Глава 16

      Владимир открыл глаза и сощурился от яркого утреннего солнца.       Из приоткрытого окна доносился отдаленный шум дороги и крики играющих детей. Занавески тихонько колыхались от слабого ветерка, пропуская в комнату полосы света, в которых медленно кружились пылинки.       Он окинул взглядом комнату: побеленные стены, изумрудную печь в углу, деревянный стеллаж, плотно заставленный книгами. В свою комнату накануне вечером он так и не вернулся.       Сначала Полина сказала, что она больше не намерена валяться на твердом полу и они перебрались на широкую кровать. Там, после ещё одного страстного соития они просто лежали в обнимку, лениво ласкали друг друга и разговаривали. В какой-то момент она затихла и засопела, уткнувшись ему в грудь. Владимир логично рассудил, что раз она не выпроводила его, значит он может остаться вполне легитимно. И остался.       Это ощущение было непривычным до странности. Держать в руках кого-то, кто тебе по-настоящему небезразличен, и знать, что это чувство взаимно. Женщины были удивительны. Он не мог судить обо всех, конечно, но если принять, что Полина среднестатистическая женщина, то можно было экстраполировать её удивительность на весь женский пол. Она дарила ему столько ласки, сколько он не получал никогда, наверное, от всех вместе взятых своих колдунов. Веками их учили, что чертей нужно держать в узде и воспитывать лишь кнутом, силой и властью. Даже просто нормальное отношение, не как к скотине, было редкостью, что уж говорить о том, чтобы колдун нежил своего дива.       А Полина нежила его. Касалась губами его тела, проводила языком по самым чувствительным местам, оставляя влажные следы и волны мурашек. Кончиками пальцев скользила по коже, заставляя что-то внутри сжиматься от нестерпимой нежности. Прижималась к нему всем телом, желая чувствовать его как можно ближе. То, что она хотела его, взрывало сознание. Добровольно, не будучи связанной какой-либо магической связью, она желала дарить ему эти ощущения, отдавала себя, своё тело, свое время и внимание ему. Она слушала его, сопереживала и он сам не заметил как, но он стал очень ей доверять. Рассказывать вещи, которые он десятилетиями держал в себе и не думал, что озвучит хоть когда-нибудь.       Владимир скосил взгляд вниз и упёрся в тёмно-русую макушку. Полина спала у него на груди, щекоча кожу своим размеренным дыханием. Он провел рукой по её обнаженной спине и положил ладонь на бедро закинутой поверх него ноги.       Как она могла без колебаний отдавать ему так много, для него всё ещё было загадкой. Хорошее отношение всегда нужно было заслужить, а хоть каплю удовольствия от скупых на похвалу колдунов и вовсе почти невозможно. Поэтому, столкнувшись с лавиной женской ласки, он преисполнился такой благодарности, что готов был на куски разорваться, чтобы ответить тем же.       Все эти эмоции собирались в груди в какое-то новое, доселе неизведанное чувство, с которым он едва мог совладать. Оно было настолько всеобъемлющим, настолько огромным, что норовило выплеснуться из него, как из наполненной до краев чаши.       Владимир наклонил голову и поцеловал душистую макушку, втягивая носом такой приятный аромат желанного тела.       — Уже надо вставать, да? — раздалось тихое невнятное бормотание.       — Если не хотим опоздать на экспресс до Пустоши, то да, — ответил он спокойно, но в голосе звучал лёгкий налёт неудовольствия.       Он хотел бы лежать с ней так вечно. Обнимать, гладить мягкую кожу и слушать сонное бормотание.       Полина, не открывая глаз, поцеловала его в шею и сразу же отвернулась на другой бок, накрываясь одеялом с головой.       Ну вот даже сейчас, почему она его поцеловала? Он вроде сказал неприятную новость.       — Малыш, умоляю, сделай, пожалуйста, кофе, иначе я не гарантирую, что у тебя получится меня отсюда выколупать, — приглушенно раздалось из-под одеяла.       Ма… малыш?       Владимир на всякий случай огляделся по сторонам, но ни одного ребёнка в поле зрения не заметил.       Он повернулся к текстильному кульку, что из себя представляла Полина.       — Это ты… мне? — осторожно уточнил он.       Из-под ткани раздалось невнятное ворчание и шорох, а потом протяжный вздох.       — Здесь есть ещё кто-то? — пробурчала она.       — Нет, — растерянно ответил див. — Просто… меня ведь не так зовут.       Он машинально осмотрел себя, опуская взгляд вниз и чуть ли не проверяя руками, не уменьшилось ли за ночь что-нибудь существенное. Всё выглядело на месте, в привычных размерах и формах.       Под одеялом что-то недовольно пошевелилось.       — Если ты собираешься анализировать каждое слово до кофе, — пробурчала Полина, — то я официально беру свои слова обратно и ухожу в спячку ещё на час.       Владимир помолчал, всё ещё интерпритируя, что его так зацепило. Слово, такое бытовое, немного глуповатое и совсем ему не подходящее, но оно звучало так… интимно. Словно бы пали последние барьеры приличий и дистанции между ними. Его всегда называли только по имени или “чёрт”, или “дьявольское отродье”, или ещё как-нибудь уничижительно, желая либо указать ему его место, либо провести черту, обозначая границу в личных отношениях. Даже Афанасий снисходил максим до ласкового “Володька”, которое Владимир мог позволить только ему, любой другой колдун рисковал лишиться языка за такую дерзость.       — Я… — начал он и снова замолчал. — Меня так раньше не называли.       Под одеялом послышался тихий смешок.       — Оно и видно, — отозвалась Полина.       — Мне такое название не подходит, — заключил в итоге он. — Я вовсе не маленький.       Из-под одеяла высунулась растрёпанная макушка, а затем один глаз — прищуренный и насмешливый.       — О боже, — протянула она. — Прости. Забыла, что ты у нас древний, страшный серый волчара, с мощными лапищами и суровым взглядом. Уже трепещу от своей несдержанной дерзости.       — Я не это имел в виду, — быстро сказал он.       — Ну а что тогда? — она привстала на локтях, обращая к нему заспанный взгляд, — что тебе не нравится?       Владимир растерялся. Сформулировать он и правда не мог. Потому что, если быть честным, ему нравилось, только было непривычно и всё ещё странно от проявленной мягкости.       — Я просто не понимаю, — честно признался он.       — Ничего страшного, — сказала она. — Я тоже много чего не понимаю, — она рухнула лицом в подушки и закрыла глаза. — Давай ты не будешь философствовать с самого утра и будешь заинькой, и порадуешь меня чашечкой кофейку? А я, так и быть, поцелую тебя за это.       Он лежал ещё мгновение, глядя на россыпь волос на подушке и чувствуя, как внутри всё равно остаётся это тёплое недоумение — как будто ему дали что-то ценное и хрупкое, не спросив, умеет ли он это держать.       — Крепкий? — наконец спросил он.       — Если ты задашь ещё хоть один дурацкий вопрос, — пробурчала она, — я за себя не отвечаю.       Уголок его губ дрогнул.       — Будет тебе кофе, — сказал он, вставая с кровати.       — Спасибо, малыш, — донеслось ему вслед насмешливо.       Пока на плите закипала турка, он открыв холодильник, окинул скептическим взглядом его унылое наполнение. Полина предпочитала питаться вне дома, а Владимир не спешил брать на себя обязанности домработницы и кухарки. Готовить он, конечно, умел, но это давно не входило в круг его повседневных дел — да и не было в этом доме чем особенно развернуться. Хотя сейчас он был бы не против приготовить блинчиков с клубничным вареньем.       Он пошарил по шкафам, заглянул в кладовую. Хм. По крайней мере, варенье нашлось. Владимир достал с полки небольшую баночку с аккуратной этикеткой: «земляничное». Затем — остатки вчерашнего хлеба и замёрзший кусок сливочного масла из морозилки. Из неказистого набора получилось собрать некое подобие сладких бутербродов и он удрученно оглядел неэстетичную картину. Даже не хотелось знакомить Полину с этим кулинарным безобразием, но другого ничего не было.       Он вернулся в комнату и замерев на пороге посмотрел на снова задремавшую девушку. Утренний свет мягко скользил по изгибам её лица, цеплялся за ресницы и делал кожу словно бы светящейся.       В груди снова защемило от того невыносимого безграничного чувства, которому он не мог дать названия. Он подошел и опустившись перед кроватью на колени, положил голову на край постели. Пальцы сами потянулись к её щеке невесомо касаясь, словно он проверял, настоящая ли она или сотканный из света мираж.       Веки Полины дрогнули. Она приоткрыла глаза, пару секунд смотрела на него мутным, сонным взглядом. Потом уголки губ медленно поползли вверх. Она зажмурилась и потянулась всем телом — лениво, с наслаждением, выгибаясь под одеялом, как кошка.       — М-м… — протянула она. — Мой герой вернулся.       Он не ответил. Просто смотрел, как она тянется и терялся в щемяще-нежных чувствах.       — Но, — добавила она, переведена него серьезный взгляд, — сразу предупреждаю: ни одного поцелуя, пока я не увижу кружку. Я человек принципов.       — Всё готово, — тихо сказал Владимир. — Пойдём завтракать.       — Фу, — Полина сморщила нос и снова натянула одеяло до подбородка. — Какие ужасные вещи ты говоришь. Я же ясно сказала: без кофе я отсюда не встану. А значит — тащи всё сюда, — из-под одеяла высунулась рука и властно похлопала по матрасу рядом. — Прямо в это греховное логово.       Владимир скептически поднял бровь.       — В постели есть нельзя, — произнёс он с сомнением. — Это… негигиенично. И вообще так не делают.       Полина цикнула.       — Кто тебе сказал такую глупость? — возмутилась она. — Неси скорее еду, я тебя сейчас буду учить плохому.       Портить это утро спорами не хотелось совершенно. Да и как спорить с этой упрямой женщиной, если на кону стоял его законно заработанный поцелуй? Владимир обречённо вздохнул. Выбора, по правде говоря, у него не было.       Он перенёс нехитрый завтрак на подносе прямо в кровать.       К этому времени Полина уже выползла из вороха одеял, надела очки и уселась по-турецки. Деловито собрала волосы в небрежный пучок и воткнула в них карандаш, использовав его вместо шпильки. Она с благодарностью приняла горячую чашку, тут же расплатилась за неё обещанным поцелуем и даже добавила «чаевых». Прикрыв глаза, она сделала первый глоток и удовлетворённо вздохнула.       Владимир наслаждался их тихой идиллией. Полина уже совсем проснулась и что-то болтала, активно размахивая бутербродом в руке. Он слушал и даже отвечал, но в то же время будто уходил глубже в себя.       Он запоминал. Каждую секунду происходящего, каждую эмоцию на её милом лице, каждое улыбку, подаренную ему.       Ему следовало бы быть осторожнее. Не позволять себе так так привязываться к одному человеку, не пускать эмоции так глубоко, где они уже пустили корни. Это напоминало связь — не скреплённую магией, но оттого не менее прочную и явно настолько же болезненную при разрыве, с той лишь разницей, что ему не доступны внутренние ощущения Полины.       Ему стоило бы отгородиться. От этого утреннего света, лениво скользящего по смятым простыням. От её смеха — звонкого, живого, рассыпающегося по комнате, как горсть стеклянных бусин. От дурацкого, варварского завтрака в постели, от крошек, падающих на бельё, от варенья на пальцах и ощущения, что мир на мгновение стал удивительно простым и правильным.       От этого момента.       Момента полной безмятежности. Красоты.       Как давно он так явно стал это замечать?       Варенье, кстати, тоже было очень вкусным — сладким и ароматным. Не хуже, чем угощала Маргарита у Аверина в доме. Он не заметил, как начал есть его ложками прямо из банки, на что Полина смотрела со смешинкой в глазах.       — Вот уж не думала, что ты такой сладкоежка, — с улыбкой заметила она.       Владимир посмотрел на ложку в своих руках, а потом на полупустую банку и отложил столовый прибор. Действительно, крайне невоспитанно в чужом доме проявлять свои дивьи несдержанные повадки. Он же не Кузя в конце концов. Да уж, спокойная жизнь и хорошее отношение и правда слишком сильно расхолаживают.       — Дивы любят сладкое, — подняв на неё глаза ответил Владимир. — Извини, я не смог сдержаться.       — Срочно в номер! — внезапно вскрикнула она. — Легендарный див Владимир утратил самообладание. Причина — земляничное варенье. Пострадавших нет, банка частично опустошена.       Она потянулась к банке, заглянув внутрь с видом следователя.       — Придётся конфисковать, — объявила она.       Владимир нехотя протянул ей банку.       — Если это преступление, — ровно сказал он, — то я признаю вину и готов понести наказание.       — О, нет, — она улыбнулась и поставила банку обратно между ними. — Это не преступление, это компромат, — она прищурилась. — Теперь у меня есть доказательства того, что ужасный, грозный волчара может быть укрощён конфетой.       Владимир не отвёл взгляда, но уголки губ всё же дрогнули.       — Не распространяйся об этом, — сказал он спокойно. — Моя репутация может не пережить.       Полина рассмеялась — легко, искренне, и этот смех снова заполнил комнату, смешавшись с солнечным светом, запахом кофе и ощущением утра.       Она зачерпнула полную ложку и на коленях подползла к сидящему диву, нависнув над ним с угощением.       — Ну что, — протянула она, прищурившись, — позволишь укротить себя одной талантливой полуколдунье и тогда я никому не расскажу?         Ложка зависла у самых его губ. Владимир мельком глянул на неё, а потом медленно поднял на Полину взгляд своих пронзительных глаз.       — Ты опасно играешь, — заметил он негромко.       —  Я люблю сложные вызовы, — тихо парировала она. — Ешь. Иначе все узнают какой ты на самом деле. И ещё, тебе ничего не достанется.       Она чуть отвела ложку, будто собираясь передумать и съесть самостоятельно. Владимир перехватил её запястье.       — Если ты будешь так меня шантажировать, я заподозрю умысел в присвоении государственного дива, — ответил он.       — Какой ещё умысел? Ты мой гость и защитник,— она сделала вид, что удивлена. — А я просто очень гостеприимная хозяйка.       Он позволил себе короткую усмешку, поймал варенье губами и только потом отпустил её руку.       — Тогда, — добавил он, не сводя с неё глаз, — тебе стоит быть осторожнее. Некоторые гости привыкают к хорошему слишком быстро.       На уголке его губ осталась капля сиропа.       Полина наклонилась к его лицу.       — А некоторые хозяева, — она наклонилась еще ниже и медленно провела языком, слизывая сладость, — совершенно не против, чтобы к ним привыкали.       Губы нежно соприкоснулись в чувственном поцелуе. Владимир притянул девушку ближе, крепко прижимая к себе. Поцелуи становились глубже, настойчивее, в них исчезала утренняя ленца, уступая место чему-то более тёмному и плотскому. Руки заскользили по гладкой коже, с силой сжимая мягкие места, ласки становились всё более страстными и несдержанными.       Прелюдию прервал громкий стук в дверь. Даже не стук, а скорее, требовательный грохот кувалды о деревянное полотно.       Оба замерли. Владимир посмотрел Полине в глаза и слегка нахмурился.       — Ты кого-то ждешь?       Она лишь отрицательно качнула головой, с растерянным выражением лица.       В один миг будучи на кровати с Полиной в руках, уже через мгновение див был полностью одет и стоял напротив двери. Настырная долбёжка повторилась и Владимир, прислушавшись, распознал на площадке около трёх человек и кажется… дива. Сила пробивалась сквозь барьер, даже не замечая его. Не слабак, почти такой же как и сам Владимир.       Он щелкнул замком и распахнул дверь.       Серые глаза уставились на него не мигающим взглядом.       Див стоял прямо перед ним, а за его спиной находились еще трое, в длинных монашеских рясах.       Верхняя губа Владимира слегка дрогнула, желая показать оскал, зрачки вытянулись, но он взял себя в руки. Див тоже был напряжен, однако не шевелился, только угрюмо буравил взглядом Владимира, явно демонстрируя, что он его не боится.       Стуча посохом и разнося эхо по парадной, вперёд вышел не кто иной, как их старый знакомый.       Долбаный, мать его, Илларион.       Оперевшись на свою палку двумя руками, он широко улыбнулся и эта улыбка была из тех, что не сулят ничего хорошего.       — Мир дому сему, — протянул Илларион елейным голосом, от которого хотелось вымыть уши с мылом. — Ты посмотри, не врёт молва человеческая, и правда чёрт с этой блудницей под одной крышей живут.       Он отклонился, словно желая заглянуть диву за плечо.       — А колдун твой тоже здесь обретается? По очереди пользуете эту блудницу вавилонскую или враз?       На лице Владимира ни один мускул не дрогнул. Он перевёл ледяной взгляд с дива на священника.       — Что вам здесь нужно? — ровно спросил он.       — Ну кто же через порог решает дела? — сладко ответил инквизитор. — Да и перед тобой я отчитываться не собираюсь, дьявольское отродье, — голос вдруг стал властным, — уйди в сторону, чёрт.       То, с каким безразличием Владимир посмотрел на Иллариона, было прямо пропорционально размеру полового органа, который он положил на приказ этого недоколдуна. Брови священника с каждой секундой молчаливого неповиновения всё ближе сводились к переносице.       Див, стоящий рядом с монахами ощетинился, явно готовясь перекинуться в боевую форму. Атмосфера накалилась.       — Давайте только не на лестничной площадке, — раздался недовольный голос из квартиры. — Не пугайте мне соседей.             Полина вышла из спальни, на ходу запахивая халат. Лицо было сосредоточенным и собранным, губы плотно поджаты, а брови нахмурены.       — Владимир, запусти их, — тихо добавила она, обращаясь к диву.       Див сжал челюсти, но отошел, пропуская всю компанию в коридор. Он взял Полину за локоть и увел дальше от двери, пряча за собой, чтобы в случае чего у него было пространство для перевоплощения и чтобы не упустить из виду второго дива.       — Полина Александровна Савина, вы обвиняетесь в запрещённых практиках, нарушении церковных законов, работе с дивом, колдовской деятельности и подлоге документов,— торжественно произнес Илларион. — А так же, подозреваетесь в сокрытии от инквизиции научных проектов, не соответствующих канонам Русской Православной Церкви и моральной человеческой этике.       Внутри у Полины что-то оборвалось и упало. По спине пробежал холодок, однако она не подала виду, только саркастически скривилась.       — Ого, — язвительно ответила она. — Полный набор. А костёр уже готов? Во дворе сложили или повезёте на главную площадь?       — Не ёрничай, девка, — отрезал Илларион, и улыбка исчезла. — Я наконец-то поймал тебя за задницу, можешь даже не отпираться.       Один из монахов шагнул вперёд, но Владимир мгновенно напрягся, и воздух вокруг будто похолодел.       — Не приближайся, — сказал он тоном, от которого у всех присутствующих мороз по коже прошел.       Монах растерянно замер.       — Спокойно, — Илларион поднял ладонь и повернувшись к спутникам ехидным тоном добавил: — смотрите-ка, даже не привязан к ней, а как вызверился, а? Любопытно, не находите?       Он снова повернулся к Полине и начал копаться в складках своих одежд.       — Ты свою шавку-то попридержи, — иронично сказал он, доставая какую-то сложенную бумагу. — У меня есть основание задержания и ордер на твой арест.       Он протянул ей лист.       Полина взяла желтоватую бумагу и опустила глаза на витиеватые строчки церковного документа.       В горле пересохло. Как он смог добраться до неё? Идей не было, кроме того, что… Неужели это его див пробрался в поместье и ограбил лабораторию, а потом приобщил пробирку к материалам из Академии? Она тревожно глянула на стоящего с другими монахами дива — не он ли в прошлый раз напал на неё?       — Так что, собирайте свои вещички, Полина Александровна, — тем временем продолжал святоша, — и поедем в скит, а там, глядишь, и до Колымы билет оформим, бог даст.       Он даже не скрывал своего ликования и злорадства.       — Никуда она не поедет с вами, — хрипло ответил Владимир. — У меня приказ на её защиту от главного колдуна Империи, поэтому я рекомендую вам взять своих подопечных, — он мазнул взглядом по диву, — и выйти отсюда вон.       — Главный колдун, это конечно весомый аргумент, — Илларион развёл руками. — Только и я пришел не с филькиной грамотой, — он довольно ухмыльнулся, — ордер выдан с благословения патриарха нашего всея Руси. А его слово повыше твоего колдуна будет, хоть и главного.       Полина чуть дар речи не потеряла и снова опустила взгляд на бумагу в руках, спускаясь в самый низ — к подписи и печати главного церковного руководителя страны. Как этот навозный жук смог получить столь высокую подпись? Это было почти то же самое, что иметь бумагу за личной подписью императрицы.       — Ты не можешь противиться закону, чёрт, — с удовольствием продолжал Илларион. — Ордер есть, она — преступница, поэтому отойди в сторону и не мешай правосудию.       Полина медленно выдохнула и на мгновение прикрыла глаза. Первый испуг уже прошел, но грудь все еще сжимали тиски тревожности. Бежать ей некуда, да и какой смысл? Так она только подтвердит подозрения в своей нечистоплотности.       Она шагнула вперёд, но Владимир не глядя выставил руку, останавливая её.       — Ты слышал, — сказал он Иллариону холодно. — У тебя нет полномочий забрать её. Даже с этой бумажкой.       Инквизитор наигранно вздохнул, поднимая глаза к потолку.       — Ах, ты испытываешь мое терпение, чёрт, — он снова посмотрел на него. — Мы прямо сейчас можем вызвать твоего колдуна и он прикажет тебе стоять в стороне, потому что ему хватит разума, чтобы понять насколько весома эта “бумажка”. Но давай не будем тратить время на это.       Он медленно подошел к Владимиру, стуча посохом по паркету и остановился почти вплотную. Усмешка расползлась по его лицу, как трещина на старой иконе.       — Ты правда решил, что тебя поставили рядом с ней охранять? — тихо, ядовито спросил он. — Да ты будешь первым, кто будет свидетельствовать против неё. Ведь у тебя отличная память и слабость к тому чтобы лгать.       Зрачки Владимира снова вытянулись, но он удержал оскал.       Илларион перевел глаза за спину дива, на испуганную Полину.       — А ты, ведьма, прекрати прятаться за спиной дьявола и имей смелость принять наказание за свои грехи. Может тебе повезёт и отделаешь постригом в монастырь.       — Заткнись, — вырвалось у Владимира.       Монахи тревожно зашевелились. На их пальцах заискрилась магия, готовая в любую секунду превратиться в оружие.       Илларион медленно, с наслаждением, повернул голову обратно к диву.       — Ты забываешься, чёрт — мягко сказал он.       Он поднял посох и коснулся серебряным навершием груди Владимира, там, где под тканью билось сердце.       — Скажи, — глухо проговорил он, — ты злишься от мысли, что я заберу её? Или оттого, что ты ничего не можешь с этим сделать?       Владимир не отступил. Даже не моргнул.       — Если тронешь её, — сказал он спокойно, — я разорву тебя раньше, чем ты успеешь обратиться к своему богу.       Илларион громко рассмеялся.       — Вот оно, — радостно выдохнул он. — Признание. Так я и думал, тварь прикипела к блудной девке, — он весело посмотрел на Полину, — что же ты такое сделала, чтобы он так за тебя рубаху рвал? Ну ничего, покажешь мне тоже в изоляторе.       Владимир низко зарычал, а инквизитор сделал шаг назад — и в следующую секунду всё произошло очень быстро. Посох взметнулся вверх и с глухим звуком обрушился на челюсть дива. Его голова резко дёрнулась в сторону, тело качнулось, но он устоял, на губах тут же проступила тёмная кровь, а на щеке проступил круглый ожог.       Полина вскрикнула. Почти одновременно двое монахов за спиной инквизитора выбросили вперёд руки. Путы рванулись в воздухе и обвились вокруг тела Владимира, стягивая его в плотный, светящийся кокон.       Илларион подался вперед, чтобы схватить девушку, но не успел. Путы лопнули под натиском изменяющегося тела и теперь на месте Владимира стояла огромная серая химера, занимающая почти всё пространство коридора. Химера щёлкнула клювом прямо перед лицом инквизитора и тот отшатнулся, едва не потеряв равновесие.       В ту же секунду на месте монашеского дива образовалась здоровенная горилла, с красными глазами, налитыми кровью и ощетинила ряд острых зубов. Места в коридоре совсем не осталось и люди были вынуждены прижиматься к стенам.       — Нет! — вскрикнула Полина и вырвалась вперёд.       Она встала между волком и монахом, закрывая Иллариона собой, не обращая внимания на опасность, исходящую от дива. Полина подняла голову и посмотрела прямо в светящиеся голубым глаза.       — Владимир, я пойду с ними, — твердо сказала она. — Тебя накажут, если ты что-то ему сделаешь, они отправят тебя в Пустошь! Как ты не понимаешь, он этого и добивается!       Она протянула руку и осторожно провела ладонью по жёсткой шерсти возле зубастого, хищно изогнутого клюва.       — Со мной всё будет в порядке, он мне ничего не сможет сделать, — тихо добавила она. — Сейчас важнее, что бы ты достал его. Принеси то, что мне нужно и расскажи обо всём… — она скосила глаза на Иллариона, — ей. Она обещала помочь.       Полина наклонила голову и прижалась лбом к клюву, продолжая медленно гладить дива, словно успокаивая его.       — Всё будет хорошо, — прошептала она.       Затем она отступила на шаг и повернулась к Иллариону, вновь собирая себя в спокойную, уверенную женщину.       — Дайте мне хотя бы одеться, батюшка, — сказала она ровно. — И усмирите своего дива. Он мне весь паркет исцарапает когтями.       Инквизитор повернувшись к монахам кивнул и див вернулся в человеческую форму.       — У тебя пять минут, — процедил он. — Ты своему блохастому тоже прикажи угомониться.       Полина посмотрела на Владимира и он без лишних слов вернул себе привычный облик. Из-за пут он не смог избавиться от одежды во время превращения, и та разлетелась в клочья, оставив его совершенно нагим. Впрочем, это его нисколько не волновало.       Илларион лишь усмехнулся, окинув его презрительным взглядом сверху-вниз.       Полина ушла в свою комнату и плотно закрыла дверь.       — Трогательно, — протянул Илларион, лениво опираясь на посох. — Что ж, я даже могу её понять. Женщины существа порочные, им сложно противостоять соблазнам.       Он снова скользнул взглядом по телу дива, задержавшись без стеснения в районе паха. Его зрачки чуть расширились, а сердце забилось немного быстрее.       Владимир заметил это. Как и то, как его пальцы сжалось на посохе до побелевших костяшек и дёрнувшийся кадык, когда он сглотнул.       — Вот до чего доводит распутство и пренебрежение верой, — задумчиво произнёс Илларион, словно размышляя вслух.       Один из монахов шагнул вперед.       — Батюшка, время.       — Знаю, — отрезал Илларион отведя взгляд и вновь повернулся к Владимиру, бесстыже его разглядывая.       Владимир смотрел на него холодно и пристально. Он видел больше, чем этот благочестивый праведник хотел бы показать. Чувствовал, как к букету запахов, исходящих от гостей примешался ещё один. Едва различимый, но от этого не менее заметный.       Запах похоти.       Вот оно что.       Губы Владимира едва заметно дрогнули от осознания, какае его святейшество лицемерная дрянь.       Илларион, словно почувствовал, что его обнаружили. Его взгляд стал резким, колючим.       — Выводите её, — бросил он монахам, резко выпрямляясь. — Я жду внизу. Не могу уже находиться в этом грязном логове.       Он развернулся и стуча своей палкой покинул квартиру. Владимир проводил его не мигающим взглядом и уловил едва заметное напряжение в спине.       Уловил и запомнил.       

***

      Сергей побарабанил пальцами по рулю, задумчиво глядя на дом перед собой. Это был небольшой, отдельно стоящий флигель, расположенный      во внутреннем дворе доходного дома. Желтая краска местами облупилась и сошла неровными лоскутами, обнажая ровные ряды кирпичей.       Флигель был двухэтажным, но с невысокими потолками. Окна первого этажа сидели достаточно высоко над небольшими узкими оконцами — видимо подвального помещения — и явно давно не видели тряпки.       Перед входом по обоим сторонам расположились небольшие палисадники, когда-то, без сомнения, ухоженные. Сейчас они выглядели запущено, но всё равно живенько. Кусты сирени вольно разрослись, раскинувшись ветвями так, что почти закрывали окна, под которыми росли. Кое-как сквозь ковёр сорняков виднелись кусты низкорослых роз, уже совсем одичавших.       Насколько мог предполагать Сергей, дом, во дворе которого расположился флигель, принадлежал Разумовским. Как и еще несколько доходных домов и усадьба в районе Лисьего носа. То есть, семейство было не бедствующим, тогда почему старший сын Игорь живёт здесь? Неужели, ему не нашлось места в отчем доме?       Он вышел из машины и подошел к двери флигеля. Нужно было договориться заранее о встрече, и Мончинский уже корил себя за это, но он и не планировал, всё получилось спонтанно. Он просто обдумывал, кого ещё можно включить в список подозреваемых по нападению на Академию и в голову ничего не шло. Он проверил сотни имён коллег, с которыми когда-либо могла конфликтовать Полина. С кем-то побеседовал, у других будто не было совершенно никакого мотива и он оставил их на карандаше. Разумовский тоже не входил в список первостепенных подозреваемых. У них с Полиной давно была не серьезная связь, когда ещё оба были студентами, потом он не хорошо поступил, украв её работу и его выгнали. Вроде, есть причины для ненависти, но столько лет прошло. Он мог отомстить давно, зачем ему это сейчас?       Мончинский думал об этом, пока ехал в сторону дома Авериных и внезапно ему пришла в голову мысль, что можно сделать небольшой крюк и заехать да и спросить самого Игоря Семёновича. Что побудило его написать ту шокирующую статью, так внезапно обличающую Полину. Просто подвернулся повод?       Он громко постучал в дверь.       В ответ тишина.       Он подождал пару секунд и постучал ещё раз — настойчивее. Дверь ответила тем же глухим молчанием. Мончинский нахмурился, сделал шаг назад и окинул флигель взглядом: ни света в окнах, ни движения за занавесками. Вроде утро ещё, а хозяина уже дома нет. Может в редакции? Но туда уже нет времени ехать.       — Чёрт, — пробормотал он себе под нос.       Он уже собрался уходить, как из арки напротив раздался скрип двери и громкий хлопок. В тени прохода раздалась тихое эхо чирканья и мелькнул огонёк зажигалки. Вспыхнула искра сигареты и из арки неторопливо показался дворник — сухой, жилистый старик в застиранной куртке и с метлой, больше похожей на пучок веток. Он остановился, смерил Мончинского подозрительным взглядом и сплюнул в траву.       — Вы к Игорю Семёнычу? — хрипло спросил он.       Мончинский обернулся.       — Да. А он… дома?       Дворник хмыкнул.       — А вы кто таков будете?       Сергей спешно достал удостоверение и продемонстрировал дворнику. Тот прищурившись наклонился и выдохнул в сторону дым.       — Дома? — он покачал головой, распрямляясь. — Да нет, он тут не постоянный гость.       — А где он тогда? — полюбопытствовал Сергей.       — А кто ж его знает, — старик пожал плечами. — Он тот ещё гуляка, постоянно пропадает где-то.       Мончинский нахмурился.       — Часто он исчезает?       — Да по-разному, — дворник прищурился. — Бывает, неделями ни слуху ни духу.       — Когда вы его видели в последний раз? — поинтересовался Сергей.       Мужчина поднял глаза к верху и затянулся, обращаясь к собственным воспоминаниям. Наконец, он выдохнул облако дыма и посмотрел на Мончинского.       — Да был недавно, может пару дней назад. А чего он набедокурил-то?       Сергей задумчиво повернулся к флигелю, уперев руки в бока.       — Пока не знаю, возможно, что и ничего, — он помолчал. — Вы говорите, погулять любит?       Дворник затянулся папиросой и выдохнул.       — Любит, — кивнул. — Семёныч, он вообще не путний. Из-за этого у них всё семейство переругалось.       — А что случилось?       — Да почём мне знать, — он сплюнул. — Я ж не баба, сплетни собирать. Вы у него и спросите, а лучше у брата его, Семён Семёныча, он нормальный парень, деловой. А то Игоря искать замотаетесь по всему городу.       Сергей кивнул и поблагодарив дворника вернулся в авто.       Интересно.       Стоит заехать к родственникам, узнать про семейный конфликт и уточнить, где он может быть.       Мончинский решил сделать это на обратном пути, если, конечно, он сегодня вообще вернётся из Пустоши.

***

      Владимир сидел в гостиной у Авериных с прямой спиной и ждал. Все приготовления были уже закончены, дожидались только Сергея, который должен был появиться с минуты на минуту.       Сразу же по прибытии, он обратился к Булгакову и Софье, пересказывая события утра и аккуратно обходя те интимные детали, что могли скомпроментировать их с Полиной “деловые” отношения. Дмитрий Петрович был буквально в ярости от того, что его мнением и указами пренебрегают “сраные святоши”, Софья выслушала со всей серьезностью и тоже выглядела не очень довольной.       — Ты сделал правильно, Владимир, что не стал препятствовать и приехал сюда, — успокоила она. — Если бы ты напал на инквизитора, то нам действительно не удалось бы потом вытащить тебя. И поход в Пустошь тоже оказался бы под угрозой.       — Я не выполнил приказ, — холодно ответил див. — Я должен был защищать её от любых попыток насилия. Мы до сих пор не до конца уверены, что Илларион не тот самый колдун, который стоит за нападением на Академию. Церковные власти затягивают с выдачей досье на него и отказываются сотрудничать.       — Приказ был защищать от нападений, а не от властного произвола, — хмуро сказал Булгаков. — Софья права, там, наверху и так грызня идёт, не хватало ещё чтобы див сожрал священнослужителя, хоть и гадкого, — он побарабанил по подлокотнику кресла. — Савина дворянка, он побоится причинять ей вред. Подержит в изоляторе, да позадаёт вопросы, вот и всё, что он может.       — Он выглядел уверенным, когда угрожал ей Колымой, — заметил див. — Возможно, у него есть достаточно оснований, чтобы причинить ощутимый вред.        Булгаков потёр подбородок.       — Судя по тому, что ей вменяют и по твоему рассказу, все улики весьма косвенные. Он будет пытаться добиваться покаяния, и у него есть три дня, чтобы его получить, либо привести неопровержимые доказательства, — он помолчал. — Но не пытать же он её будет, в конце концов.       — Тем не менее, — твердо проговорила Софья, — нужно как можно скорее этот вопрос решить. Дело даже не в том, что мне важны её исследования, а в том, что патриарх, кажется, проверяет границы дозволенного и пытается идти мне наперекор. Потому что я лично, в частной беседе, просила его не трогать Полину Александровну.       Софья вспомнила тот не очень приятный разговор, когда она вежливо попросила отозвать расследование инквизиции от Полины и ей тогда казалось, что они договорились. Патриарх, правда, сказал, со скользкой улыбкой, что если скрывать госпоже Савиной нечего, то и расследовать нечего, но если его следователи что-нибудь накопают греховного, то он ничего не может обещать, ведь покрывать преступления — грех. А Господь требует справедливости.       Императрица уже тогда пожалела, что не отправила Полину сразу в какой-нибудь закрытый исследовательский институт, куда церковники не лезут. Но тогда она посчитала правильным не ограничивать свободу учёной и не привлекать к ней излишнего внимания.       — Пока признания нет, то и волноваться не о чем, — сказал Булгаков. — Но лучше бы ей ничего не рассказывать, слишком уж смелая идея, смешать человека и дива, у Церкви точно инфаркт случится.       — Я подготовлю ходатайство, по которому её переведут на домашний арест, — проговорила Софья. — Это самый быстрый способ вытащить её из изолятора. К сожалению, дядя прав, мне ещё не полностью подконтрольны все башни. А там, глядишь, пара документов затеряется. Учитывая, что большинство претензий — домыслы, то и дело рассыпется.       Она выразительно посмотрела на дива.       — Благодарю, — кивнул Владимир.       Из Пустоши он выбрался едва живой.       Может, и хорошо, что Полины не было рядом, она бы кинулась в коридор на мороз, если бы увидела, что вернулась одна Софья, даже шарфик не накинула бы. Даже если бы её Булгаков поймал в прыжке, то она бы потом точно накинулась на Владимира с кулаками и претензиями, а у него сил не было отбиваться. Почему-то, ему не хотелось, чтобы она переживала за него, а в том, что она бы переживала, он не сомневался.       Люди вокруг него вели себя до крайнего странно. К Гермесу тоже появились вопросы, почему он не оставил его там? Ладно Полина — у них есть эта странная эмоциональная связь, с которой Владимир уже смирился. Ладно Сергей — он его колдун и, как тот говорит, друг. Владимиру хотелось взвыть от раздирающих противоречий, не он ли сам учил Мончинского, что див не друг и не любовник. Теперь он был и тем и другим… Жизнь та ещё шутница. И Гермес тоже назвал его другом, а их так же ничего не связывало, как и с Полиной.       Владимир повернулся на спину и уставился в потолок. Он немного отдохнул днём и хорошо поел, и сейчас сон совершенно не шел. Впервые за довольно долгое время он не ходил за Полиной как на поводке и вместо того, чтобы почувствовать свободу от дурацкого задания, он чувствовал что угодно, только не радость.       Безразличие — вот, что всегда он ощущал по отношению к людям. Его волновало только защита интересов государства, иногда — безопасность своего колдуна.  Сейчас же, все мысли были только о том, что происходит с Полиной. Неизвестность убивала его. Он даже не мог коснуться связи, чтобы понять, в порядке она или нет. Единственное, что его останавливало от того, чтобы ворваться в Свято-Троицкий монастырь, куда её увезли  — это то, что он ей может таким образом навредить ещё больше. Оставалось только ждать утра и надеяться, что Илларион действительно побоится зайти слишком далеко.       Мысль зацепилась за его имя, в голове всплыл его масляный взгляд, которым он облапал дива. Улыбка чуть тронула уголки его губ.       Ты тоже полон грехов, сукин сын.

***

      Полина уныло вздохнула и уронила голову на сложенные на столе руки.       Она устала. Допрос длился с того момента, как её привезли в крепость и прекращался лишь на то короткое время, чтобы один допрашивающий сменился на другого. Ей не давали ни еды, ни воды. В туалет выпустили лишь один раз, но он выглядел настолько мерзко, что у неё, кажется, почки перестали работать, чтобы только не было необходимости ещё раз посетить это зловонное место. Помещение, куда её отвели воняло хуже, чем коровник. Зелёные, жирные мухи лениво ползали по стенам и по самому краю той дыры в полу, куда ни в коем случае нельзя было смотреть — один случайный взгляд, и к горлу подступала тошнота.       Каменные сырые стены со вспучившейся штукатуркой тянули из неё тепло. Воздух был влажный, с запахом плесени и затхлости. Стул под ней был неудобным, металлическим, с прямой спинкой и прикрученным к полу. К счастью, ей не приковали ноги и она могла немного пройтись по крошечной камере, размять затёкшие ноги.       На руки ей нацепили серебряные наручники, которые мало того, что доставляли неудобства, но ещё и полностью блокировали любую магию.       Словно она настоящая преступница, людоедка и распоследняя злодейка.       Весь допрос свёлся к пережёвыванию одних и тех же вопросов, которые задавали снова и снова, явно рассчитывая, что от тупости процесса она сдастся быстрее, чем от бытовых неудобств.       — Вы когда-нибудь использовали колдовскую силу?       — Вы когда-нибудь привязывали к себе дива?       — В чем состоит смысл эксперимента с субстанцией из дива?       — Покайтесь, и ваша совесть очистится.       Голос дознавателя всегда был ровным, монотонным, а лицо не выражало совершенно никаких эмоций. По началу Полина  ёрничала и дерзила, потом уже откровенно психовала, а через несколько часов ощущала полное опустошение. Лица сменяли друг друга, но они уже сливались в некий единый портрет, который начинал плыть от ужасной мигрени и усталости.       Теперь она отвечала односложно и с той же интонацией, что и её мучители.       — Нет.       — Нет.       — Понятия не имею о чём вы.       — Мне не в чем каяться.       Её единственной тактикой было полное отрицание. Она поняла замысел Иллариона, он хотел выдавить из неё признание. Пусть отсосёт собственный хер, она ему такую услугу не окажет.       Она не знала, сколько прошло времени, окон в помещении не было. Но судя по усталости и тому, как сильно её клонило в сон, не менее часов двадцати. Да уж, ну и ублюдки, даже стакана воды не налили.       Полина мысленно прикинула, что человек без воды может прожить три-четыре дня, без сна примерно столько же. Она даже не сомневалась, что эти безусловно святые люди не остановятся на достигнутом и спать ей тоже не дадут. Остаётся только надежда на то, что Владимир вытащит её отсюда раньше.       По крайней мере, она на это надеялась. Что если не его личное желание, то хотя бы следование приказу заставит его это сделать. Потому что она совсем не боец. Она не смелая, ловкая и умелая, не выносливая и совершенно не привыкшая к подобным условиям. Безусловно, её характер закалился от разного рода тычков со стороны окружения, но острить перед высокомерными зазнайками на научных сборищах и светских раутах совершенно не то же самое, что сидеть в сырой темнице без удовлетворения базовых физиологических потребностей.       Она и сейчас держалось только на упрямстве, которого как раз и должно было хватить ещё ненадолго. Вот бы Илларион показался в камере, что бы вместе с упрямством её еще и злость подпитывала от созерцания его мерзкой рожи. Но он почему-то Полину своим присутствием не почитал.       Лязгнул замок, и дверь со знакомым, уже ненавистным скрипом приоткрылась шире.       Полина подняла голову и устроила её на подставленную ладонь, готовясь увидеть очередного угрюмого истукана с постным выражением лица и тем же набором бессмысленных вопросов.       Но на этот раз вошёл совсем другой человек.       Перед ней стоял пожилой мужчина, можно даже сказать дедушка. Окладистая седая борода, бледно-голубые, выцветшие глаза и мягкие лучики морщинок у глаз — такие бывают у людей, которые много улыбаются и искренне радуются жизни. Ряса на нём была такая же чёрная, как и у остальных, но сидела иначе: не как плащ смерти с косой и не как одеяние палача, а буднично, как у обычного батюшки из соседнего прихода. Возможно на её восприятие влияла внешность старика и его живое лицо.       В его руках был поднос с металлической кружкой из которой шел пар и тарелкой, на которой красовалось простое постное печенье.       В животе у Полины предательски заурчало. Она поморщилась. Организм отказывался вести себя хоть капельку достойно и явно не собирался поддерживать образ гордой мученицы.       — Мир вам, дочь моя, — тихо сказал он и поставил поднос на край стола. — Простите за поздний визит. Я… попросил позволения поговорить с вами без протокола.       Он сел напротив, сложив руки на коленях, и посмотрел на неё внимательно, с лёгкой, отеческой улыбкой.       Полина медленно выпрямилась, убрала руку от лица и посмотрела на него прямо, но ничего не сказала.       — Пейте, — мягко предложил он, подвигая кружку ближе. — Чай травяной, успокаивает. Вам сейчас тяжело, это видно.       — Тяжело, — согласилась Полина хрипло, но не потянулась к кружке. — Только не от отсутствия чая в организме.       Священник чуть вздохнул, словно ожидая такого ответа.       — Это лишь маленький жест сострадания, прошу, примите его. Я посвятил жизнь служению, мой долг заботиться о ближнем. Даже если ближний закован в оковы. Мы все под богом ходим и только он нам судья.       Полина нахмурилась. Это какая-то игра?       — Я ни в чём не виновата, а меня здесь держат уже почти сутки, без еды, воды и отдыха. Это ваше хвалёное сострадание?       Священник грустно вздохнул.       — Илларион, как и все отцы-инквизиторы, довольно суров с тем, в чём подозревает грех. Он жесток не только к вам, но и к самому себе. Однако, он всегда действовал во благо.       Полина фыркнула.       — Благими намерениями вы сами знаете куда вымощена дорога, — ядовито ответила она.       Священник тихо хохотнул.       — Вы правы. Я вас понимаю, Полина Александровна, — мягко сказал он. — Мне искренне жаль, что всё зашло так далеко. Вы умная женщина. Образованная. И… — он на мгновение замялся, — не похожи на ту, кем вас сейчас пытаются представить.       — Не думаю, что вы понимаете, батюшка, — прохладно парировала она.       Они немного помолчали.       От чая поднимался приятный аромат трав. Мелисса, кажется шалфей и ещё что-то… хвойное? Сосновые иголки?       Она втянула воздух и живот снова требовательно заурчал, совершенно невоспитанно озвучивая свои желания в тишине. Полина слегка порозовела.       Священник широко улыбнулся и придвинул к ней поднос.       — Угощайтесь. Не весть какая пища, но чем бог послал.       Полина протянула руки к кружке. Она замёрзла и была обезвожена, а горячий стакан приятно согревал ладони. Чай обволакивал сухое горло и согревал изнутри. Он и правда был очень вкусный. Она взяла печенье из тарелки и аккуратно хрустнула им.       Крекер был совершенно безвкусным, но на голодный желудок показался даже сносным.       — Зачем вы пришли, батюшка? — спросила она. — Решили сменить тактику? Прислали доброго полицейского?       Мужчина усмехнулся и взглянул на свои ладони, лежащие на столе.       — Я пришел по собственному желанию, ибо считаю, что каждый достоин человеческого отношения. Иногда, простая сердечная беседа способна на большее, чем мучения и пытки.       Полина хмыкнула.       Звучало уж больно наивно. Пытки выглядели намного эффективнее, чем разговор по душам.       — Покаяние — это не признание в преступлении. Это разговор с совестью. С Богом, — продолжал батюшка. — Человеку становится легче, когда он снимает с себя этот груз.       Полина подняла на него усталые покрасневшие глаза.       — Мне не в чем каяться, батюшка, — устало отвечала она. — Я нахожусь здесь по ошибке и надеюсь, что вскоре этот кошмар прекратится.       Священник ненадолго опустил глаза, а потом снова посмотрел на неё с сочувствием.       — Подумайте, Полина Александровна, — тихо сказал он. — Илларион вцепился в вас мёртвой хваткой и не отпустит свою добычу. Вам проще написать повинную и всё обойдётся лишь ссылкой в монастырь.       — Мне не о чем думать, я не виновна, — со всей твёрдостью, что в ней осталась заявила девушка.       Священник тяжело вздохнул и встал.       — Я буду молиться за вас, дитя, — спокойно произнёс он.       Он перекрестил её и покинул помещение.       Полина глубоко вздохнула и потёрла ладонями глаза. Молиться он будет, как же.       Голова раскалывалась, спать хотелось до тошноты. Кружка чая и печенье разморили её еще больше и усталость навалилась бетонной плитой. Хрен она выдержит три дня без сна, Владимиру придётся пошевелить своей мохнатой попкой, чтобы вытащить её из этой дыры.       Она заглянула в пустую кружку и уныло покрутила её, перекатывая по донышку последнюю каплю чая, а затем вытряхнула её на язык. После перекуса стало немного легче. По крайней мере горло перестало саднить и живот немного успокоился, получив пищу.       Дверь снова с противным скрипом открылась.       Полина подняла глаза и узнав кто к ней пожаловал, с самодовольной улыбкой откинулась на спинку стула, сложив руки на груди.       Она ждала этого сына собаки весь день.       Илларион неторопливо подошел к столу и уселся напротив Полины. Выглядел он бодро, хотя красные прожилки в глазах намекали на то, что он ещё тоже не отдыхал. Губы разъехались в ехидной улыбке.       — Как вам в нашей скромной обители, Полина Александровна? — елейным голосом начал он.       — Ваше радушие не знает границ, — тем же тоном ответила Полина.       — У вас есть возможность задержаться с нами надолго.       — Я, пожалуй, откажусь.       Он смерил её презрительным взглядом, не переставая, однако, ухмыляться. Его взгляд упал на пустую тарелку из-под печенья.       — Надеюсь, вам полегчало от небольшого приема пищи? — спросил он. — Я позволил брату Кириллу проявить немного сострадания к вам. Он у нас слишком мягкосердечный.       — Ваша забота трогает до слёз, — язвительно отозвалась Полина. — Вы всегда так ухаживаете за теми, кого собираетесь сгноить?       — Я предпочитаю слово «спасти», — спокойно ответил он. — Ты удивишься, сколько людей благодарили меня… потом.       Полина усмехнулась. Судя по тому, что он перестал заниматься этим фарсом и ловко перешел на “ты”, время светских пустых бесед окончено.       — Спасти, — повторила она. — Гордыня — великий грех, батюшка. Только господь спасает человека, принимая его искреннее покаяние. Ваши же слова звучат как то, с чем, как мне известно, церковь активно борется.       Кривая ухмылка дрогнула на его лице. Она теперь напоминала трещину, запутавшуюся в длинных волосах бороды.              — Именно это я тебе и предлагаю, — холодно проговорил он. — Покайся в грехах и напиши чистосердечное признание. Очисти душу и совесть, и прими положенное наказание. Добровольное покаяние смягчает вину.       — Я повторю то же самое, что и толпе ваших приспешников — мне не в чем каяться. В ваших же интересах отпустить меня как можно быстрее и я сделаю вид, что этого неприятного инцидента не было, — она смотрела ему прямо в глаза. — Вы держите меня здесь в совершенно нечеловеческих условиях и это станет достоянием общественности.       Илларион тихо рассмеялся. Он встал со стула и сложив руки за спиной, неторопливо прошелся по камере, останавливаясь за спиной Полины у иконы Божьей матери, стоящей в углу на узкой полочке.       Голова у Полины готова была расколоться. Она сняла очки, закрыла глаза и с силой помассировала виски. Боль от переутомления стягивала голову обручем, но особенно остро пульсировала в лобной части. Сознание плыло, мысли путались, от этого в голове был какой-то туман.       — Видишь ли, Полина Александровна, — протянул он, — все мы подвластны гордыне, как и другим смертным грехам. Я борюсь со своими демонами ежедневно и не всегда одерживаю победу. Но я не опускаю рук, ибо эта битва священна.       Боль становилась сильнее. Его голос словно пробивался сквозь толщу воды, с запозданием проникая в уши и отдаваясь эхом. К горлу подкатила тошнота.       — Иногда, — продолжал он, — грешник настолько поддаётся дьявольскому влиянию, что он становится слеп. Плутает в темноте бесчестия, запутавшись в сетях собственных оправданий. И тогда его надо подтолкнуть к свету, указать ему верный путь.       — Вы очень складно говорите, батюшка, — сквозь боль проговорила Полина. — Только я всё ещё не понимаю, при чем здесь я?       Илларион не обратил внимания на её реплику и продолжал:       — Есть такие закоренелые грешники, что душевные разговоры уже не способны пробудить их совесть…       Полина громко хмыкнула, понимая, что под этой категорией имеется ввиду она.       — … и тогда священник должен использовать весь доступный ему арсенал, чтобы помочь заблудшей душе.       — Ваши предшественники в средневековье любили использовать для этого дыбу, — хихикнула Полина.       Голова кружилась уже ощутимо, а зрение никак не желало фокусироваться. Она взглянула на свои руки и изображение кружилось так сильно, что её едва не стошнило.       — Да, — кивнул монах. Он так и стоял к ней спиной, обращенный к иконе. — Пытки довольно эффективны в том, чтобы добиться раскаяния. Плоть слаба, но боль очищает и прорывает гнойный нарыв, что зреет в душе.       Внутри у Полины похолодело, она повернулась к Иллариону и уставилась ему в спину. Из-за резкого движения к горлу подкатил ком, а картинка перед глазами слово бы притормаживала, вставая на место с опозданием.       — Однако, экзекуции занимают некоторое время, которого у меня нет в избытке, — подитожил он, крестясь на икону и поворачиваясь лицом к девушке. — Твой ручной див наверняка уже обратился к твоим покровителям и уж они, такие же грешники, найдут способ обойти указ его святейшества. Поэтому, мне пришлось прибегнуть к более изящному способу получения правды.       Илларион медленно подошел к Полине и посмотрел на неё сверху вниз. Она подняла голову, но силы словно бы резко покинули её и взгляд остановился на большом серебряном распятии, висящем так низко на цепочке, что оно почти лежало на животе. Крест двоился в глазах и сколько бы она не прищуривалась, никак не желал соединяться в единственном число.       Она тряхнула головой, пытаясь стряхнуть муть, плавающую в голове. Мысли с каждой минутой становились всё более тягучими, как будто вместо сознания у неё был кисель.       — О чем вы говорите? — собрав волю, которая так и норовила расползтись слабостью по всем мышцам, спросила она.       — Я говорю о том, — Илларион склонил голову на бок и с явным удовольствием смотрел на растерянное лицо девушки, — что на войне все средства хороши. Если для получения истины нужно обратиться к нестандартным методам, то это богоугодно.       Сквозь тошноту и гул в голове, на самом краю сознания мелькнуло что-то похожее на узнавание, но она никак не могла ухватиться за него сквозь туман в голове. Догадка ускользала, как склизкий угорь из рук. Полина поморщилась, зажмурив глаза, и потерла виски ещё раз. Да что ж так плохо, почему она никак не может собраться.       — Полина Александровна, — тем временем твердо продолжил священник. — Вступала ли ты в сексуальную связь с дивом, которого к тебе приставили в качестве защиты?       Вопрос застал её врасплох и она хотела рассмеяться ему в лицо или резко ответить, что это совершенно не его дело, но не успела она даже сформулировать мысль, как рот уже открылся и произнёс короткое:       — Да.       Сначала она даже не поняла, что произнесла это в слух, но осознание медленно пробиралось к заторможенному разуму. Вот же дрянь, он её чем-то опоил! Вернее не он, а тот дед-добряк, который принёс ей… чай.       — Что вы мне подмешали… — едва шевеля губами, спросила она.       Не так много есть чародейских зелий, способных развязать язык — и все до единого находились под строжайшим запретом.       Полина мысленно перебирала знакомые формулы, настои, побочные эффекты. Мысли ускользали, путались, пока догадка, всё это время маячившая где-то рядом, внезапно не прыгнула ей в руки.       Хвоя.       Воздух мгновенно пропал из лёгких. От внезапной волны адреналина её сознание на короткий миг прояснилось. Холодок пробежал по спине, а внутри что-то оборвалось. Она сглотнула.       Беладонна.       Растение, которым отравители пользовались испокон веков, и соперничать с ним по репутации мог разве что мышьяк. Отвар беладонны невыносимо горький, его невозможно скрыть, но если выделить главное действующее вещество — скополамин — то всё становится намного проще. Оно не имело вкуса или выраженного запаха, и в чистом виде даже маленькая доза могла закончиться для человека летально. Во время войны чародеи изобрели способ воздействия на яд таким образом, чтобы он туманил разум, но не убивал тело. Побочным эффектом стало то, что яд приобретал яркий аромат сосновых иголок, поэтому его всегда добавляли в чай.       После войны он был сразу же запрещён по нескольким причинам. Во-первых, нужно быть достаточно опытным чародеем, чтобы извлечь и обработать вещество, иначе был риск либо надышаться до смерти самому ядовитыми парами, либо оставить препарат смертельным.       Во-вторых…       — Вы не можете, — глухо проговорила девушка. — Это запрещено.       Илларион лишь широко ухмылялся, смотря в её испуганные глаза.       — Вы знаете, что в тридцати процентах случаев, — продолжила она, с трудом выговаривая слова, губы её заметно дрожали, — человек лишается разума?       — На всё воля божья, — он лишь развёл руками. — Да и разум тебе больше не понадобится.       Он неторопливо подошёл к железной двери и обернулся. Полина уже сползла со стула, запрокинув голову на жёсткую спинку, не в силах удерживать собственное тело. Её дыхание стало прерывистым, а взгляд — мутным.       — Зато теперь ты готова к разговору, — спокойно заметил Илларион и лязгнул массивной щеколдой.       Дверь распахнулась. В камеру вошёл монах с папкой бумаг и писчими принадлежностями, сел напротив Полины, аккуратно раскладывая листы, словно готовился к обычной канцелярской работе.       — Передаю эту грешницу вам в руки брат мой, — обратился Илларион к вошедшему. — А я, пожалуй, отдохну от трудов праведных.       Он бросил последний взгляд на Полину, такую разбитую и униженную, и внутри у него потеплело. Наконец-то эта зарвавшаяся выскочка получит по заслугам.       Дверь захлопнулась, обрывая спокойный голос дознавателя на полуслове.       Когда он добрался до кельи, сил не осталось даже на короткую молитву. Он уже был не молод, и прежней выносливости в нём давно не водилось. Илларион опустился на край узкой кровати — не сел даже, а скорее рухнул, будто ноги вдруг перестали держать.       Он стянул через голову чёрный балахон и подрясник, оставшись лишь в нижнем белье и протянув руку перекинул через спинку стула. В таком виде обращаться к святым ликам уж точно не пристало, поэтому он лишь перекрестился, да быстро прочел “Отче наш” и нырнул под тонкое шерстяное одеяло.       Тишина кельи сомкнулась вокруг него плотным коконом, укутывая, как тяжёлый, тёплый плед. В ушах ещё стоял гул прожитого дня, а мышцы наливались свинцовой тяжестью, впечатываясь в твёрдый матрац. Ему казалось, будто он медленно плавится на этом ложе, растекается, просачивается сквозь дощатый настил. Однако, это была приятная усталость.       В голове, словно неупорядоченный рой пчёл, гудели события прошедшего дня. Образы всплывали перед закрытыми глазами один за другим — как сцены из спектакля, выхваченные резким светом софитов. Вот бледная Савина сидит перед ним распластавшись на стуле как желе. Такая жалкая и напуганная. Наверное, впервые в жизни ей не удалось избежать ответственности за свои поступки. Вот её див вызверился и огромный клюв щелкнул прямо перед его носом. Ух, это было бодряще.       По телу Иллариона прошла запоздалая дрожь. Он был в шаге от неминуемой смерти и смотри-ка, жив курилка. Значит, не пришло ещё его время. Ощущение опасности взбудоражило его и скрутило нервным возбуждением в груди. Он взял в руку крест и крепко сжал. Ничего ему этот чёрт не сделает. По крайней мере, если он его сожрёт, то хоть помучается от несварения кишок от святого распятия.       Губы растянулись в довольной улыбке.       Декорации его воспоминаний снова поменялись и теперь на сцене стоял один лишь чёрт, совершенно обнаженный. Илларион задержал мысленный взгляд, не смахивая картину на следующую.       Чёрт стоял ровно и совершенно спокойно, даже не пытаясь прикрыть собственный срам и смотрел на него холодными синими глазами. Он всем видом своего физического совершенства говорил о том, что это не божье создание, а дьявольское, порожденное для соблазна и грехопадения.       Светлая кожа — гладкая, натянутая над мышцами — без единого изъяна, будто её не касались ни время, ни боль. Под ней — тонкие голубоватые линии вен. Упругие мышцы, словно выточенные из камня античными мастерами-язычниками перекатывались при каждом движении. Широкие плечи, рельефный торс — Илларион мысленно медлил на каждом изгибе, словно рассматривал скульптуру в соборе святого Петра. Совершенное мужское тело — образ и подобие Творца, доведенное до идеала.       Руки сжимали крест всё крепче, а нервное возбуждение из груди спускалось все ниже, как и его мысленный взор. Он не торопился и смаковал воспоминания, оттягивая момент, когда его глаза упёрлись в чресла чёрта. Это сразу же отозвалось сладостной тяжестью внизу живота. Монах сжал зубы и с усилием попытался отогнать греховные мысли.       Это дьявол искушает его.       Илларион начал шептать молитву, стараясь вытеснить сладострастные видения, вернуть разуму опору. Но стоило прозвучать последнему слову — «Аминь», — как чёрт вновь оказался перед ним, всё такой же нагой и бесстыдный.        В его памяти естество дива было не в активном состоянии, но даже в таком виде оно притягивало взгляд монаха. У Иллариона всегда было хороше воображение и оно радостно достроило недостающие фрагменты. Рука чёрта легла на собственную плоть и начала медленно, размеренно скользить, сверху вниз, вновь и вновь, наполняя сосуд страсти давлением крови. Прекрасный орган на глазах менялся, становился больше, твёрже, наливался развратной силой. Ритм движений был неторопливым, уверенным, и с каждым из них дыхание Иллариона сбивалось всё сильнее.       — Нет, — прошептал он жалобно, — уйди Иуда.       Крест впился в ладонь с такой силой, что острые грани почти прорезали кожу. Но боль не возвращала трезвости, не разрушала образ крепкой, живой плоти, стоявший перед глазами. Напротив — горячая похоть разлилась по телу, тягучая и настойчивая. Она искала выход, пульсируя в собственном паху.        Чёрт тем временем не останавливался. Он посмотрел священнику прямо в глаза — и взгляд этот был уже не холодным, а откровенно сладострастным, как и развязная улыбка, тронувшая его губы. Он приблизился, взял руку монаха в свою — мягкую, тёплую — и, не отводя взгляда, направил её вниз, укладывая ладонь на разгорячённую твёрдую плоть. Не отпуская запястье, он заставил провести по дрожащему члену  и с губ дива сорвался сладкий, протяжный стон.       Видение было таким ярким, что Илларион распахнул глаза и тяжело дыша уставился в потолок. Вторая рука сжимала собственный орган и то, в каком напряжении он находился, говорило о приближающейся разрядке.       — Нет… нет… — хрипло сорвалось с его губ.       Илларион резко отдёрнул руку, будто прикоснулся к раскалённому железу, и, не находя в себе сил оставаться лежащим, неловко скатился с ложа. Колени с глухим стуком ударились о холодный камень пола. Боль вспыхнула, но он принял её с благодарностью — как заслуженное наказание.       Он рухнул вперёд, опираясь ладонями о пол, склонил голову. Плечи дрожали. Всё внутри было перепутано: неудержимое желание в теле, отголоски образа совершенного создания и жгучее, разъедающее чувство собственной нечистоты.       — Господи… — выдавил он, и голос предал его, сорвался.       Илларион сжал пальцы в кулаки так, что ногти впились в кожу, и закрыл глаза, будто надеясь стереть из памяти всё увиденное. Молитва не шла сразу — мысли спотыкались, язык не слушался. Тогда он начал медленно, собирая волю по крупицам.       — Господи Иисусе Христе… — дыхание всё ещё было неровным, — Сыне Божий… не отверни лица Твоего от меня, падшего…       Он сглотнул, чувствуя, как горло сжимается.       — Я согрешил не делом, но желанием… не телом, но сердцем. Очисти ум мой от скверны, от образов лживых, от соблазна, что гнездится во мне… Не оставь душу мою на поругание врагу.       Слова шли тяжело, но с каждым произнесённым слогом в них появлялась отчаянная искренность. Он не просил прощения — лишь избавления. Права снова смотреть на себя без отвращения.       Илларион склонился ниже, почти касаясь лбом пола.       — Накажи меня, если должно… — прошептал он. — Только не дай мне усладиться грехом. Не дай мне возлюбить то, что губит меня.       Горячие слёзы, наконец, прорвались и упали на камень. Дрожащие губы шептали молитвы, обнажая душу перед строгими  иконами и его покаяние приносило покой.       Господь не оставит его. Он поможет ему справиться со страстями.