Глава 3. Встретимся завтра?

Дождь хлестал по железной крыше бывшего заводского цеха так, будто кто-то сверху высыпал на нее тысячи мелких камешков. Внутри репетиционной базы «Катарсис» было тепло, пахло перегретыми лампами, канифолью от старого паркета и кофе, который Йокубас принес в своем любимом термосе. На стенах висели афиши с Базеля, Таллина, Риги, на полу валялись кабели, как змеи, а в углу стоял старый усилитель, который помнил первые аккорды группы, когда они играли в подвалах за спасибо и похлопывания по плечу. Аланас сидел на усилке, крутил ручки тона и хмурился. Эмилия, лежа на диване листала телефон, бас лежал рядом. Йокубас крутил палочки так быстро, что они превращались в размытое пятно. Лукас вошел последним, стряхивая капли с волос. На нем была черная кожаная куртка, мокрая на плечах, и футболка с выцветшим логотипом рок-группы, которую он носил еще в школе. — Ну что, рок-звезды, — сказал он, бросая рюкзак в угол, — через три недели едем мы уже будем в Стокгольме. Готовы рвать Европу или все еще думаете, что это шутка? Аланас оторвался от гитары. — Готовы, только звучание уже приелось, брат. Я вчера переслушивал записи с оркестром, тот финал конкурса, где у нас был тот струнный квартет на «Разломе». Помнишь? Зал взорвался. Люди потом писали, что именно скрипки сделали трек живым. Может, взять хотя бы на несколько городов что-то подобное? Эмилия подняла голову, кудри упали на лицо. — Оркестр - это дорого, — протянула она низким голосом. — И геморно. Логистика, ноты, дирижер, который будет ныть, что мы слишком громко играем. А если просто одну скрипку? Может будет скрипач, который оживит наши треки? Йокубас стукнул по тарелке, звук разнесся по всему помещению. — Только не классическую принцессу, которая будет спрашивать, где тут розетка, — засмеялся он. Лукас сел на стул, положил ногу на ногу и задумался. В голове всплыли две фигуры из академии. Одна ровная, как натянутая струна, всегда на своем месте, всегда звучащая идеально. Другая была сама музыка, которая не умеет стоять на месте, летает, падает и снова взлетает. — Скрипка...— медленно повторил он. — Знаете, у меня в академии есть две девчонки. Обе со мной учатся на потоке. Одна просто классика в чистом виде, но со стальным характером. Другая просто огонь и пожар. Но я повешу объявление. Посмотрим, кто придет, может еще кого найду. Аланас поднял бровь. — Две? Ты уже выбрал? — Пока нет, — Лукас усмехнулся. — Пусть сами решат, кто достоин. Эмилия фыркнула. — Главное, чтобы не пришла какая-нибудь, которая будет играть Паганини на наших риффах. — Не придет, — уверенно сказал Лукас. — Я знаю, кого позову, если никто не откликнется. *** Прошло ровно три дня. У информационного стенда в академии было не протолкнуться. Объявление висело на самом видном месте, напечатанное жирным шрифтом на белом листе А4: «Группа «Катарсис» ищет скрипача/скрипачку на европейский тур (ноябрь 2025). Требования: опыт живых выступлений, умение импровизировать, готовность к громкому звуку. Прослушивание сегодня в актовом зале, с 15:00 до 19:00.» Раса и Угне шли с класса скрипки. У Расы болтался на плече чехол, как сумка с продуктами, у Угне он висел ровно, как продолжение ее собственной руки. Раса влетела в толпу первой, вытянула шею и прочитала вслух: — Ого! Лукас ищет скрипачку! — она обернулась к Угне, глаза горели, как два маленьких солнца. — Представляешь? Поездить по Европе, стоять на одной сцене с ними. Лукас такой крутой, да? Отобрался на Евровидение со своей группой, пусть не выиграли, конечно, и даже не попали в топ-10, но сколько людей теперь поют их припевы! Я до сих пор слышу «Tavo Akys» в каждом втором кафе. Вот бы мне так когда-нибудь, просто взять и вырваться на большую сцену. Угне остановилась чуть поодаль. Она смотрела на объявление. Внутри все сжалось в тугой комок. — «Крутой» - это громко сказано, — тихо ответила она. Голос был ровный, но в нем звенела сталь. — И потом, они играют рок. Это не наша музыка. Раса повернулась к ней всем телом. — А что такое «наша» музыка, Угне? Та, которую нам дают на занятиях? Та, которую одобряют родители? Я тоже люблю классику, но иногда хочется просто жить. Понимаешь, о чем я? Чтобы сердце колотилось не от страха сфальшивить, а от того, что ты на сцене, и тысячи людей кричат твое имя. Угне посмотрела на нее. В глазах Расы было столько искренности, что стало больно. Она вдруг увидела себя со стороны: идеальная осанка, идеальные волосы, идеальные ответы. И слишком идеальная пустота внутри. — Ты пойдешь? — спросила Угне. Раса пожала плечами. — Не знаю. Мне страшно. А вдруг я не подойду? Вдруг Лукас посмеется? Но мне так хочется попробовать. Хоть раз в жизни сделать что-то не по правилам этой учебы. Угне ничего не ответила и просто пошла дальше. Каблуки ее ботинок отстукивали ровный и холодный ритм. *** Актовый зал академии был огромный, с высоким потолком и старым паркетом, который скрипел под ногами. Лукас сидел на краю сцены, гитара лежала на коленях, а усилок тихо гудел на фоне. На прослушивание пришло двенадцать человек. Первой была третьекурсница с идеальным низким пучком. Она сыграла отрывок из Паганини чисто и безупречно, но, когда Лукас включил под нее минусовку его трека, она растерялась и сыграла в два раза медленнее. — Спасибо, что пришла, — сказал он. Вторая студентка принесла ноты и поставила пюпитр. Лукас только покачал головой. Третья, четвертая, пятая, шестой. Все желающие были одинаковые. Двенадцатый кандидат ушел, и зал опустел. Лукас остался один. Он сидел, опустив голову, пальцы перебирали струны без звука. — Никого, — думал он. — Никого, кто бы понял нашу музыку, и кто бы не боялся импровизировать. Неужели не найдется никто, кто бы просто взял и сыграл так, чтобы у меня побежали мурашки. Лукас вспомнил Угне, ее ровную спину на первом ряду, пальцы, которые никогда не дрожат. Ее зеленые глаза, в которых всегда было что-то, чего он не мог понять. Она бы сыграла слишком идеально для их хаоса. Потом вспомнил Расу. Ее смех в библиотеке и безумную идею с каноном. Ее принцип жизни «давайте порвем все к чертям и сделаем так, как подсказывает наше сердце, а не как сказал профессор». Она бы сыграла живо. *** В это же время на первом этаже академии Раса натягивала пальто, болтая без умолку: — И вот я думаю, может, все-таки пойти завтра? Хотя прослушивание уже закончилось. Но вдруг еще можно? Я же не хуже тех, кто сегодня ходил. Хотя, конечно, мне страшно. А ты бы пошла, Угне? Угне молча застегивала пуговицы своего серого пальто. — Нет. — Почему? — Раса остановилась. — Ты же лучшая на курсе. Тебя бы Лукас сразу взял, ты бы их всех там затмила. — Потому что это не серьезно, — холодно отрезала Угне. — Рок-группа, все эти туры, толпа орущих подростков. Это не музыка, это простое шоу. И тем более это все временно. Раса посмотрела с удивлением. В ее глазах было что-то похожее на жалость. — Может, и шоу, — тихо сказала она. — Но иногда хочется просто жить, Угне. А не только исполнять и быть правильной. Ты когда-нибудь делала что-то просто потому, что хочется именно тебе? Не потому, что надо, не потому что твои родители так сказали, что именно так правильно? Угне замерла. Вопрос повис в воздухе, как нота, которую забыли снять. — Нет, — ответила она наконец. Голос был едва слышен. Раса улыбнулась грустно. — Вот и я тоже нет. Пока нет. Она помахала рукой и выбежала под дождь в «Семь пятниц», где начиналась ее очередная смена. Угне осталась одна, постояла минуту в пустом холле, глядя в зеркало. В отражении она увидела идеальную девушку с ровной осанкой. Но в этих зеленых глазах была пустота. Она резко развернулась и пошла домой. *** 23:07. Лукас полулежал на старом диване в съемной квартире. Дождь стучал по жестяному подоконнику, будто кто-то невидимый перебирал струны на крыше. В комнате было почти темно, только экран телефона светил холодным голубоватым светом прямо ему в лицо. Он открыл ее профиль. Сначала пролистнул короткие сторис: пальцы над грифом, крупный план смычка, чашка чая с бергамотом, в которой отражалась настольная лампа, снова ноты, снова она. Он пролистывал медленно, боясь, что, если сделает это быстро, она попросту исчезнет. Затем перешел в ленту. Первое фото – ее прошлогодний концерт в филармонии. Угне в черном платье, которое облегает ее стройную фигуру. Скрипка прижата к подбородку, голова чуть наклонена, глаза открыты. Она вся внутри музыки, словно не было ни зала, ни зрителей, ни даже ее самой, только звук, который она выпускает в мир. Лукас провел большим пальцем по экрану, думая, что мог коснуться ее щеки через стекло. Он увеличил фото. Зеленые глаза смотрели прямо на него. Тонкая линия шеи, по которой сейчас, наверное, скользит дыхание. Он задержал дыхание. Второе фото – Угне с оркестром. Она стоит в первом ряду, улыбка сдержанная, почти незаметная, но в ней есть что-то такое теплое, что предназначено только тем, кто умеет видеть. Третье фото - случайный кадр. Она одна в пустой аудитории, сидит у окна и смотрит на зимнюю столицу. За стеклом серое небо Вильнюса. Губы чуть приоткрыты, она только что хотела что-то сказать и передумала. В этом фото было столько тихой, почти болезненной красоты, что Лукас почувствовал, как в груди что-то сжалось. Он пролистывал дальше, но все время возвращался к тому первому фото, к ее зеленым глазам, которые смотрели в его душу и к линии шеи. И к тому, как она отдается музыке целиком, без остатка. Лукас вспомнил библиотеку, как она сидела напротив него, вся такая серьезная, строгая, и вдруг вспыхивала, когда он предлагал что-то не по ее правилам. Как ее голос становился чуть ниже, когда она защищала каждую ноту, будто это была часть нее самой. И как она долго и внимательно смотрела на него. Лукас вспомнил май. Три часа ночи. Она в его наушниках, на репетиционной базе группы за два дня до их вылета в Базель. Она сидела на полу среди разбросанных нот, волосы выбились из пучка, глаза были красные от усталости, но она не уходила домой. Он снова увеличил то самое фото. Ее глубокие зеленые глаза, в которых смешалось все: тишина, буря, тепло, боль, все, что он сам вкладывал в свои песни, но никогда не мог сказать вслух. Палец завис над клавиатурой. Лукас вдруг понял, что хочет услышать ее ответ прямо сейчас. Хочет, чтобы она ответила. Хочет, чтобы завтра она сидела напротив и смотрела так же, как смотрит на него на этом фото, словно он единственный в мире, кто важен ей. Он написал короткое сообщение. «Угне, привет, ты еще не спишь?» Отпустил телефон на грудь, глядя в потолок. Дождь за окном стал тише, он тоже ждал ее ответа. *** Угне лежала на кровати в полной тишине, которую нарушали лишь мерное тиканье настольных часов и далекий шорох дождя за окном. Лампа отбрасывала на ее лицо мягкий круг света, похожий на лунный. Книга Теккерея была раскрыта на коленях уже больше часа, но страницы оставались нетронутыми: взгляд скользил по строчкам, не цепляясь ни за одно слово. Все внутри нее было занято другим. В комнате пахло теплым деревом старого дома, легким горьковатым ароматом чая с бергамотом, который давно остыл в кружке на прикроватной тумбочке, и едва уловимым ее собственным волнением, которое она не позволяла себе выпускать наружу. Телефон лежал рядом, экраном вниз. Когда он вдруг коротко, но отчетливо завибрировал, Угне вздрогнула так, словно по струне ударили медиатором. Она не сразу решилась взять его в руки. Пальцы коснулись холодного стекла, перевернули гаджет, и мир на мгновение остановился. Лукас Радзявичюс. Имя светилось на черном фоне, будто кто-то вырезал его ножом по бархату ночи. Угне открыла чат. Сердце, до того тихо дремавшее где-то в глубине груди, вдруг рванулось вперед, ударило в ребра так сильно, что перехватило дыхание. В ушах зашумело, кто-то резко прибавил громкость в пустой аудитории. «Угне, привет, ты еще не спишь?» Простые и обычные слова, но в них было все: его голос, его хрипотца после концертов, дыхание, когда он наклонялся ближе, чтобы показать аккорд. Она почувствовала, как ладони стали влажными. Пальцы дрожали так, что едва попадали по буквам. «Привет. Нет, не сплю.» Она отправила сообщение и тут же прижала телефон к груди, словно боялась, что он исчезнет. Экран вспыхнул снова, почти мгновенно. «Есть разговор. Можем встретиться завтра после пар? В библиотеке академии и поговорить тет-а-тет?» Поговорить тет-а-тет. Эти два слова упали в нее, как камни в тихую воду: круги пошли один за другим, все шире и глубже. Угне закрыла глаза и увидела Лукаса. Как он сидит напротив в полутемной библиотеке, локти лежат на столе, а глаза смотрят в ее. Она представила, как он отводит прядь волос с ее лица, услышала, как он говорит тихо, почти шепотом: «Я все это время не замечал. Прости. Я думал, что ты просто рядом. А ты мое все». Она представила, как его пальцы находят ее ладонь под столом, как он наклоняется ближе, и в глазах уже нет ни шуток, ни дружеской дистанции, только он и она, и воздух между ними гудит, как струна перед самым мощным аккордом. Угне увидела, как он встает, обходит стол и останавливается совсем близко. Его ладонь ложится ей на щеку, большой палец едва касается скулы. Лукас наклоняется, и она чувствует его дыхание на своих губах. Еще секунда, и она почти ощущает вкус его поцелуя, когда вдруг внутри что-то резко щелкает, как будто кто-то оборвал струну. Стоп. Угне открыла глаза. Ее комната, тусклая лампа, дождь все также барабанит по окну. Нет никакого поцелуя, нет его руки на ее щеке, нет признания. Только телефон, который она все еще прижимает к груди, и дурацкое, бешеное сердце, которое стучит так, будто она только что пробежала марафон. — Прекрати, — говорит она себе вслух, голос дрожит. Это же Лукас. Тот самый Лукас, который подмигивал Расе прямо на лекции. Который улыбался всем одинаково и называл ее «партнёршей по первым партиям». Она ведь знает это уже четыре года. Знает каждый раз, когда он обнимал ее по-дружески, когда хлопал по плечу, когда говорил «спасибо, что ты есть» и тут же поворачивался к кому-то еще. Угне резко садится на кровати, книга падает на пол с глухим стуком. Она хватает подушку и прижимает к лицу, чтобы заглушить собственный всхлип. — Дура. Дура! Дура! Горячие слезы текут по щекам, она даже не пытается их остановить, потому что сейчас больно не от того, что он никогда не посмотрит на нее так, как она мечтает, а больно от того, что она снова позволила себе поверить на одну крошечную, глупую секунду. Она глубоко вдыхает, вытирает лицо рукавом пижамы и снова ложится. Берет телефон и печатает ответ. «Хорошо. Буду.» Угне откладывает телефон на тумбочку экраном вниз и шепчет в темноту тихо-тихо, чтобы никто, даже она сама, не услышал: — Пожалуйста, пусть хотя бы раз я ошиблась. Пусть хоть раз это будет не просто про музыку. __________________________ Накатило вдохновение. Вот вам новые мысли на размышления. Нравится ли ему Угне? И будет ли права сама Угне на счет их встречи? Интересны ваши мысли)