снейп остался один в наступившей звенящей тишине, нарушаемой лишь потрескиванием углей в камине. Он медленно подошёл к окну, сжав виски длинными пальцами. Головная боль раскалывала и его собственный разум. «Ярость... — анализировал он, вглядываясь в своё бледное, искажённое лёгкой гримасой отвращения, отражение в тёмном стекле. — Неожиданный поворот. И крайне опасный. Она нашла не щит, а выковала меч. Глупая, упрямая, не в меру гордая гриффиндорка... Теперь игра существенно усложнилась.» Он смотрел на призрачного двойника в стекле и видел уже не просто учителя, механически выполняющего чужой приказ, а человека, который только что собственными руками невольно разжёг пламя в самой непредсказуемой печке. И теперь этот огонь угрожал спалить не только её, но и все его тщательно выстроенные, многоходовые планы, поставив под удар всё, ради чего он годами жил в этой маске.