Глава 4. Тет-а-тет

Утро пришло вместе с тяжелым, почти свинцовым дождем, который стучал по крышам старого Вильнюса так настойчиво, словно хотел вымыть из города все лишнее, оставив только голые камни и обнаженные нервы. Угне проснулась раньше будильника в 5:47 утра и еще долго лежала неподвижно, глядя в потолок, где дрожал бледный отблеск уличного фонаря, пробивавшийся сквозь плотные шторы. В комнате было тихо, только часы тикали на прикроватной тумбочке, и где-то внизу в гостиной едва слышно гудел рояль, будто вспоминал вчерашние аккорды мамы. Угне встала медленно, каждое движение требовало особого разрешения самой себе. Сняла пижаму, надела белоснежную рубашку, черный свитшот, черные брюки, которые сидели идеально по ее фигуре. Волосы расчесала по всей длине и посмотрела зеркало: девушка с прямой спиной, спокойным лицом и глазами, в которых отражалась только усталость. На кухне было пусто. Отец еще вчера уехал на съемки в Клайпеду, мать спала. Угне сварила кофе, налила в серебристый термос, поставила на стол ноты, но даже не открыла их. Сегодня пальцы не слушались, все внутри было занято другим. Она вышла в 7:32 под дождь, раскрыла черный зонт и пошла по мокрым булыжникам улицы Тилто к академии. Шаги были ровными, но в груди что-то дрожало, тонкая струна ее души была натянута до предела. Каждый шаг приближал ее к шести вечера. К Лукасу и к тому, что может все изменить или оставить все по-старому. В академии пахло канифолью, кофе, старым паркетом и чужими надеждами. Студенты с футлярами, с нотами под мышкой, с усталыми улыбками спешили по коридорам. Угне прошла мимо всех, не видя лиц, не слыша голосов. В голове крутилась одна фраза, как заевший рефрен: «Тет-а-тет, тет-а-тет, тет-а-тет». На большой перемене она стояла у высокого окна третьего этажа, смотрела, как капли стекают по стеклу, оставляя длинные, извилистые дорожки. — Угне, ты в порядке? Раса подошла сзади, положила ладонь ей на плечо, и Угне вздрогнула, будто ее ударили током. Она обернулась, Раса стояла с бумажным стаканчиком кофе в руке, светлые волосы были влажными от дождя, а глаза были живыми, полные беспокойства. — Ты весь день как призрак, — тихо сказала Раса. — Бледная, молчишь, даже на перерыве не пошла с нами на обед. Что случилось? Дома что-то? Родители опять давят? Или кто-то обидел? Угне надела привычную улыбку, не выдающую ни одной лишней эмоции. — Все нормально. Просто не выспалась. — Не ври мне, — Раса прищурилась. — Я же вижу. У тебя левая бровь поднимается, когда ты врешь. Вот, опять поднялась. Угне невольно коснулась брови кончиками пальцев. — Правда, Раса, я просто устала. Много практики, мама вчера весь вечер разбирала со мной комплексный зачет, ты понимаешь. — Понимаю, — Раса сделала шаг ближе, голос стал почти шепотом. — Но, если что-то действительно серьезное, ты можешь мне сказать. Я не буду смеяться, не буду лезть с советами типа просто расслабься и все будет хорошо. Просто послушаю, обещаю. Ладно? Угне посмотрела ей в глаза и на мгновение почувствовала, как внутри все сжалось до боли. Она так хотела рассказать. Хотела выдохнуть все: про ночное сообщение, про надежду, которая жжет изнутри, про страх, что снова окажется просто партнершей по первым партиям, про то, как боится, что он увидит, как она дрожит. Но язык прилип к небу. С детства ей вбивали, что слабость, ошибки, слезы – это стыд и позор, их семья никогда не показывает изъяны. — Спасибо, — только и смогла выговорить она. — Правда все хорошо. Раса вздохнула, пожала плечами и ушла, оставив после себя легкий аромат ванильного кофе и теплое ощущение, что кто-то все-таки беспокоится. Угне осталась одна у окна, прижала ладонь к холодному стеклу и прошептала беззвучно: — Тет-а-тет. Последняя пара закончилась в 17:47, преподаватель решил отпустить студентов пораньше. Коридоры опустели быстро, как будто само здание выдохнуло и закрыло глаза. Угне вышла последней, чехол со скрипкой висел на плече ровно, как продолжение ее руки. Шаги по лестнице были размеренными, но внутри все кипело. Она шла в библиотеку, и каждый шаг отдавался в груди, кто-то бил в литавры прямо под ребрами. Библиотека встретила ее полумраком и тишиной. За высокими окнами уже стемнело, фонари на улице горели мягким желтым светом, отражаясь в лужах длинными золотыми полосами. Внутри пахло старым деревом, пылью от книг, канифолью, которую кто-то размазал по грифу еще утром. Зелёный абажур на их столе горел тускло, отбрасывая круг мягкого света на потемневшую древесину. Угне села на свое место справа лицом к окну. Положила чехол рядом, будто он мог ее защитить. Ее пальцы дрожали. Она смотрела на пустое место напротив и ждала. Пять минут. «А если он передумал?» «А если он опять про проект?» «А если он сейчас войдет и скажет: Привет, партнерша?» Дверь тихо скрипнула. Лукас вошел, стряхивая капли дождя с волос. Черная кожаная куртка блестела, гитарный чехол висел через плечо, а в руке он держал маленький бумажный пакет. Он увидел ее, и улыбка медленно расплылась по его лицу. — Привет, — сказал он тихо и сел напротив. Угне почувствовала, как воздух в легких стал густым и горячим. — Привет, — выдохнула она. Он положил пакет на стол, откинулся на спинку стула и долго смотрел на нее, не отводя глаз. — Как прошел день? — спросил он, и в голосе прозвучала такая простая, обыденная забота, которой она никогда раньше от него не слышала. Угне моргнула, пытаясь собраться. — Нормально, устала немного. — Вижу, — он кивнул, глаза не отрывались от ее лица. — Глаза красные, все время смотришь куда-то мимо. Ты сегодня вообще была на парах или где-то в другом месте? Угне быстро отвела взгляд к окну. — Была. Просто мало спала. Лукас помолчал секунду, потом наклонился чуть ближе, локти лежали на столе, голос стал ниже. — Слушай, я хотел спросить. Почему ты не пришла на прослушивание? Угне сжала пальцы под столом так сильно, что почувствовала легкую боль. — Это не мой уровень. Он усмехнулся с теплом. — Не твой уровень? Угне, ты лучшая на курсе, ты играешь так, что у меня порой дыхание замирает, особенно когда ты берешь высокие ноты и держишь их так чисто, будто это легкотня. Почему ты решила, что не твой? Она молчала, глядя на свои руки, на тонкие пальцы, которые никогда не дрожали на сцене, но сейчас предательски дрожали. — Я не умею импровизировать, — наконец сказала она. — Я играю только то, что написано. Без единой лишней ноты. А у вас хаос, громкий звук, энергия. Я не умею играть в хаосе. — Ты думаешь, что должна быть идеальной всегда? — спросил он тихо, почти шепотом. Угне подняла глаза. В них уже стояли слезы, но она держала их изо всех сил. — Да. Лукас смотрел на нее внимательно, долго, будто видел ее впервые. — А если я скажу, что мне нужна идеальная и правильная скрипачка? Она сглотнула, горло пересохло. — Но я не умею быть живой, это требует ваш стиль. Я умею быть только правильной. Внутри вспыхнули воспоминания, которые она прятала даже от самой себя. Ей восемь лет. Их квартира на улице Тилто. Мама кладет дневник на стол: восемь по сольфеджио. Одна единственная восьмерка за всю жизнь. Мама не кричит, а говорит спокойно, но очень холодно: «Ты меня подвела, Угне». И смотрит так, будто дочь перестала существовать для нее. Вечером Угне прячется в своей комнате, уткнувшись лицом в подушку, и плачет без звука, чтобы никто не услышал. Слезы, слабость, оценка восемь – это стыд и позор. Ей десять лет. Подружки зовут гулять после школы. Угне очень хочет прогуляться по району, поиграть в классики, но снова звучит мамин голос: «После музыкальной школы тебе надо идти домой. Надо отрабатывать практику.». Она идет одна под дождем, скрипка была большой и тяжелой для десятилетней девочки, как гиря, ремешок чехла врезался в плечо. Дома ее ждали ноты, метроном, снова мамин взгляд поверх очков и холодный тон: «Еще раз, Угне. Чистоте нет предела». Ей двенадцать лет. Первый раз в жизни соседский мальчик улыбнулся ей в школьном коридоре. Она покраснела до корней волос. Дома рассказала маме, поделившись детской наивной влюбленностью. В ответ мама подняла бровь: «Какие тебе мальчики? Улыбнулся и улыбнулся, ты готовишься к выступлению?». С тех пор она больше никогда не смотрела мальчикам в глаза. Ей шестнадцать лет. Международный конкурс в Берлине. Угне получила вторую премию. Отец молчит всю дорогу домой. Но затем дома папа говорит очень тихо: «Римкуте не занимают вторые места». Она кивает, идет в ванную, закрывает дверь, включает воду и беззвучно плачет, чтобы никто не услышал. Ведь слезы – это стыд. Угне резко моргнула, прогнала картинки из воспоминаний, лицо осталось ровным. Лукас все еще смотрел на нее. — Ты способна на большее, чем правильные партии, — сказал он тихо, но твердо. — Я это знаю. Угне хотела ответить, но в этот момент локоть соскользнул со стола, и очки, которые она сняла и положила рядом, полетели вниз. Лукас среагировал мгновенно, он наклонился, поймал их одной рукой в сантиметре от пола. — Осторожно, — сказал он, глядя на нее снизу вверх. Она замерла. Лукас был так близко. Капля дождя висела на его реснице, глаза смотрели прямо в ее, и в них было что-то новое, чего она никогда раньше не видела. Он медленно выпрямился, не отводя взгляда, держал очки в руке. — Ты очень устала, — прошептал он. — Тебе нужен один день полного отдыха. А лучше два. Он раскрыл дужки, аккуратно надел ей очки на лицо. Пальцы коснулись ее висков, скул, задержались на долю секунды дольше, чем нужно. Потом большим пальцем нежно заправил выбившуюся прядь ей за ухо. — Вот так, — сказал он почти беззвучно. — Ты в них еще прекраснее выглядишь. Угне перестала дышать. Лукас отстранился, сел обратно, взял ее руку в свои, переплел пальцы. Погладил ее костяшки большим пальцем очень осторожно, будто боялся спугнуть. — Я не прошу тебя ехать со мной по всем городам, — начал он, голос был теплым. — Только три концерта в Прибалтике: Вильнюс, Таллинн, Рига. Три вечера. Я хочу, чтобы ты сыграла с нами. Твое звучание делает наши песни живыми. У тебя очень легкая рука, Угне. Я это вижу каждый раз, когда ты играешь. Даже когда ты злишься и говоришь, что это разрушит форму, я вижу, как ты дышишь музыкой. Приходи завтра в пять в актовый зал. Я буду ждать. Ты мне очень поможешь. Угне смотрела на него, и в горле стоял комок, а в груди расцветало что-то светлое, теплое, почти забытое. — Я подумаю, — выдохнула она. — Подумай, — он улыбнулся, сжал ее пальцы чуть сильнее. — Но я буду ждать. Он встал, еще раз провел большим пальцем по её ладони. — До завтра, Угне. Дверь закрылась за ним с мягким стуком. Угне осталась одна под зеленым абажуром, глядя на пустое место напротив, на его забытый бумажный пакет, на свои руки, которые все еще хранили тепло его пальцев. Внутри все цвело. Впервые за двадцать один год в ее душе наступила весна. Она улыбнулась по-настоящему и поверила, что это только начало.