Глава 10

Автомобиль неторопливо скользил по Садовому кольцу, то и дело сбавляя ход в вязком утреннем потоке.  Солнце поднималось медленно, разливая по Москве мягкие, розовато-золотые лучи. Они вспыхивали на куполах старинных церквей, ослепительно отражались в позолоте крестов, стекали по фасадам домов, выстроившихся вдоль проспекта, и беспощадно били в лобовое стекло, заставляя щуриться.       В салоне было тихо, если не считать шуршание шин и редкого слабого звука скрипа сидений. Они сидели рядом, на пассажирских местах, но будто в разных измерениях, и смотрели в разные окна.       Полина — на проплывающее мимо Садовое с невысокими, трех-четырехэтажными домами в классическом стиле, широкими бульварами и множеством тенистых деревьев.       Владимир — прямо, будто всегда находился начеку и пытался держать под контролем весь мир.       Каждый думал о своём.       Полина повернула голову  в сторону своего спутника. Он выглядел расслабленным, но при этом сидел прямо, с той особой собранностью, которая не исчезает в нём даже в покое. Солнечные лучи ярким тёплым светом озаряли его профиль, наполняя его тёплым светом. Они подчеркивали жесткие тени высоких скул, строгую линию носа, неожиданно мягкие, чуть розовые губы. Вплетались золотыми нитями в светлые пряди, подсвечивали хрустальную прозрачность голубых радужек. Тени ложились на его шею, на ямочку под кадыком. От этого света он становился не просто привлекательным — непозволительно совершенным.       Она позволила себе полюбоваться лишь несколько секунд, ровно столько, чтобы не показалось приглашением обратить на себя внимание.       В груди что-то тревожно дрогнуло — сначала неоформленно, размыто, как выброшенная на берег медуза. Это чувство медленно сжалось, собралось из бесформенной массы в плотный, настойчивый узел. Он неприятно щекотал изнутри, словно напоминая о себе каждым вдохом, и, теряя опору, начал сползать ниже — из груди в живот, оставляя после себя пустоту и холодное, тянущее беспокойство.  Полина тут же отвела взгляд, словно её застали на месте преступления, и уставилась в окно.       Она пыталась объяснить себе, что нет ничего странного в том, что он притягивает её внимание. Красота существует для того, чтобы её замечали, чтобы ею любовались. Люди тянутся к ровным линиям, правильным пропорциям, гармонии — это лишь эволюционные механизмы. Она любит живопись, скульптуру, может часами рассматривать холодные мраморные тела античных богов, изучать изгибы, тени, игру света — и никогда не чувствовала в этом ничего предосудительного.       В стекле такси она поймала собственное отражение. Лёгкая растерянность в глазах, напряжённо сжатые губы — выражение лица человека, которого застали за чем-то запретным, незаконным.       Это просто эстетическое удовольствие.       Никакого подтекста.       Просто… красиво.       Полина мысленно вторила это раз за разом, приподняв подбородок, словно обращалась не к себе, а к воображаемому судье. Слова звучали убедительно, теория выглядело стройной и логичной, но внутри этой тщательно построенной конструкции разума разрасталась трещина, которая уже не была крошечной. Каждое произнесённое убеждение дрожало вместе с ней, и нарастающая тревожность в груди сигналили о том, что рациональность и порядок держатся из последних сил.       Под всеми этими аккуратными объяснениями и научными доводами, уже явным ощущением расцветало осознание, что её тянуло не только к красоте дива как к концепции. Её тянуло к нему. К его спокойствию, скрытой силе, к глубине, в которой хотелось раствориться. Она чувствовала притяжение к загадке, к холодной оболочке, под которой таился неизведанный мир, изредка проблескивающий мутным сиянием сквозь толщу льда, вызывая желание растопить его увидеть, что же там спрятано.       Сопротивляться этому сил было всё меньше. Она сколько угодно могла уговаривать свой разум, убеждать его, что это противоестественно и невозможно, но её тело, её чувства жили своей жизнью, не подчиняясь доводам здравого смысла.       Осознание пришло, когда она из глупой то ли ревности, то ли мести, дала милому, добродушному Сергею слишком много надежды. Когда он, радуясь её внезапному расположению, набравшись смелости, наконец, взял её за руку, вместо теплых эмоций предвкушения и романтического ожидания, отчаянная волна сожаления и стыда окатила Полину мутной жижей, оставив после себя вкус разочарования в самой себе.       Ей как будто дали отрезвляющую пощечину, чтобы она пришла в себя. В попытке убежать от реальности, от пугающих, неправильных эмоций, она позволила себя втянуть в этот водоворот собственного безумия еще и ни в чём неповинного человека.       Полина прикрыла глаза.       Она поклялась никогда, никогда не обманывать чувств людей, которые доверялись ей.       Касание к её руке было таким желанным, таким трепетным, но совершенно не тем. Господи, да она бы пол царства отдала, чтобы желать прикосновений от Мончинского, а не того, кто сидит на соседнем сидении.       Они заметили, как Владимир пропал после того, как пошли на прогулку. Сергей сказал, что, вероятно, див немного обиделся на колдуна, из-за того, что он предпочёл уделить внимание Полине, а не ему, несмотря на долгую разлуку. Что ж, у колдунов с их дивами были весьма своеобразные отношения, она это понимала.       Но потом, Владимир даже не попрощался со своим временным хозяином. Как и позже, пропустил ужин, что было и вовсе невероятно. Полина провела пол ночи в попытках уснуть, ворочаясь под одеялом. Угрызения совести за Сергея смешались с тревогой и растерянностью из-за дива, создавая в груди тяжёлую, вязкую смесь.       В конце концов она выскользнула из-под одеяла, чувствуя сердцебиение, которое отдавалось эхом в ушах, и с ощущением полного идиотизма ситуации, она направилась к комнате Владимира. Она даже не знала, что собирается сказать ему и зачем ей это вообще нужно.       Она выдумала, что ей нужно собрать травы, когда взгляд упал на полную луну в окне. Любые ингредиенты она и так могла заказать в свою лабораторию, собранные в любой день в году, какой запросит, но ничего умнее в голову не пришло.       Парадокс был в том, что, когда она вытащила его из постели среди ночи, и он пошел за ней в лес, не сказав ни слова против, хотя и наверняка подумал, что она не в своём уме, это выбесило её еще больше. То, что она придумывает поводы, чтобы помириться. То, что она отчаянно желает больше времени проводить рядом, не просто в одном помещении, а именно ощущать его в своем пространстве, так близко, что кожа отзывается лёгким покалыванием. И то, что он к этому совершенно безразличен.       Вся её жизнь в один момент превратилась в какую-то карусель маразма и она никак не желает останавливаться.       Она нахмурила брови.       Владимир коротко скосил взгляд на Полину.       Она сидела, откинув голову на спинку сидения и отвернувшись смотрела в окно. Руки лежали на коленях, но покоя в них не было ни на мгновение: пальцы бесконечно искали опору друг в друге. Она то судорожно сжимала ладони, будто удерживала что‑то ускользающее, то с избыточным, болезненным вниманием проводила большим пальцем по костяшкам. Иногда ногти бессознательно впивались в тыльную сторону ладони, оставляя на коже розовые, полукруглые следы, которые медленно наливались краснотой.       Её взгляд был устремлён наружу, но казался отсутствующим. Город за стеклом тёк мимо размытыми мазками, и пустые, задумчивые глаза скользили по нему, не задерживаясь ни на чём. Казалось, она смотрела сквозь улицы, дома и деревья, но обращена была вовнутрь  — туда, где клубился её собственный хаос.       Он не знал, что так тревожило её, но искренне хотел бы понимать, что творится в этой учёной голове, какая мысль заставляла её терзаться, причинять себе боль. Ему хотелось забрать её у этих мыслей, заслонить, защитить — от тревог, от сомнений.       Ведь это и было его задание, разве нет?       Оберегать её.       Пускай даже и от себя самой.       После ночной прогулки они вернулись уже под утро. Досыпать времени не было, поэтому они наскоро позавтракали и уехали в Петергоф, чтобы Полина успела собрать вещи к поездке в Москву.        Ко времени, когда они сели в поезд, Полина уже едва могла скрывать постоянные попытки проглотить зевки. Владимир с удивлением отметил, что она протянула контролеру два билета в первый класс и невозмутимо прошла в двухместное купе.       — Нам обоим сюда? — уточнил див, с лёгкой тенью недоумения в голосе.       — Ну да, — отозвалась Полина. — Как иначе ты представляешь мою защиту, если будешь не рядом?       Сергей  отказывался ездить с Владимиром в поезде, из-за устаревших правил перевозки дивов и намеренно выбирал перемещение на автомобиле, но Владимир не ждал такого же отношения и от Полины.       Она устало смотрела в окно, на отплывающий перрон и он осторожно сел напротив.       — Правила придуманы не просто так, — начал он. — Дивы должны перевозиться в клетке.       — Хорошо, — ответила Полина, голосом спокойным, ровным, с оттенком усталой иронии. — Как ты представляешь мою защиту, если ты будешь в клетке?       Див промолчал.       — На тебе есть браслет, никто не поймёт что ты див, — продолжила Полина, не отрываясь от окна. — Ты же не собираешься сожрать половину поезда?       — Нет, — глухо ответил див.       Полина чуть повела бровью.       — О том и речь. Зачем тогда тебя сажать в клетку?       В её голосе была смесь усталости и едва уловимой горечи.       Див тоже перевёл взгляд на пейзаж.       Внутри боролись противоречия. Владимир видел правила не как абстрактные предписания, а как каркас мира — местами несправедливый, но зато жёсткий и надёжный. Он принял их, как вынужденный компромисс нахождения в мире людей. Это принятие длилось десятилетиями, но в итоге, он сросся с ними и они стали единственно верным и очевидными в его мироощущении.       Огонь — горячий.       За зимой всегда приходит весна.       Дивы опасны и поэтому перевозятся в клетке.       Таков был порядок. Порядок означал отсутствие боли. Или, по крайней мере, её предсказуемость.       Под многолетним гнётом чужого презрения и насилия Владимир выработал не просто служение Порядку — это была вера в него. Потому что истинному Порядку не важно, кто стоит перед ним — див или человек. Он уравнивал их до общего знаменателя, ставил в одинаковое положение, хоть и разными способами и это казалось правильным и справедливым. Если ты див — ты опасен и тебя нужно контролировать. Если ты проворовавшийся чиновник, злоупотребляющий властью, данной Империей — ты поедешь на каторгу.       А Полина…       Она просто… не принимала эту логику. Как не принимают очевидную нелепость.       Она не приказывала ему, и даже почти ни о чем не просила. Полина относилась к нему так, как было неправильно: не как к опасной магической силе, не как к рабу. А как к… живому существу. К тому, кто имеет право сидеть с ней за столом, спорить, читать, жить. Кто может чувствовать.       А до неё — Сергей.       Сергей, который смотрел на него не как на инструмент и не как на угрозу, а как на равного партнёра. Который не смотря на панический ужас от его силы по началу, справился со своим страхом и не позволил мелочной мести завладеть своим разумом и вымещать злобу и неуверенность на диве, как это делали большинство колдунов. Более того — он доверял Владимиру. И если раньше див бы наказал своего колдуна за столь безответственное отношение к опасному хищнику, то теперь он не был уверен, что это правильно.       От этого было… невыносимо.       Старые устои рушились у него на глазах и он терял опору.       Он не был готов к этому.       Владимир смотрел в окно на мелькающие деревья и чувствовал, как внутри него сталкиваются две силы: привычная, холодная уверенность в том, что он сам, как и мир, должен быть жёстким, — и новая, тревожная мысль о том, что, возможно, жёстким его сделали люди и люди же теперь открывали ему новые грани, те, которые он полностью подавил в себе столетия назад.       Поезд мягко покачивался, словно дышал вместе с густыми сумерками, спустившимися на бескрайние просторы Империи. Стук колёс напоминал сердечный ритм, изредка переливаясь протяжным свистом или быстрой короткой очередью перестуков. За окном в синей мгле вспыхивали и утекали назад огоньки сонных станций, редкие фонари, силуэты амбаров и стоги, облитые желтоватым светом поднявшейся луны.       Полина снова сонно зевнула, прикрыв рот ладонью и попросила его выйти из купе.       Она стеснялась переодеваться при нем, потому что воспринимала его как мужчину. Он замечал это по ускоренному сердцебиению, по крови, приливающей к её щекам, по её отчаянному сопротивлению реакциям собственного тела, которые он очень явно ощущал.       Владимир понимал, что его природа ломает привычные рамки, но всё же по началу  для него было странным, что его принимали за мужчину в человеческом смысле. Он в равной степени мог быть и женщиной. Стариком, ребенком, собакой — любым из тех, кого он когда-то сожрал. Смущение перед существом, которое невозможно отнести к точному полу, казалось немного абсурдным. Позже, он просто принял это, как часть правил жизни на Земле.       В своей человеческой форме он — мужчина. Пускай будет так.       Никакого особенного ощущения он не чувствовал в связи с этим и, хотя, тела дивов были практически полной копией человеческих, но чувственных потребностей он никогда не испытывал. Хотя и был знаком с этими ощущениями через память поглощенных людей или через ощущения колдуна.       Иногда он задавался этим вопросом с некоей досадой: зачем Создатель вообще сделал тела дивов настолько похожими на человеческие? Это было не праздное любопытство, а неприятное ощущение, будто за этим сходством скрывалась ловушка. Ещё один способ сделать их уязвимыми. Ещё одна точка соприкосновения, через которую можно причинить боль.       Сексуальная связь между дивами и людьми была возможна и более того — это было частое явление. У Владимира был подобный опыт, но он не понял, почему люди уделяют этому столько внимания. Чаще всего, сексуальный опыт любого дива строился на насилии колдунов над ним, утверждении их власти, упивание этой властью и безнаказанностью. Приют Рождественского во всей красе показал насколько извращенные сексуальные фантазии могут позволять себе люди, когда они не скованы нормами морали и закона. Если между людьми всё присходит так же, то у него большие вопросы к здравому смыслу человечества.       По началу, когда многое ему было интересно, он пару раз просматривал память тех преступников, что ему приходилось сожрать, на тему взаимоотношений с женщинами и это было так же гадко, как и то, что ему уже удавалось узнать. Поэтому больше он не трогал эту часть воспоминаний поглощенных людей, не желая пачкаться.       Тем не менее, люди не прекращали говорить о любви. А любовь и плотские желания — тесно связанные вещи. К чему тогда столько книг, столько творчества, столько жажды этого чувства, если оно приносит боль и унижения?       И Полина. Она не выглядит как та, кто хочет причинить боль или получить её от него. А еще, она сказала, что Алёна мечтает что бы он затащил её в кладовку и “благодарил” там. Что она имела ввиду? В чем, собственно, благодарность? Да, люди, по крайней мере мужчины, кажется, испытывали физическое наслаждение от соития, но было ли оно настолько стоящим без чувства превосходства?       Владимир чувствовал, что упускает некую важную деталь в понимании людей.       Когда он вернулся в купе, Полина уже лежала под одеялом, натянув его до самого подбородка и свернулась калачиком, глядя в просвет под столом на противоположный диван.       Див выключил освещение и лег на спину, сложив руки на груди. Он смотрел в потолок на скользящие отсветы фонарей. Она смотрела не его выточенный профиль.       Некоторое время они молчали в полутьме.       — Знаешь, — сказала вдруг Полина, — я не думала, что жизнь с дивом под одной крышей окажется… настолько обычной.       — Тебе хотелось чего-то большего? — голос оставался спокойным, не выдавая его внутреннего смятения.       — Не знаю. Наверное, я ожидала, что ты будешь всё время пытаться меня сожрать. Как все дивы.       Уголок губ дрогнул у Владимира.       — А я ожидал, что ты будешь всё время пытаться мной командовать. Как все колдуны.       Она улыбнулась, чуть приподняв подбородок.       — Мы оба не оправдали ожиданий.       Он хотел ответить, что это правда и она не просто не оправдала его ожиданий, она вообще перевернула его мысли с ног на голову, сместила опоры, заставила пересматривать то, что казалось устойчивым и давно осмысленным. Но слова застряли где-то в горле, и он промолчал.       Встречный поезд пронёсся мимо, взбалтывая тьму и громыхая так, что стены задрожали. Когда шум схлынул, тишина показалась ещё плотнее.       — У вашей семьи был фамильяр, — произнёс Владимир, осторожно, будто ступал по тонкому льду. — Значит, у тебя есть опыт жизни с дивами.       Он знал, что это опасная территория. Но всё же рискнул.       Полина не сразу ответила.       — Это другое.       Она повернулась на спину, так же уставившись в потолок. Лёгкое движение ткани, тихий выдох — и снова молчание накрыло их.       Владимир прислушался к ощущениям. Всё было спокойно. По крайней мере она не разозлилась, как в прошлый раз и не расплескала на него свою магию.       — Ты раньше ездил в поездах? — раздался негромкий голос сбоку.       — Я ездил с хозяевами в специальных вагонах. В… — короткая пауза, — отсеках для сопровождающих дивов.       — Это другое, — сказала она.       — Да, — тихо согласился он. — Другое.       Скрип рельс разорвал тишину резко и неприятно, будто кто-то провёл ножом по металлу. Купе на мгновение вспыхнуло ярким светом фонаря — белым, слепящим, выхватывающим из темноты силуэты нехитрого антуража купе, — и тут же снова погрузилось в привычный полумрак. Остался только мерный стук колёс, монотонный, убаюкивающий, и плотная темнота.       — Почему… — звук вырвался с каким-то хрипом и Владимир прочистил горло. — Почему ты сказала, что у вас с Сергеем ничего не возможно?       Снова опасная территория.       Он почувствовал очень сложный коктейль эмоций, которые не смог распознать, когда наблюдал за тем, как Полина кокетничает с его колдуном. Однако, он совершенно точно распознал облегчение, когда она выкрикнула в лесу, что чувства между ними невозможны.       Полина молчала.       Он повернул голову в ее сторону и посмотрел на её профиль. Она всё так же смотрела в потолок.       — Он влюблён в тебя, — добавил див тихо. — Я чувствую это. Его эмоции.       — Это пройдёт, — глухо ответила Полина. — И этого не достаточно.       — Ты считаешь, что он не достаточно хорош для тебя?       Полина тихо и не весело усмехнулась.       — Нет. Я считаю, что я — недостаточно хороша. Не хочу причинять ему боль, он этого не заслуживает.       Серебристый лунный свет, пробивавшийся сквозь окно, едва намечал её очертания, мягко подчёркивая линию носа, плавный переход к губам. В этом свете она казалась хрупкой и удивительно цельной одновременно.       Владимир был с ней не согласен. Потому что она была очень хороша.       — Почему ты причинишь ему боль? — вместо этого спросил он.       — Потому что я не влюблена в него, это же очевидно. И не смогу когда-либо принести себя, свою работу или свободу в жертву ради него.       — Любовь всегда подразумевает жертвенность?       Он уже не в первый раз сталкивался с этим утверждением, и каждый раз оно вызывало в нём неприятие. Он никак не мог понять, какая эмоция может стоить того, чтобы пожертвовать собой? Кроме службы Отечеству, конечно же, и жизни колдуна, но это никак не было связано с чувствами.       — Чаще всего — да, — спокойно ответила она. — Мы просто выбираем, ради кого мы готовы пойти на эти жертвы.       Она прикрыла веки, так, словно разговор стал её утомлять.       — Ты говорила, — медленно продолжил он, — что мы с тобой похожи. Что ты тоже не испытываешь чувств.       Полина не открыла глаз.       — Потому что так и есть. — Её голос стал тише. — Ты думаешь, что не способен чувствовать, потому что тебе это внушили. А я думаю, что не способна любить, потому что слишком хорошо знаю, чем это заканчивается.       Владимир заставил себя отвернуться от неё.       Откровенность её слов заползла к нему по кожу, пролезла скользкой змеей прямо к груди и свернулась там  клубком противоречия.       Броня, к которой он привык, вдруг снова перестала ощущаться монолитной. Как если бы кто-то нащупал слабое место и не стал бить, а просто положил туда палец, ожидая пока под ним потечет растаявшая капля воды.       Владимир почувствовал нестерпимое желание заговорить, объясниться, доказать ей, что она не права, никто ему ничего не внушал и это просто часть его природы, что он не выбирал эту пустоту внутри, она всегда была с ним, и она — его часть.       Эти слова уже поднимались изнутри, давили на грудную клетку, искали выход.       И именно это желание — высказаться, быть понятым, пусть даже неправильно — остановило его. Владимир резко втянул воздух и медленно выдохнул, гася внутренний порыв. Он привычно вернул броню на место, оставив всё невысказанно там, где ему и полагалось быть.       — Наверное, это самое скучное задание в твоей жизни, — раздался сонный голос Полины.       Её слова выдернули Владимира из размышлений. Он слегка прикрыл глаза, заставляя себя не шевелиться.       Задание и правда было далёким от его привычных опасных операций, которыми была полна его служба и которые ему очень нравились, потому что дарили ему ощущение того, что он живой. Там, в напряжении и риске, он знал своё место и свою функцию.       И всё же сейчас, в этом полутёмном купе, под ровный стук колёс, в присутствии её сонного голоса, внутри постепенно оформлялось ощущение, которому он не находил названия. Мысль, которую он, пожалуй, никогда бы не произнёс вслух, потому, что она казалась слишком неправильной для его мироощущения и слишком уязвимой.       Ему нравилось это задание.       И еще, ему сейчас очень хочется продолжить смотреть на неё.       Слишком сильно хочется.       Мягкий толчок прервал размышления — такси прибыло к Академии.       Машина остановилось у центрального входа. Владимир первым вышел, оглядел пространство привычно внимательным, оценивающи обстановку взглядом. Затем он открыл заднюю дверь.       Полина выбралась наружу, со скрипучего кожаного сиденья — как всегда, точно и красиво, словно движение само складывалось в правильную форму. И почти мгновенно на её лицо опустилась маска. Строгая, холодная, безукоризненная — та самая, которую знали студенты, коллеги и все, кто привык считать её недоступной.       Она пошла вперёд быстрым, уверенным шагом, не глядя по сторонам и будто забыв о существовании мира вокруг. Высокие каблуки отбивали уверенный, властный ритм по каменной плитке двора. Собранные в высокий хвост длинные русые волосы мягко покачивались в такт её шагам. Длинная юбка с разрезом на боку обтягивала бедра; не нарушала деловой строгости, но при этом оставляла достаточно простора для воображения. Расстегнутый объемный плащ лишь подчеркивал точеную фигуру на своем фоне.       Шлейф её духов — древесных, с тонкой цитрусовой свежестью — тянулся за ней мягким, дорогим, чуть резким облаком. Слишком «неженский» аромат, по меркам большинства девушек, но так идеально подходящий ей.       Двор Академии кипел привычной, слегка карикатурной суетой. Студенты и дивы сновали туда-сюда, младшекурсники нервно спешили на пары, сверяясь с расписаниями, старшие сбивались в кучки и с видом бывалых наблюдали за этой мельтешащей паникой, словно сами никогда в ней не участвовали. В воздухе смешивались запахи свежей выпечки и какао из столовой с утренней, наэлектризованной бодростью — Академия всегда жила быстрее, будто ей было скучно идти в ногу с городом.       Владимир невольно обратил внимание, как зачарованно оборачиваются ей во след молодые представители мужского пола. Высокая, стройная и излучающая уверенность в себе преподавательница, явно частенько являлась предметом бурных подростковых фантазий.       Но Полина, казалось, не замечала никого. Даже если замечала — не подавала виду.       Она подошла к высоким дверям главного входа и замерла в ожидании, чтобы перед ней открыли дверь. Владимир только сделал шаг по направлению к ней, как один из студентов — рослый, светловолосый старшекурсник, до этого болтавший с приятелями на крыльце, — опередил его с показной поспешностью. Он рванулся вперёд, широко распахнул двери и театрально пригласил её жестом.       — Полина Александровна! — в голосе звучало самодовольство — Рады видеть вас снова. Мы уже с нетерпением ждём ваших лекций.       Он смотрел на неё открыто, с нескрываемым интересом, губы искривились в довольной ухмылке.       Полина ответила ему едва заметной улыбкой — только уголками губ. Холодной и вежливой.       — Благодарю, — сказала она и уверенно прошла внутрь.       Владимир на мгновение задержал взгляд на студенте, посмотрев ему прямо в глаза — без угрозы, без эмоций, просто очень внимательно. Этого оказалось достаточно. Юноша тут же слегка съёжился, сам не понимая почему, но инстинктивно ощущая странную, необъяснимую угрозу, исходящую от спутника Савиной.       И только после этого Владимир вошёл вслед за Полиной, мягко закрыв за собой дверь.       Полина шла впереди, придерживая в руке папку со своими материалами. Владимир следовал в паре шагов за ней, тихий и внимательный, но фиксировал каждую мелочь вокруг: гул разговоров, проходящих мимо студентов, шорох перьев из распахнутых дверей кабинетов. Он сразу узнал знакомый маршрут — они направлялись к Светлову.        В приёмной никого не было, поэтому Полина сразу постучала в массивную дверь кабинета , и вскоре изнутри откликнулся тихий хрипловатый голос:       — Войдите!       Атмосфера кабинета нисколько не изменилась за несколько недель, что Владимира тут не было. Все тот же аромат лекарств и ощущение силы витали в воздухе. Силы как колдуна, так и его дивы, которая неизменно стояла позади инвалидного кресла хозяина.       Григорий Иванович сидел за столом, но как только Полина вошла и он понял кто это, дива сразу же, как будто получив мысленную команду от хозяина, взялась за ручки на кресле и аккуратно выкатила колдуна на середину помещения.       — Полина Александровна! Очень рад! — мужчина протянул ей руки, пожимая обеими руками её протянутую ладонь.       Глаза Полины потеплели. Она слегка наклонилась и приобняла старика. Он ответил таим же легким объятьем,  сдержанным, но теплым, что характерно только для старых наставников, искренне гордящихся своими учениками.       — Здравствуйте, Григорий Иванович — улыбнулась Полина, впервые за весь день мягко и по-настоящему.       — Как добрались? — голос колдуна был мягким и участливым, — без происшествий?       — Как видите, жива-здорова — ответила она, проходя к креслу для посетителей и опускаясь в него с лёгким выдохом, будто сбрывая с плеч невидимый груз дороги.       Владимир встал у окна, приняв почтительную позу, которую полагалось принимать диву.       Светлов скользнул по нему внимательным взглядом, задержался на мгновение —  и снова повернулся к Полине.       — Наслышан о бедах, что свалились тебе на голову, — сказал он уже серьёзнее.  — Кажется, что ты в большой опасности. Как у тебя дела?       Полина слегка пожала плечами.       — Ничего, с чем нельзя справиться. Сама будущая Императрица взяла меня под свою опеку, и мне выделили достойную защиту.       Она мельком глянула на Владимира.       — К счастью, больше ничего ужасного не происходило с тех пор.       — И я согласен с ней и с Дмитрием Петровичем — это мера вынужденная и необходимая.       Полина усмехнулась.       — Вот и мой отец так же говорит.       — И он тоже прав, — вместе со словами из его груди вырвался короткий глухой смех. — И как же наш Владимир? Не обижает тебя? Он див с характером, может задать перцу.       Ректор продолжал улыбаться, но глаза его оставались внимательными и изучающими. Он будто не столько ждал ответа, сколько реакции на свои вопросы.       Полина спокойно выдержала этот взгляд. Уголки её губ тронула лёгкая улыбка.       — Я же сказала, Григорий Иванович, — мягко ответила она. — Ничего, с чем нельзя справиться.       Колдун снова тихо рассмеялся — негромко, но взгляд его при этом не отпускал Полину ни на секунду.       — До меня дошли совершенно безумные слухи из вашей Академии — серые блеклые радужки сверлили Полину насквозь. — Такие, что их из обсуждать неловко в приличном обществе.       — Ну где я, а где приличное общество — без тени смущения ответила Полина. — Однако, заверяю вас, это всё сплетни и беспочвенные наветы. Я решила не распространяться среди коллег о том, что Владимир — див. В какой-то момент нас застали… в неоднозначном положении, — она сделала паузу, осторожно подбирая формулировку, — которое эту тайну и раскрыло. Этого оказалось более чем достаточно для фантазий.       Светлов снова рассмеялся.       — Да уж, мне рассказали, что это было за положение. Конечно, я не верю в эти домыслы, я сразу понял чем вы занимались. Как, кстати, идут дела с твоими разработками? Я, естественно, о тех, что неофициальные.       Он немного понизил голос, когда говорил последнюю фразу.       Полина тоже чуть наклонилась вперёд к ректору.       — Владимир оказался как нельзя кстати, должна сказать, — с улыбкой ответила Полина — у меня был длительный перерыв, после событий в лаборатории, сначала я не могла продолжать по объективным причинам, а потом у меня не было материала для исследований. И Владимир любезно им поделился.       Полина метнула короткий взгляд в его сторону, и тут же одернула себя. Не стоит так часто на него смотреть, это может показаться подозрительным.       — Любезно, значит, — хмыкнул Светлов. — И какие результаты?       — Я подготовила несколько образцов, протестировала их. Пока без заметных успехов, — она пожала плечами. — Но есть идеи, которые ещё можно попробовать.       — Снова отчекрыжишь своему бедному диву пару ненужных пальцев? — с добродушной, отеческой улыбкой пошутил он.       — Если только он позволит, — ответила Полина.       И, не удержавшись, снова посмотрела на Владимира. На этот раз — слишком долго. Достаточно долго, чтобы Светлов успел это заметить.       Заметить и сменить лёгкую насмешливость на цепкий, изучающий взгляд.       Полина почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось.       Чёрт.       Не хватало ещё, чтобы её прогрессирующая потеря рассудка из-за этого дива стала слишком заметной.       Она быстро сменила тему:       — В пятницу к нам внезапно нагрянул Илларион. Не знаете, какие у него цели на наше скромное существование?       Иван Григорьевич продолжал испытующе смотреть на гостью. Он тихонько стучал пальцами по ручке своего кресла и пауза начала затягиваться.       Наконец, он ответил и Полина тихо выдохнула.       — Запрос поступил ко мне внезапно, я и сам удивился, — голос ректора был серьёзен. — Церковь давно не проводила ревизий, обычно они ограничивались запросом документации по интересующим исследованиям. Илларион… та ещё ищейка. У него нюх на ересь. И я боюсь, что его нюх может быть направлен в твою сторону. Это не похоже на простое совпадение.       Полина поджала губы. Она так и знала.       — Я не мог им отказать, — продолжал он, слегка наклонившись, — влияние Церкви после того, как Софью возвели на престол, только усилилось.       — Но она знает про мою работу. И она сама дала на неё одобрение — возразила Полина.       — Софья не управляет Синодом, она теперь светская власть. Да и я думаю она не в курсе абсолютно всех событий вокруг тебя, у неё множество других дел. Лодка будет раскачиваться еще очень долго, ей нужно укреплять свои позиции и попытаться не оказаться чьей-то марионеткой.       Полина глубоко вздохнула. Ректор прав, как и её отец — мир не крутится вокруг неё, императрица посчитала ее работу важной и поручила защитить от нападений, пока она ее не закончит, но это не значит, что Софья следит за каждым её шагом.       — Полина, Илларион опасен, будь осторожна, — тихо продолжил Светлов. — Ему не нужно убивать тебя, он может уничтожить твою жизнь множеством других способов, у него для этого достаточно рычагов.       Инесса подкатила кресло ректора еще чуть ближе к девушке.       — Тебе лучше затаиться, приостановить свою внерабочую деятельность и пока что не отсвечивать. Знания о том, чем ты занимаешься, каким-то образом перестали быть секретом и уже по крайней мере двое человек  активно за ними охотятся. А один из них даже готов идти на жертвы.       Девушка посмотрела на ректора исподлобья.       — Может это один и тот же человек, — холодно заметила она. — Может это Илларион тот самый таинственный маньяк, натравливающий своего дива на людей.       — Это очень серьёзное обвинение, Полина Александровна, — строго произнёс Светлов, прищурившись. — У нас нет ни оснований, ни доказательств против него, а репутация, как поборника морали, у него безупречна.       Полина фыркнула. Тоже ей, нашелся моралист.       — Я не буду прекращать работу, потому что не вижу в этом смысла — вслух ответила она. — Убийца притаился, но он не успокоится до тех пор, пока не получит желаемое, а Владимир не может находиться при мне всю жизнь. А что касается Иллариона — она тряхнула головой, откидывая чёлку, — он ничего не найдет.       — Не будь так уверена, девочка моя, — возразил ей Светлов. — Он пронырливый чёрт и очень хитрый. Однажды ты забудешь свои записи в столовой на столе или в своем кабинете и он узнает, что в них находится. Он не постесняется даже достать ордер на твой обыск, если потребуется.       Полина растянула губы в широкой ухмылке.       — А никаких записей нет — почти шепотом произнесла она с хитрым прищуром. — Я сожгла всё, что относилось к исследованию в день, когда Илларион приехал в наш корпус.       У Светлова расширились глаза, в них промелькнуло беспокойство. Полина продолжила:       — Всё находится здесь — она постучала указательным пальцем себе по виску.       Владимир поднял взгляд на девушку. Он впервые об этом слышал. Более того, он не видел, чтобы она что-нибудь сжигала, когда она успела? Видимо в день тренировки, в поместье.       — Полина, — голос ректора дрогнул — Ты подвергаешь себя неоправданному риску. Чёрт с ним, с Илларионом, но если злоумышленник поймёт, что единственный источник знаний — это ты, то он не будет с тобой церемониться, он просто скормит тебя своему диву!       Полина беспечно пожала плечами.       — У меня есть Владимир.       Светлов в изумлении повернулся к диву. Тот с таким же изумлением в глазах смотрел на Полину.       — Это не аргумент! — воскликнул он, возвращаясь к Полине. — Что ты будешь делать, если Владимир не окажется рядом?       — Я уже один раз смогла от него отбиться, — прохладно заметила она. — Смогу и еще раз.       — Чудом, — вмешался див, с едва заметным оттенком раздражения.       — Как видишь, чудеса случаются, — ответила она диву, бросая на него ледяной взгляд и посмотрела на ректора. — У меня есть свои, женские секреты.       Светлов не сводил с неё беспокойного взгляда.       — Всё будет в порядке, Иван Григорьевич, — успокоила ректора девушка, накрыв ладонью его руку. — Я справлюсь.       Она ободрительно улыбнулась.       Постепенно, беспокойство в его взгляде сменилось смирением. Он глубоко вздохнул и тепло улыбнулся.       — А что мне ещё остаётся, ты все равно сделаешь как посчитаешь нужным.       Полина ответила на улыбку и убрала свою руку, вставая с кресла.       — Тогда, мы пока что разместимся в номере и я поспешу на лекции, если вы не против.       — Конечно, конечно, — откатываясь и пропуская её ответил ректор. — Чем порадуешь в этим году студентов?       — Всё как обычно — обновлённые данные по алхимии живых тканей, последние открытия в биологии и на десерт моё собственное изобретение — стабилизация плоти дива и её защита от разрушения. Это то, с чем я планирую выступить в Берлине, как раз обкатаю здесь.       — Опять рискуешь, бедовая ты душа, — проворчал Светлов — тебе инквизиция на пятки наступает, а ты только ещё больше их по носу щёлкаешь.       — Я не нарушаю ни одного канона, — беспечно ответила Полина.       — Но ходишь по очень тонкому льду, — справедливо отметил Иван Григорьевич.       — На нём интереснее всего, — хитро усмехнулась девушка. — Очень бодрит.       Она грациозно прошагала к выходу и, попрощавшись, вышла за дверь, которую Владимир уже предварительно распахнул перед ней, возникнув буквально из воздуха.       Вдруг за спиной раздалось:       — Владимир, останься на минуту, — из голоса ректора пропала вся теплота, что была там минуту назад, сменившись строгой сдержанностью.       Полина не стала дожидаться дива в приёмной и вышла в коридор.       Академия жила своей обычной, шумной жизнью. Коридор гудел голосами, шагами, смехом, шелестом бумаг. Студенты сновали туда-сюда, кто-то спорил о правильности решений в контрольной работе, кто-то на ходу дочитывал конспект, кто-то, прижав к груди кипу книг, едва не врезался в прохожих.       Звуки, запахи и атмосфера были привычными, а от того успокаивающими.       Светлов тоже считает, что Церковь встревает не просто так, это внушает уверенность. Хоть кто-то на её стороне. Что ж, по крайней мере у неё не “мания величия”, как сказал отец.       Полина задумчивым пустым взором оглядывала толпу мельтешащих студентов, глубоко погрузившись в размышления. Зубы то и дело порывались начать жевать нижнюю губу, но усилием воли она сдерживала этот порыв — не на людях.       Взгляд царапнул по знакомому силуэту в потоке людей. Сознание зацепилось за фигуру, медленно обрабатывая информацию и сопоставляя знакомые черты.       Высокий рост, каштановые вьющиеся волосы, характерная походка.       Андрей? А он тут что делает?       Полина быстрым шагом направилась к приятелю.       С тех пор, как они с Владимиром столкнулись в коридоре, он перестал к ней заходить, интересоваться её жизнью, да и вообще она его больше не видела, ни в столовой, ни на общих собраниях. Если честно, у неё и времени не было, чтобы самой справиться о его делах и от этого стало немного стыдно. Он все-таки отнёсся к ней искренне и по-дружески, поддержал в сложный момент, а она вот как отплатила. Да и вообще, была с ним слишком жестока, в попытке пресечь любые надежды на возрождение отношений. Но ведь он… и не предлагал этого? Он просто хотел быть другом. У Полины и так друзей почти нет, зачем ещё отталкивать от себя  хороших людей.       Полина отчаянно хотела с ним поговорить наедине. Извиниться и, возможно, помириться, если он в обиде на неё.       “Конечно в обиде, Полина, — мысленно корила она себя. — Ты же поступаешь с людьми как гадкая стерва, удивительно, что вообще ещё существуют те, кто с тобой разговаривает”        Она лавировала сквозь поток людей, пытаясь догнать отдаляющуюся фигуру, всё ускоряя шаг.       — Андрей, подожди! — вырвалось у неё прежде, чем она успела себя остановить и она коснулась парня за локоть.             Человек впереди резко остановился и обернулся.       Незнакомец — темноволосый, но совсем без кудрей, с другим лицом, другими глазами, удивлённо поднял брови, явно не понимая, почему его только что окликнули.       — Ой, — Полина отстранилась, к щекам прилил лёгкий румянец. — Прошу прощения, я обозналась.       — Ничего, — неловко улыбнулся он и, пожав плечами, пошёл дальше.       Полина на мгновение прикрыла глаза, делая вдох. Сердце всё ещё билось быстро после пробежки и смущения от того, что она гонялась за незнакомцем. Но он был так похож, она была уверена….       Девушка посмотрела во след парню. Совсем другая причёска, да и походка, как будто, не та. Что ж это такое, чокнулась она что-ли совсем?       — Бросаетесь на людей, госпожа Савина? — за спиной раздался весёлый голос. — Ох, извините, Полина Александровна.       Она вздрогнула и резко обернулась.        На неё смотрели насмешливые голубые глаза, в которых плескалось ехидство. Тонкие губы были растянуты в жестокой ухмылке, светло-русые волосы идеально зачесаны набок, не оставляя ни одной прядки вне порядка. Лёгкий блеск на чёлке и в висках говорил о тщательном уходе.       Мужчина был лет тридцати пяти, его костюм-тройка сидел идеально, подчёркивая атлетическую фигуру. Светлый плащ, небрежно наброшенный на плечи, придавал образу лёгкую театральность, создавая впечатление, что он только что сошёл со страниц глянцевого журнала.       Брови девушки слегка сошлись к переносице, руки сложились на груди в защитном жесте.       — Надо же, — протянула Полина, медленно скользя по нему взглядом. — Академия переживает не лучшие времена, если по ней может шататься всякий сброд.       Мужчина тихо рассмеялся, явно наслаждаясь её реакцией и, как будто, не обращая внимания на грубые слова.       — А ты всё такая же. Острый язык и ни капли такта.       — Справедливо говорят, что люди не меняются, — с ухмылкой ответила Полина.       — Слышал, ты теперь важная персона. Ажиотаж на лекциях — он обвел пространство руками. — За границей выступаешь, публикуешься.       — Всё так. — Полина не сводила с него взгляд.       — И, — он намеренно-демонстративно скользнул взглядом по её рукам. — Всё ещё не замужем?       Полина чуть сжала пальцы.       — Решила потратить годы на более полезные вещи, чем замужество.       — И как тебе? — он сделал паузу, растянув удовольствие. — Быть на вершине, не имея рядом никого, кто бы… поддержал?       Полина тихо фыркнула.       — О, я не одна, не переживай. Просто теперь я тщательнее выбираю окружение.       Мужчина приподнял бровь.       — Всё ещё злишься.       — Вовсе нет, — качнула она головой. — Память хорошая. Стараюсь не повторять старых ошибок.       Улыбка на его лице стала тоньше.       — А я вот всегда считал, что ты слишком остро на всё реагируешь. Знаешь, народную мудрость: “кто старое помянет, тому и глаз вон”…       — Что ты здесь делаешь Игорь? — прервала его Полина.       Он театрально развёл руками и скривил в гримасе лицо.       — А что люди могут делать в Академии? Учиться, конечно же — к нему вернулась обаятельная улыбка. — Буду рад и  тебя послушать. Обязательно приду на твою лекцию. Всю жизнь интересовался алхимией.       Полина только хотела открыть рот, чтобы съязвить еще что-нибудь, как по спине пробежала волна лёгкого покалывания. Как будто тело физически ощутило присутствие того, кто приблизился к ней сзади. От спокойного, бархатистого голоса эта волна сместилась в низ живота и скрутилась там в тянущий тугой узел.       — Полина Александровна, вам не стоит гулять в одиночку.       Владимир сделал шаг из-за её спины.       Он перевёл взгляд ясных голубых глаз с неё на стоящего напротив мужчину.       — Здравствуйте, господин… — он очень живо улыбнулся и как ни в чём не бывало протянул руку мужчине по имени Игорь.       Полина вылупилась на протянутую руку с глазами, полными недоумения, но быстро взяла себя в руки и вернула лицу бесстрастное выражение.       — Разумовский, Игорь Семёнович — с широкой улыбкой ответил мужчина, с секундной заминкой протягивая диву руку.       — Владимир, рад знакомству.       У Полины пропал дар речи. Голос дива был лишен привычного холодного спокойствия, он был… живым, тёплым.  Глаза улыбались вместе с губами, тело было расслаблено и естественно. Те мелкие черты, что еще придавали ему некоторого отличия от человека, к которым она привыкла, словно растворились, уступая место естественным человеческим движениям.       — А вы простите..? — приподняв подбородок спросил Игорь.       — Я ассистент Полины Александровны — с широкой улыбкой ответил див. — Помогаю ей в организации времени и  иногда в исследованиях. Разбираю корреспонденцию, редактирую статьи. В общем, еще одна её рука.       Глаза Полины с каждым его словом всё больше ползли на лоб и она никак не могла этому сопротивляться. Что он несёт?       Владимир повернулся к ней, широко улыбаясь и глядя куда-то в район щёк.       — Правда, Полина Александровна?       — Даже не знаю, что бы без тебя делала, Владимир — едва шевеля губами, сиплым голосом ответила девушка.       Игорь медленно перевёл взгляд с Владимира на Полину, задержавшись на ней чуть дольше, чем требовала вежливость. В его выражении мелькнуло неподдельное удивление — быстро задавленное привычной усмешкой.       — Ассистент, значит, — протянул он. — Забавно. Думал, ты предпочитаешь работать одна. Он чуть склонил голову. — Или времена меняются?       — Я же сказала, — спокойно ответила Полина, приходя в себя и выпрямляясь. — Я не одна, но тщательно выбираю себе окружение. Ценю полезные и надёжные инструменты.       Владимир едва заметно приподнял бровь, явно довольный формулировкой.       — Особенно те, что не подводят, — мягко добавил она.       Игорь хмыкнул, скрестив руки на груди.       — Надёжные — редкость. Обычно за ними всегда скрывается что-то… лишнее.       — Я научилась разбираться в людях и в том, что они скрывают, — парировала Полина. — Были хорошие учителя.       Между ними снова повисла тонкая пауза — не враждебная, но колючая.       — Что ж, — Игорь сделал шаг назад, — рад, что ты на коне. И, с охраной.       — Ассистентом, — любезно уточнил Владимир.       Полина бросила на дива быстрый взгляд.       — Нам пора, — сказала она ровно. — У меня плотный график, все дела. Сам понимаешь.       — Конечно, — кивнул Игорь. — Не буду задерживать.       Он остановил на ней короткий взгляд  и добавил: — Берегите себя, Полина Александровна.       Она ответила холодной, безупречно вежливой улыбкой:       — Обязательно.       Полина развернулась и пошла по коридору, не оглядываясь. Владимир двинулся рядом.       — «Ещё одна её рука»? — процедила она сквозь зубы, когда они отошли на безопасное расстояние.       — Импровизация, — тихо ответил он. — Судя по реакции, сработала.       Его выражение лица вернулось к прежней бесстрастности. Мимические морщинки разгладились, а голос стал нейтрально-спокойным.       — Что это вообще было за представление? — продолжала шипеть Полина.       — Ты сама сказала, что будет странно, что рядом с тобой ошивается человек из полиции. Я придумал нам легенду.       Точно. Полина уже настолько привыкла к своей вездесущей тени, что и забыла, что это слишком неестественно разгуливать с чужим дивом первого класса.       — Ты прав, — согласись она. — Но что это за скрытый актёрский талант? Я чуть челюсть не потеряла, ты хоть бы предупредил.       — Не было возможности, — ровно ответил он. — Я притворяюсь человеком уже два столетия, не самая сложная роль.       Полина фыркнула и закатила глаза. Если бы он всё время был настолько… естественным, то шансов на сохранение хоть капли рассудка у неё не было бы совсем.       Они разместились в гостинице Академии, к счастью, Светлов без объяснений всё понимал и выделили двухкомнатный номер, и поспешили на первую Полинину лекцию.       К лекционному корпусу они пришли за десять минут до начала, но аудитория уже была полна.       Владимир остановился на пороге и на мгновение замер. Воздух в зале был плотным от ожидания. Студенты переговаривались вполголоса, кто-то лихорадочно листал конспекты, кто-то, наоборот, сидел слишком прямо, будто готовился к экзамену. Он улавливал всплески эмоций — возбуждение, любопытство, нервное предвкушение, — они перекатывались волнами, как тёплый шум прибоя.       Полина прошла к кафедре уверенно, как у себя дома. Положила папку, бегло оглядела аудиторию — и в этот момент шум стих сам собой.       Он устроился сбоку, ближе к стене, туда, где его было легко игнорировать. И с облегчением понял, что лекция действительно… интересна.       Благодаря рекомендациям Полины по литературе, он ознакомился с основами и теперь не плохо ориентировался. Он понимал термины, улавливал логику, иногда даже опережал ход её мысли — и каждый раз отмечал, как точно она выстраивает материал.       Полина говорила живо. Не читала — разговаривала. Приводила примеры, к месту шутила  и мгновенно становилась серьёзной, когда того требовал рассказ. Она держала аудиторию намного увереннее, чем свой щит.       Владимир поймал себя на том, что следит не только за смыслом, но и за ней самой. За тем, как она двигается, как едва заметно прикусывает губу, когда задумывается, как щурится, если вопрос особенно удачный.       Он изучил эти мелкие черты её поведения досконально за те недели, что наблюдал за ней и мог бы угадывать её мимику и жесты даже на слух, читая интонации в голосе. Он даже и не знал, зачем это делает. Сначала, привычка заставляла его это делать, потом желание.       Ему нравилось смотреть на Полину. И это становилось проблемой.       “Владимир, останься на минуту” — задержал его Светлов.       Он замер на мгновение и повернулся. Перед глазами был тёмный паркет и носки его начищенных до блеска ботинок.       “Я не хотел бы, чтобы Полина знала о нашем разговоре,” — сразу предупредил ректор и выдержал многозначительную паузу.       “Да, ваше сиятельство” — голос дива был ровным.       Светлов тяжело вздохнул.       “Не хочу показаться сплетником или каким-то клеветником, — продолжил колдун, — но насчет Полины и правда ходят просто безумные слухи последнее время. И мне беспокоят не они, я доверяю ей, меня беспокоит источник этих сенсаций.”       Див молчал.       “Их семье и раньше любили кости помыть, как и самой Полине, но в этот раз они… слишком целенаправленные. Слишком аккуратно вброшенные. И прямо под приезд Иллариона в Академию. Тебе это не кажется подозрительным?” — Светлов поднял серые проницательные глаза на дива.       “Да, ваше сиятельство, — кивнул див. — Я уже думал об этом. И я слежу за тем, что происходит вокруг неё, поэтому выявлю того, кто пускает ложь”       “Хорошо, — с облегчением сказал колдун. — Тогда больше не задерживаю тебя, иди.”       Див только повернулся к двери, как поспешный голос окликнул его:       “Владимир!”       Он снова обернулся к колдуну.       “Какие отношения связывают вас с Полиной Савиной?”       Вопрос был и так внезапно прямым, но колдун еще и приправил его давлением силы.       Внутри что-то предательски ёкнуло. Как будто ему, Владимиру, было, что скрывать. Как будто его поймали на этом.       “Сугубо деловые” — тем не менее, ровным тоном ответил он.       “У вас была или есть связь… любого рода?” — колдун продолжал сверлить его пронзительным взглядом.       “Нет” — чётко ответил див.       Светлов еще пару секунд задержался на диве, постукивая пальцами по рукояти кресла и, наконец, с нотами извинения в голосе, сказал.       “Я должен был спросить. Свободен”       Владимир кивнул и покинул кабинет.       Лекция пролетела незаметно.       Когда Полина закончила, студенты не спешили вставать. Сначала — вопросы. Потом ещё. Потом — сразу несколько голосов. Полина смеялась, просила по очереди, отвечала охотно, иногда с иронией, иногда — неожиданно мягко. Владимир видел, как она устала — по едва заметной напряжённости плеч, по тому, как она поджимает губы, — но она не отталкивала никого.       Они вернулись в гостиницу уже поздно вечером, после того, как Полина закончила свои бумажные дела в Административном корпусе и ужина.       — Мне понравилось твое выступление, — вдруг сказал Владимир, когда они расходились каждый по своим комнатам, из общей гостиной. — Это было интересно.       Полина подняла на него взгляд, в котором мелькнуло удивление, а потом — тёплая, искренняя улыбка расцвела на ее лице.       — Ты слушал?       — И даже понял большую часть, — честно ответил он. — Почти всё.       — Тогда это комплимент вдвойне.       Они постояли ещё секунду, не находя больше слов.       — Спокойной ночи, Владимир, — сказала она первой.       — Спокойной ночи, Полина Александровна.       Двери закрылись почти одновременно.       Полина разделась и села на кровать, уперевшись в спинку. Усталость была явной, но она не собиралась ей потакать. У неё еще были дела на сегодня.       Оглядев комнату, словно в поисках чего-то, Полина перевела взгляд на прикроватную тумбу. Она неторопливо открыла по очереди ящики. Внутри пусто. Ничего, что могло бы ей помочь.       Её взгляд снова скользнул по комнате, останавливаясь на привычных предметах: нескольких книгах, декоративной статуэтке, лёгком хаосе одежды на спинке стула. И, наконец, глаза упали на собственные руки. На правом пальце блестело колечко, которое она надела утром.       “Подойдёт”, — подумала она и, не раздумывая, сняла украшение, положив на раскрытую ладонь.       Она несколько раз слегка подбросила его на ладони и вздохнув поглубже взметнула его изо всех сил вверх. Кольцо подлетело к самому потолку, едва не звякнув об него и, на мгновение зависнув, устремилось вниз.       Воздух сгустился вокруг него и, внезапно, кольцо будто потеряв свой импульс зависло в воздухе, продолжая  медленно вращаться вокруг своей оси.       Полина не спускала с него глаз. Каждое движение — дыхание, малейшее напряжение пальцев, движение запястья — направлялось на удержание кольца в точке пространства. Она встала на кровать, ноги прочно уперлись в матрас, и, не отрывая взгляда, медленно обошла кольцо вокруг, будто проходила по невидимой орбите, вплетая свою магию в воздух.       Кольцо не замерло полностью. Оно продолжало падать, но очень медленно. По миллиметру оно скользило в пространстве вниз, притягиваемое гравитацией и одновременно удерживаемое Полиной. Её руки дрожали от напряжения, ладони потели, дыхание учащалось, а вокруг колечка воздух словно сгустился, вибрируя от магии и усилия.       Хитрость была в том, чтобы сконцентрировать достаточно магии, чтобы замедлить время и при этом, не настолько много, чтобы Владимир мог это заметить. Пока что, ей это удавалось. Руки слегка дрожали, но дыхание оставалось ровным — она была на пике контроля, и именно это ощущение хрупкого баланса очень бодрило её.       Её оружием было время. Редкий дар. Не удивительно, что он оказался у них в роду, учитывая с каким тщанием все её предки подбирали супругов. Жалко только, что этот дар, столь ценный и редкий, невозможно полностью раскрыть из-за того что он достался женщине.       Полина не любила называть Способность оружием. Ну какие это оружие? Это просто… способность. К тому же, требующая колоссальных энергозатрат.       Даже чтобы удержать кусочек пространства с замедленным временем, как сейчас, ей требовались невероятный усилия. Она вспотела от напряжения и вытирала мокрые ладони о свои бёдра, ощущая как напряжение стягивает плечи и спину.       — Десять, одиннадцать, двенадцать… — тихо шептала она себе под нос.       Колечко провалилось вниз, но Полина снова заставила время уплотниться и оно опять зависло над постелью, медленно падая.       Когда оно уже было в нескольких сантиметрах от кровати, Полина выдохнула весь воздух и закрыла глаза. Кольцо, ничем более не сдерживаемое рухнуло в одеяло.       Не плохо на этот раз. С каждым днем она всё дольше могла удерживать концентрацию.       По началу ничего толком не получалось. Способность, заброшенная и игнорируемая годами, упрямо сопротивлялась. Предмет не подчинялся даже на долю секунды.       И всё же именно это и спасло её от дива. В минуту крайнего стресса она сумела сконцентрироваться и на пару секунд замедлить время — достаточно, чтобы он не успел её схватить. Она сомневалась, что смогла бы повторить это просто так: слишком велики были усилия, слишком много требовалась концентрации, чтобы повлиять на такой большой кусок пространства.       Полина завалилась на кровать, покрутила кольцо в руках, ощущая холод металла и глядя на лёгкие отблески на поверхности, и осторожно положила его на тумбу.       Она себя в обиду не даст. Никогда.

***

Камеру опутывал привычный полумрак. Влага просачиваясь сквозь стены испарялась, наполняя воздух тяжелым запахом сырости, оседая конденсатом в лёгких и оставляя желтые подтёки на стенах. Каменный пол был ледяным настолько, что холод пробирал до костей, несмотря на теплую погоду снаружи.       Див сидел, забившись в единственный более менее сухой угол. Голова опиралась на стену, колени прижаты к себе, в попытке согреться. Он сидел прямо на полу, потому что никакой лежанки или хотяб лишней тряпки в подвале не было.       Глаза его были закрыты, а дыхание поверхностное. Голова иногда дергалась, как и мышцы на лице, в такт тревожным сновидениям.       В коридоре послышались быстрые приглушенные шаги. Див встрепенулся, сбрасывая с себя дрёму и лишь секунду помедлив, приходя в себя, моментально оказался в середине помещения на коленях и со склонённой головой.       Засовы грохнули с металлическим скрежетом и окованная серебром дверь распахнулась, ударяя в стену с такой силой,  что от неё отлетел пласт штукатурки.       Внутри у дива похолодело.       Он вжал голову в плечи и склонился ещё ниже.       — Несносная конченая дрянь! — завопил колдун, с силой захлопывая дверь.       Засовы жалобно лязгнули в пазах.       — Клянусь, я вырву язык этой гадюке! — слова извергались из колдуна вместе с потоками ненависти и брызгами слюны.       Диву даже не надо было касаться связи, чтобы чувствовать всю ярость хозяина. Воздух буквально дрожал от его бешенства.       — Перекидывайся, живо — сквозь зубы прорычал мужчина, подходя к коленопреклоненному диву.       Внутри всё сжалось — он знал, что сейчас будет, но не посмел противиться.       Черты менялись постепенно и неуловимо, как если бы были пластилиновыми. Короткие, тёмные волосы отросли ниже лопаток и поменяли цвет на тёмно-русый. Черты лица красивые, но мужественные поменялись на более мягкие: брови из прямых выгнулись дугами и стали тоньше, нос уменьшился и заострился, губы из тонких и прямых стали пухлыми и аккуратными. Фигура обрела женственные пропорции, с более узкими плечами и выраженными бёдрами, в области груди под рваной рубахой проявились бусины сосков, намекая на возникшую под одеждой грудь.       Колдун взял дива за подбородок и поднял лицо на себя.       Большие карие глаза смотрели на него с испугом и покорностью. Нет, див не смотрел ему в глаза, он бы не посмел, он смотрел ему в шею, не желая провоцировать гнев хозяина ещё больше.       На носу и щеках рассыпались брызги светлых веснушек, и в целом лицо было слишком простоватое и миловидное, по сравнению с её лицом. Однако сходство всё таки было заметным.       Губы мужчины растянулись в хищной ухмылке и он резко, наотмашь хлестнул девушку по щеке.       Она отлетела на каменный пол, но сразу же подобралась и снова встала перед ним на колени. Из носа тонкой струйкой потекла кровь.       Он наклонился к ней медленно, смакуя момент. Взгляд скользнул по лицу — оценивающе, с удовольствием оценивая свою работу.       — Вот так, — тихо произнёс он, и в голосе прозвучало удовлетворение. — Гораздо послушнее, чем ты в жизни, Полина.       Див промолчал. Он знал: хозяин говорит не с ним, его слова обращены обращаются к той, чьё похожее лицо он сейчас носит.       Колдун присел перед девушкой на корточки, так, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Протянул руку, и с нежностью большим пальцем стёр кровь под носом, размазав тёмно-красную густую субстанцию по коже.       — Видишь, — продолжил он вполголоса, — как легко тебя поставить на место. Никакой дерзости. Никаких взглядов сверху вниз.       Он медленно встал, нащупывая на поясе свернутую в тугие кольца плеть и обходя дива по кругу.       Свист рассекаемого воздуха прорезал пространство и боль вспарываемой хлыстом кожи окатила дива, вырывая из него тихий хрип.       На спине на свободной грязной рубахе расплылось пятно.       — Сними это чёртово тряпьё! — взревел колдун.       Рубаха моментально отлетела в сторону, открывая худую бледную спину с рваной полосой по вдоль, которая уже медленно начинала стягиваться.       Мужчина замахнулся и с рёвом обрушил еще один удар. Потом ещё. И Ещё.       Его рука без устали поднималась вверх и вниз, высекая на спине девушки кровавые полосы, которые в хаотичном порядке вырисовывали ужасающую картину кровавого месива.       Див не шевелясь стоял на коленях, лишь тихонько вздрагивая от очередного обжигающего  удара.       — Какого хера ты молчишь?! — заревел хозяин. — Умоляй меня прекратить!       Новые удары градом посыпались на плечи, руки и несчастную спину чёрта, на которой уже выворачивались вспоротые мышцы и местами белели кости.       — Молю вас, господин! Пожалуйста хватит! — что есть сил прокричал див тонким женским голосом.       — Нет, Полина, тебе будет хватит когда я скажу!       Колдун все сильнее ярился, размахивая плетью, “Полина” кричала, умоляя прекратить.       Наконец, вспотевший и запыхавшийся от усталости колдун обошел дива и резко схватил его за волосы, поднимая лицо на себя.       — Ты думала, что умнее всех. Что тебя защитят. Что ты недосягаема.       Он сильнее потянул, заставляя поднять голову выше.       — Смотри на меня, — процедил он.       Див поднял взгляд, останавливаясь на кадыке хозяина и не решаясь смотреть выше.       Глаза — её глаза, пусть и поддельные — были мутными и покорными от боли и подчинения. Это бесило сильнее всего. Полина никогда так не смотрела. Никогда не опускала взгляд. Никогда не стояла на коленях.       Тихо щелкнула пряжка ремня. Во взгляде колдуна появился болезненный, лихорадочный блеск.       — Ты за всё ответишь, мерзкая потаскуха — голос был глухим и хриплым. — Ты ответишь за всё, Полина Александровна Савина.       Он резким толчком вошел в рот дива, с силой надавливая ему на затылок, застовляя член протолкнуться глубже в глотку. Див не сопротивлялся, не пытался вытолкать его, не хрипел, смиренно позволяя хозяину пройти так глубоко, как он желал.       Глухой гортанный стон вырвался из его рта и он чуть отведя таз, новым грубым толчком врезался в горло девушки. Он придавил её голову к своему паху, поглаживая заднюю часть головы и путая на ней волосы, наслаждаясь ощущением тепла и влаги на члене.       Да, ты заслужила это, чертовка.       Заслужила каждую секунду унижения, которое он на тебя обрушит.       Колдун второй рукой ухватил волосы на загривке прижатой к нему головы.       Я отберу у тебя всё. Всё, что ты незаслуженно получила. Всё, что у тебя есть.       Таз, качнувшись и высвободив орган колдуна изо рта девушки на короткое мгновение, снова вонзился в податливое горло. И снова. И снова.       Он всё сокращал амплитуду и ускорял темп, крепко фиксируя голову дива. С животной, дикой злостью он трахал влажный рот, представляя перед собой не россыпь веснушек на носу, а сползающие очки в тонкой оправе и потухшие, покорные карие глаза.       Внизу живота уже нарастал спазм, всё плотнее сжимаясь и вытягиваясь, пока не достиг своего пика. С протяжным глухим рыком, он качнул бёдрами в последний раз, изливаясь оргазмом  в глотку покорно принимающей его девушки.       Закончив, он грубо оттянул за волосы дива и отшвырнул его в сторону, словно тряпичную куклу.       Воздух был тяжёлым, пропитанным потом, кровью и магией — запах липкий, вязкий, как мокрая плесень на стенах. Колдун стоял неподвижно, тяжело дыша, позволяя ярости осесть. В груди всё ещё пульсировало раздражение, но мысли постепенно прояснялись, становились острыми и холодными.       Он застегнул штаны и посмотрел вниз, на распластавшегося у его ног дива.       — Возвращайся обратно, — жестко скомандовал колдун.       Тело дива моментально начало меняться, возвращая привычные черты. Он медленно встал на колени и подполз к хозяину, низко склонив голову.       — Ты должен понимать, — чуть мягче проговорил колдун. — Я наказываю не тебя, я наказываю её. Пока что, только в своих фантазиях, и ты помогаешь мне в этом. Служишь своему хозяину верой и правдой.       Он протянул руку, потрепав дива по голове.       Тот слегка вздрогнул, когда ладонь легла ему на голову.       — Это она виновата, — продолжал колдун. — В том, что ты страдаешь. Она снова заставила меня сорваться. Ты ведь понимаешь?       — Да, хозяин, — хрипло ответил див.       — Молодец, — сказал колдун. — Послушание должно поощряться.       Он похлопал его по голове — жест был почти отеческим, если бы не пустота в глазах.       — Сегодня ты заслужил хорошей еды.       Див промолчал.       Колдун отступил на шаг назад и его холодные, жестокие глаза перестали излучать хоть какой-то интерес к происходящему. Он медленно прошагал к двери и обернувшись, произнёс:       — Рано или поздно, она тоже окажется здесь. И ты мне в этом поможешь.              Дверь за ним захлопнулась с глухим стуком и без хлопка.       Как только шаги стихли, очень медленно, ползком, див добрался до своего угла и прижался к холодной, мокрой стене. Камень был шершавым, неровным, но хотя бы холодил больную кожу на спине. Он свернулся в плотный, жалкий комок, обхватив себя руками, словно он мог спрятаться от мира в собственных объятьях.        Спина болела, но уже не так невыносимо. Некоторые раны уже затягивались — кожа медленно стягивалась, зудя и пульсируя. Если хозяин сдержит слово и даст много еды, тело быстро восстановится.       Его Хозяин справедлив. Он не наказывал его, иначе он бы использовал плеть с серебряными крюками, а не обычную. Он наказывал эту мерзкую человеческую женщину, которая проткнула его серебряной вилкой. Из-за неё хозяин сорвался. Из-за неё всё это снова повторилось.       Эта мысль была удобной. На кого-то ведь нужно было переложить вину, иначе пришлось бы смотреть вглубь — туда, где жила бездонная, разъедающая пустота.       Но пустота никуда не девалась. Она расползалась под рёбрами, давила изнутри, смешиваясь с отвращением — к себе, к хозяину, к этому месту, к своему телу, к этой женщине, которую так презирает хозяин.       Редкие капли падали с потолка, отсчитывая время в этом каменном гробу. Вдалеке, за толстыми слоями камня и земли, прозвенели церковные колокола — чисто и звонко, как насмешка и напоминание о том, насколько недосягаем мир, которому он никогда не будет принадлежать.       Див остался наедине с болью, пустотой и ненавистью, которая постепенно, неотвратимо, принимала отчётливое направление.