Глава 18

      Полина открыла тяжелые веки. Она медленно моргнула и тупо смотрела перед собой, бултыхаясь в мутной воде своего разума и пыталась осознать реальность.       Перед взорам стояли размытые образы, знакомые в своих очертаниях, но никак не желающие обрести свои имена. Глаза бесцельно бродили по комнате, пока не зацепились за предмет, что стоял ближе всех, просто потому что его она могла видеть чётче, чем всё остальное. Название предмета и суть его назначения крутились на языке, но она никак не могла подцепить это своим скрипящим от натуги мозгом.       Раздражение накатило резкой волной и она нахмурилась. Еще вчера вечером она совершенно точно помнила что это такое.       Полина упрямо поджала губы и уперла пристальный взгляд в знакомый-незнакомый предмет. Она стала фиксировать в голове признаки объекта, чтобы помочь разуму собраться: он вытянутой формы, сквозь прозрачные стенки виднеется граница  налитой в него воды. В ней преломляются зеленые стебли цветов.       Цветы.       Полина чуть подняла взгляд, окидывая пёструю верхушку уже слегка поникшего полевого букета. Белые головки ромашек перемежались с ярко-розовыми метёлками иван-чая и разбавлялись сияющими солнцем соцветиями пижмы. Кое-где скромными пятнами прятались разные по оттенкам, но всё-таки невозможно синие васильки. Некоторые — темные, глубокие, почти фиолетовые. Другие — светлые, голубые, как глаза. Её любимые глаза.       Полина моргнула. Следуя цепочке ассоциаций, мозг понемногу начинал подтягивать воспоминания из глубин разума.       Владимир принёс ей эти цветы. Она проснулась, когда он ставил их на тумбу несколько дней назад, после того, как привёз её домой.       — Что это? —  спросила она тогда, имея ввиду, прямое значение, потому что она забыла, как называются эти красочные, ароматные штуки.       Владимир не понял её вопроса и как будто немного смутился, быстро скрывая эмоции под маской невозмутимости, но всё же ответил:       — Я слышал, что женщин необходимо встречать с цветами. Это правило хорошего тона.       Полине стало весело от такого его ответа, но она не поняла из-за чего.       — Ты собирал их сам? —  этот вопрос всплыл в голове и показался уместным.       Владимир отчего-то не смотрел на неё, опустив взгляд в пол и тихо сказал:       — Да.       — Они очень красивые, — прошептала Полина.       Хотя их ценность для неё словно заключалась совсем не в их внешней красоте.        Теперь она каждое утра видела их, тупо смотрела на вазу и пытаясь вспомнить, что это такое.       Ваза.       Вот как назывался этот чёртов предмет. Полина выдохнула.       Ей было намного легче, чем в первый день после накачки сывороткой правды. Можно даже сказать, что ей повезло не остаться овощем, но некоторые неприятные симптомы всё ещё сохранялись. По утрам ей нужно было время что бы прийти в себя и начать мыслить так же быстро и естественно, как раньше. Работала она пока что тоже с трудом, потому что мысленные усилия приводили к головной боли. Иногда случались внезапные приступы ступора, когда она впадала к кататонию и замирала на несколько секунд или минут, теряя концентрацию. В такие моменты её разум словно бы отключался, забывая, какие команды нужно дать телу и она просто замирала с пустым взглядом. К счастью, с каждым днём это происходило всё реже и приглашенный отцом чародей успокоил их тем, что опасность позади и сейчас Полине нужно лишь время и отдых, чтобы полностью восстановиться.       Дверь с тихим шорохом открылась и в комнату проскользнул Владимир с подносом в руках. Аромат свежей выпечки заполонил пространство, заставляя желудок Полины сжаться в спазме голодного предвкушения. Див сел на край кровати и поставил поднос на прикроватную тумбу, слегка пододвинув вазу. Он наклонился к Полине и оперевшись на локти заглянул ей в глаза.       — Ты кто? — резко спросила девушка, хмуря брови.       В глазах Владимира мелькнуло замешательство. Он медленно отстранился от неё и сел с прямой спиной.       — Ты… не помнишь? — в его голосе мелькнула тревога, и он замер, будто боялся сделать лишнее движение.       Полина смотрела на растерянного дива и едва держала губы от рвущейся наружу улыбки. Вряд ли у неё получилось бы его забыть, даже при всём желании. Владимир не отходил теперь от неё ни на шаг, покидая лишь изредка, днями и ночами оставаясь в её комнате к величайшему шоку её отца и экономки. И если Светлана предпочитала мудро не лезть не в свое дело, то насчет отца Полина не была так уверена. Единственное, что останавливало их от «серьёзного» разговора — это то, что врач запретил любое нервное напряжение. Однако, он уже наверняка допытал Владимира, но тот просто не рассказывал об этом.       — Кажется… нет, — она с подозрением посмотрела на дива. —  Почему ты у меня в комнате?       Владимир сглотнул. Он ещё немного отодвинулся, оставляя между ними чуть больше пространства.       — Меня зовут Владимир, — сказал он медленно. — Я… друг.       Испуг во взгляде дива веселил Полину. Он так долго убеждал её в своей абсолютной бесчувственности, что теперь она не упускала повода поддеть его.       — Жаль, что просто друг, — притворно вздохнула она. — Ты такой красавчик, я надеялась, что мы любовники.       Уголки её губ дрогнули.       Владимир пристально посмотрел в её искрящиеся весельем глаза и страх постепенно рассеялся, сменяясь холодком его привычного отчуждения.       — Издеваешься надо мной, — с укоризной произнес он, отворачиваясь.       Полина не выдержала. Она захихикала и стремительно потянулась к нему, обхватывая за шею и увлекая за собой на кровать. Владимир потерял равновесие и рухнул рядом, а она тут же оказалась сверху, сияя довольной улыбкой.       — Прости, — сказала она, всё ещё смеясь. — Но ты был слишком серьёзный. Я не удержалась.       — Как ты себя чувствуешь? — всё еще настороженно спросил он.       Полина пожала плечами.       — С каждым днём всё быстрее вспоминаю названия окружающий предметов, — легкомысленно ответила она.       Див недовольно поджал губы.       — Прости, это моя вина, что с тобой это случилось.       — При чем тут ты, — она закатила глаза. — Ты не заливал мне в глотку эту отраву.       — Я должен был не допустить этого.       — Это было моим решением идти с ними, — твердо сказала она. — Не вини себя, мне от этого не станет легче.       А затем улыбнулась и склонив голову на бок стала водить пальцем по груди дива.        — А что, так сильно переживаешь за меня? Носишься со мной как курица-наседка.       Полина лукаво смотрела него.       — Я лишь стараюсь хорошо выполнять свою работу, — ровно ответил див, без тени улыбки. — И получается у меня отвратительно.       Она посмотрела ему в глаза. Улыбка не сошла с её лица, но стала прохладной.       — Вот кто я для тебя? Просто работа?       Она качнула бёдрами и уловив в зрачках дива лёгкое дрожание, плотоядно улыбнулась.       — Ты знаешь, что это не так, — тихо ответил ей он глядя в глаза.       Полина наклонилась к нему, размещаясь на груди.       — А кто тогда?       Владимир смотрел в ее коньячные радужки и снова чувствовал нечто, распирающее изнутри. Этому ощущению никак не находилось названия, но оно окутывало его с ног до головы, лишая душевного покоя.       Кто она для него? В обычном понимании дива — никто. Просто человек, даже не связанный с ним магической нитью. Таких были сотни до неё — и ещё сотни будут после. За столетия жизни они сливались в единый, размытый образ обывателя, если не возникало нужды задерживать на нём взгляд. Мимолётное пятно, выхваченное вниманием из водоворота одинаковой серой массы лиц, запахов, голосов и воспоминаний, которые не стоило хранить.       Кто она для него? Приказ, очередное задание. Он выполнил их сотни и на его веку будет ещё столько же. Каждый следующий будоражил всё слабее, всё меньше напоминал о том, что он вообще жив. У него был лишь один допустимый смысл  в жизни — служба Империи. Всё остальное либо было недоступно, либо не давало главного: ощущения контроля над собственной жизнью. Иллюзии свободы.       Он прошелся взглядом по слегка дрожащим ресницам, по бархатной коже на скулах, по мягким розовым губам. Вернулся к яркому солнечному отблеску в карих глазах.       Слову «никто» больше не находилось места. Её лицо теперь навсегда отпечатано на внутренней стороне век, как и образы той красоты, что он впервые увидел вместе с ней и в ней. Её запах был таким уникальным, что даже самый слабый его отпечаток он различил бы среди миллионов других. Он не чувствовал себя настолько свободным с тех пор, как жил один после смерти хозяина. Он не чувствовал себя настолько нужным кому-то вообще никогда.       Кто она для него? Солнечный свет в холодной мрачной Пустоши его жизни. Ветер в его крыльях, поднимающий его на недосягаемую высоту. Нежность, обретшая физическое воплощение в хрупком человеческом теле. Тепло, которое не обжигало, но согревало, проникая глубже чем любая магия до этого. Слабость, которой хотелось поддаться и оставить её в себе навечно, не запирая под толстую корку непробиваемого льда.       Она стала его точкой отсчёта и его горизонтом. Всеми закатами и рассветами, что он видел за свою долгую жизнь. Рядом с ней жизнь обретала смысл, казалась настоящей. Рядом с ней его жизнь вообще существовала.       И в этой простой, пугающей истине не оставалось места сомнениям: она для него — всё.       Он провел кончиками пальцев по её щеке. Рвущееся чувство затопило его сознание, сжало грудь, заставило сердце забиться быстрее. В него вплёлся страх — тот самый, что он испытал при первой встрече с ней — страх большой, бескрайней воды, штормового океана.       Он не хотел тонуть в этом один. Он боялся тонуть в этом один.       — А я для тебя? — тихо спросил Владимир.       Улыбка медленно сошла с её лица. Он почувствовал, как сердечный ритм девушки сбился на мгновение, увидел как вздрогнули черные провалы зрачков. На её щеках разлился румянец.       Тишина натянулась между ними тонким шелком призрачной недосказанности. Полина выпрямилась и откинула с глаз чёлку.       — Кто отвечает вопросом на вопрос — тот козья задница, — недовольно буркнула она и слезла с Владимира.       Затем, она потянулась к стоящему на тумбе подносу и схватила кружку.       — Я надеюсь, это кофе? — невозмутимо спросила она, заглядывая в неё.       — Нет, это травяной чай, — ответил див. — Тебе всё ещё нельзя кофе, он…       — … излишне стимулирует нервную систему, — закатив глаза передразнила девушка врачебный тон. — Я знаю, но мне от этого не легче.       Владимир сел на кровати, облокотившись на спинку. Нежелание девушки отвечать на его вопрос неприятно кольнуло. Неужели, он был одинок в своем водовороте странных эмоций?       — Ммм, кто это делал? Светлана? — Полина тем временем откусила пышный свежий круассан из которого потекла кремовая начинка, запачкавшая ей уголок рта.       Див протянул руку и большим пальцем провел по её губе, стирая капельку крема.       — Это я делал, — тихо ответил он и слизнул с пальца сладость.       Полина не отрываясь смотрела на его движения и её щеки снова порозовели. В воздухе стали витать слабые завихрения её желания.       — Ты можешь источать поменьше сексуальности, это же просто невыносимо, — раздраженно проворчала она и отвернулась, пряча лицо в кружке.       — Я ничего не источаю, — спокойно сказал див.       — Это ты так думаешь, — фыркнула девушка и поспешила перевести тему: — то есть, всё это время ты скрывал, что ты ещё и прекрасно готовишь?       — Я многому научился за триста лет, — Владимир пожал плечами. — Не знаю, насколько прекрасно, но хозяевам нравилось.       Полина вздохнула. Внутри каждый раз тревожно сжималось, когда что-нибудь напоминало ей о том, что Владимир не человек. Господи, у них разница в возрасте триста лет. А может, и больше. Не известно, сколько ещё он провел в Пустоши. Её, конечно, привлекали мужчины постарше, но не настолько же.       Его вопрос застал её врасплох. Кто он для неё? Див? Человек? Любовник? Он был всё это вместе и ещё намного больше. Больше, чем кто-либо до него, больше, чем она вообще могла объять своим существом и это пугало. Та глубина чувств, что созрела в ней, делала её слишком уязвимой, чтобы это можно было показать. Разве сможет существо, подобное ему, понять такое? Понять и не причинить боли хрупкой человеческой психике. Владимир так заботился о ней, он как будто… переживал за неё. Рваными обрывками в памяти всплывали картинки того, как он прижимал её к себе, как шептал ей на ухо успокаивающе слова, как долго сидел с ней под потоками воды, теряя собственные силы и рискуя жизнью. Разве может бесчувственное существо быть… таким?       — Где ты ночевал после Пустоши? — внезапно спросила она.       — У Авериных, — спокойно ответил Владимир.       — А если бы я всё ещё была в тюрьме, то где бы ты жил?       — Ты бы не была и не будешь в тюрьме, — твёрдо сказал он и пристально посмотрел в глаза.       Полина цикнула.       — Ну вдруг, — она развернулась к диву, тот слегка нахмурился. — Ладно, допустим, всё закончилось и ты вернулся в Управление, — от этой мысли желудок сжал спазм, но Полина подавила его, — то где ты будешь жить?       — Я несколько месяцев жил у Сергея, вероятно, какое-то время буду у него, если он не против, — голос дива был равнодушным. — Но у нас осталось совсем немного времени, скоро меня отвяжут и дадут другого колдуна, поэтому, вероятно, продолжу жить в общежитии.       — Другого колдуна? — Полина непонимающе посмотрела на него. — Но у вас с Сергеем сильная связь, разорвать её будет очень неприятно для вас обоих.       — Да, — просто ответил див.       Полина тяжело вздохнула. Сердце сжалось от жалости к Владимиру. Нет ничего удивительного в том, что он полностью покрыт коркой льда толщиной с Китайскую стену. Столько боли, физической и моральной, не выдержал бы ни один человек.       — Как часто тебе меняют хозяев?       — Каждый год.       — Какой кошмар, — она даже не знала, что в Управлении такие правила.       Полина взяла его за руку. Решение моментально созрело в её голове.       — Я… — она замялась.       То, что она собиралась сделать, она не делала ещё ни разу и от волнения у неё слегка закружилась голова. Самое ценное, что было в её жизни — её свобода и одиночество, которые она никогда ни с кем не делила. Её жильё — личная территория, на которой никому не было разрешения задерживаться дольше, чем на ночь, теперь не представлялось ей цельным без присутствия бесшумных шагов дива.       Полина встала и подойдя к комоду забрала оттуда ключи от своей квартиры и снова вернулась на кровать.       Див вопросительно на неё взглянул.       — Я знаю, что… — Полина никак не могла собраться в кучу, волнение сдавливало горло в тиски. — В общем, — она выдохнула и потёрла пальцами уголки глаз, —  я знаю, что это не зависит от тебя или твоего желания, что ты подчинён этим тупым приказам колдунов, но… — она протянула ключи и положила их ему ладонь, закрывая её в кулак. — Я хочу, чтобы ты остался со мной. У меня. — От волнения сердце колотилось сильнее, голубые радужки уставились на неё в полном непонимании и она не знала куда спрятаться от этого давящего взгляда. — Я хочу, чтобы ты мог прийти ко мне в любое время, когда ты сможешь или когда захочешь… — она подняла на него взгляд, — если ты захочешь.       Владимир с недоумением слушал заикающуюся Полину и пытался переварить то, о чем она говорит. Она ему предлагает что? Жить вместе? Как с колдуном? Это ей так его круассаны понравились, что она захотела, чтобы он постоянно ей готовил? Не то, чтобы он был против, просто другого опыта совместного проживания, кроме как с хозяином, у него не было, поэтому он немного растерялся.       — Что это значит?       Полина смутилась ещё больше.       — Это значит, — она говорила тихо, — что мой дом — это твой дом. Если захочешь.       И снова она даёт ему выбор. Если он захочет. Перед ним такой вопрос даже не стоял. Он хотел. Очень хотел.       — Спасибо, — только и нашелся, что сказать див.       — Вот и славно.       Полина резко вскочила и с притворной бодростью начала суетливо приводить себя в порядок.       — Я бы хотела поработать сегодня, — она села за будуарный столик, и начала расчесываться. В голосе до сих пор звучала неловкость. — У тебя есть планы?       — Да, — Владимир встал с кровати. Он всё ещё был ошеломлён, но внешне никак это не демонстрировал. — Мне нужно кое-что сделать и поговорить с твоим отцом насчет мер безопасности. Мне придётся уйти ненадолго на днях.       Он встал за её спиной и смотрел, как гребень проходит по русым волосам.       — Уйти? — Полина подняла к нему голову. — Зачем?       — Решить некоторые… — он сбился, — проблемы.       — Ладно.       Полина кивнула и повернулась обратно к зеркалу. Владимир провёл по её плечу кончиками пальцев и растворился в воздухе, только тихонько хлопнув дверью.       Оказавшись за пределами комнаты он медленно выдохнул, зажмурив глаза. В кулаке всё ещё была зажата связка ключей  с милым брелоком медвежонка — символа олимпиады-80, что проходила в России пару лет назад. Владимир взглянул на ключи и внутри растеклось приятное тепло.       «Мой дом — это твой дом» — слова прошелестели в мыслях и ещё одно приятное воспоминание легло в шкатулку его памяти, одну их тех, в которой навечно хранились самые счастливые моменты его жизни.       Он сложил ключи в карман, напустил на лицо непроницаемое выражение и направился к Красносельскому. Владимиру необходимо будет покинуть поместье, чтобы разобраться с Илларионом. За эти дни он развернул бурную деятельность, подключив Мончинского и Булгакова, а через них и дополнительное подкрепление в виде нескольких колдунов и дивов, в том числе из Московского Управления, что должны были в краткие сроки проверить большой массив данных из архива и опросить множество свидетелей.       Раз Церковь так активно скрывает прошлое своего служителя, значит есть, что прятать. Но ничего, у него была жизнь и до пострига в монахи, в ней Владимир и решил покататься в первую очередь. Первые ласточки отчётов уже слетались в его руки и в них было много интересного, к великому удовлетворению дива. Использование на Полине запрещенного яда и так развязывало Управлению руки, но Владимиру хотелось ткнуть святошу носом в собственные грешки.       Красносельский сидел в гостиной и задумчиво смотрел на потухший камин. В руках был зажат стакан с крепким алкоголем и Владимир принюхавшись понял, что это коньяк. Он хмыкнул. Крепковатый напиток для самого утра.       Александр Борисович игнорировал его всё это время, хотя див чувствовал, что ему придется объясниться. Впервые они пересеклись, когда сонный Владимир покинул спальню Полины. Голод всё же разбудил его тогда и он понял, что как бы ему не хотелось продолжить лежать рядом с ней, но поесть совершенно необходимо.       Отец сидел на стуле рядом с дверью и, видимо, ждал, чтобы узнать новости о состоянии дочери. По тому, как колдун окинул его изучающим взглядом и отвёл глаза, Владимир понял, что экономка уже рассказала о происшествии в подробностях.       — Что произошло? — голос колдуна был хриплым и беспокойным.       — Ей подмешали сыворотку правды, поэтому она написала признание, — ровно ответил див. — Я разберусь с этим.       Красносельский кивнул.       — Как её состояние? Она… — он сбился, — она в себе?       — Очнулась перед тем как уснуть, — Владимир старался говорить спокойно. — Я думаю, все будет в порядке. Вы нашли чародея?       — Да, — Александр кивнул. — Приедет вечером, я решил, что Полину лучше не будить пока что.       — Хорошо, — Владимир стоял перед колдуном с заложенными за спину руками и изнывал от голода. — Александр Борисович, — колдун посмотрел на него, — я… Полине Александровне нужно было долго находиться под проточной водой, чтобы ослабить магию в яде и я был с ней, — твердо сказал див. — Вода отнимает очень много сил. Я знаю, что на заднем дворе есть курятник, вы не против, если я…       — Нет, Владимир, я не против, — перебил он и словно немного смутился. — Иди.       После этого они не разговаривали. Красносельский знал, что Владимир ночует в комнате дочери и скорее всего, знал о их уже совсем не прикрытой связи, но ничего не говорил. Владимир решил, что его просто не воспринимают, как субъект происходящего, как это было бы с любым другим человеческим мужчиной и поэтому не обращал на это внимания. Отец с дочерью разберутся без его участия. Тем не менее, ему надо обсудить насущные вопросы.       Александр Борисович поднял взгляд на вошедшего в комнату дива. Он внимательно на него посмотрел, одной рукой сжимая бокал, а второй потирая в задумчивости подбородок.       Владимир принял подобающий дисциплинированному диву вид и решил начать первым:       — Александр Борисович, скоро состоится суд над Полиной Александровной, — он говорил ровно, не позволяя хоть мускулу дрогнуть на лице. — Я этого не допущу, но для этого мне нужно покинуть поместье на несколько часов. Поэтому…       — Какие у тебя с моей дочерью отношения? — тихо перебил Красносельский.       Владимир растерялся от внезапного вопроса. Он стал быстро перебирать в голове варианты того, что можно выдать за правду, не называя истинной ситуации.       — Только не юли Владимир, — устало проговорил колдун, — имей уважение сказать как есть.       Чёрт.       —  Мы… — див не знал какое слово подобрать, чтобы оно было правдивым, но при этом достаточно приемлемым. У людей слишком много табу вокруг темы секса, почти любой его синоним воспринимается не прилично. — Мы спим вместе, — ответил он наконец, но ему показалось, что это всё равно звучит двусмысленно, как будто они просто спят рядом, поэтому он добавил, чтобы не оставлять сомнений: — то есть, мы систематически совокупляемся.       Красносельский шумно выдохнул и провел по лицу рукой.       — Боже, Владимир, от таких подробностей можно было меня избавить.       Див внутренне цикнул. Ну правда, как не назови это, людям не угодишь. Он не понимал, отчего столько таинства вокруг сего мероприятия. Оно оказалось очень приятным и по мнению Владимира именно секс надо было возвести в культ, а не какую-то скучную скромность и ханжество. Люди странные.       — Это она тебя склонила к этому? Или заставила? — хмуро спросил колдун.       — Нет, — ответил он холодно. — Полина не заставляла меня. Я сам этого захотел.       — Разве это возможно? — в глазах колдуна вместе со смесью горечи и переживаний тлел огонек чисто научного интереса.       Див пожал плечами.       — Очевидно, возможно.       Колдун хмыкнул.       — Ты должен меня понять, Полина — всё, что у меня есть, — тихо проговорил он. — Ты думал, что будет после? Что будет, когда ты уйдёшь?              Владимир молчал. Красносельский говорил слишком очевидные вещи, чтобы их комментировать.       — Я не буду рассказывать тебе о том, как люди зависимы от чувств. Как легко они падают в ловушку эмоций и как тяжело потом оттуда выбираться. Я не считаю, что в этом есть твоя вина, Полина взрослая женщина, чародейка, колдунья и учёная, она прекрасно знала, на что шла. — Колдун немного помолчал и продолжил: — но ещё, она моя дочь. И я не хочу, чтобы она переживала боль предательства, которое однажды пережила.       — О чем вы? — спросил див.       — О единственной сильной влюбленности, что была в её жизни, — ответил колдун. — Когда она полюбила первой, юношеской любовью и встретила лишь обман и предательство, воспользовавшегося ею прохвоста.       — Вы про Разумовского?       Красносельский кивнул.       — Да, про него. Полина была очень юна и доверчива, а первая любовь она такая — яркая, ослепляющая и очень болезненная, когда слетают розовые очки.       — Как связаны её первые чувства и то, что есть между нами? — див никак не мог уловить, к чему клонит колдун.       — Так, что то же самое она испытывает к тебе, — немного раздраженно ответил Красносельский. — Господи, это было видно с самой первой встречи, то как у неё загорелись глаза.       Внутри у Владимира что-то ухнуло, он сглотнул.       — Я только надеялся, что ей хватит благоразумия не связываться с дивом. Надеялся, что она переключит внимание на Сергея, но очевидно то, что вы постоянно были вместе сыграло против неё, — он сделал глоток из стакана. — Я уже привык к её не серьёзным романам, хоть она и думает, что я о них не знаю, но не думал, что она такая дурёха.       — Я никогда не причиню ей боль, — уверенно ответил Владимир. — И не предам её. Если понадобится, я отдам жизнь за неё.       Красносельский криво усмехнулся.       — Почему? Она всего лишь твое задание.       — Потому что я… — он споткнулся. — Потому что она мне не безразлична.       Колдун с любопытством смотрел на дива, неторопливо поглаживая подбородок. Владимир стоял ровно, хотя внутри бурлил океан.       — И что, — Александр неопределенно взмахнул руками, — что вы собираетесь с этим делать?       — Я не знаю, — тихо ответил див.       — Ясно, — шепотом сказал колдун, потирая пальцами уголки глаз.       — То есть вы… не против? — Владимир был искренне удивлён.        — Знаешь, Владимир, я даже немного завидую тебе, что у тебя нет возможности испытать радости отцовства, — он посмотрел диву в глаза. — Дети — это одновременно самое лучшее и худшее, что происходит в твоей жизни, потому что с их рождением ты больше не принадлежишь себе и вынужден потакать любой их прихоти, потому что очень любишь. Не имеет значения, против я или нет, Полина будет делать как хочет. Мне остаётся только принимать её выбор.       Владимир не ответил. Для него дети — это просто маленькие глупые люди, он не питал к ним пиетета и родительская любовь была ему не понятна.       — Зачем ты пришел? Ты хотел что-то сказать, — Красносельский вернул разговор в былое русло.       — Я лишь хотел сказать, что мне нужно будет уехать на некоторое время, разобраться с Илларионом, — спокойно сказал он. — В прошлый раз див нашел лазейку, сделал подкоп под воротами, поэтому вам нужно усилить защиту поместья. Нужно чтобы купол проходил не только по земле, но и вглубь.       — Не знаю, смогу ли что-то с этим сделать, — задумчиво ответил колдун. — Тут много всего намешано и старинные руны и магия на крови. Но я постараюсь что-то придумать, по крайней мере поставлю сигнальные метки, чтобы можно было распознать, что заявился див.       — Я постараюсь вернуться как можно быстрее.       Владимир развернулся, чтобы покинуть комнату.       — Владимир, — окликнул его Александр Борисович. Он повернулся. — Спасибо.       — Я ещё ничего не сделал, чтобы защитить Полину, — упрямо сказал див. — Вам не за что меня благодарить.       — Ты уже делаешь достаточно, чтобы заслужить благодарность, — улыбнулся Красносельский.       Он не ответил. Только мелькнул тёмной тенью, растворяясь в коридорах поместья. У него еще очень много работы.

***

      Сухие губы обняли тонкую папиросную бумагу, перед глазами мелькнул огонёк зажигалки и горький плотный дым заполнил лёгкие, раздражая горло никотиновыми парами. Он подержал его немного, прикрыв глаза и медленно выдохнул, чуть приподняв подбородок. Рука тут же поднесла ко рту бокал с насыщенным дубовыми нотами напитком и он сделал небольшой глоток.       Он развалился на коричневом кожаном диване одного из самых дорогих ресторанов и из-под ресниц смотрел на девушку, сидящую на таком же диване напротив. Она уже хотела его. Он видел это в её руке, которой она поправляла пышные до плеч волосы, уложенные в идеальную прическу. В похотливом блеске её серо-зелёных глаз, в кокетливом смехе, в языке, который то и дело словно случайно облизывал пухлые губки. Эти губы точно будут причмокивать его член сегодня вечером.        Он отлично знал, как нравиться женщинам и как их впечатлить: безупречный внешний вид, манеры джентельмена, невзначай брошенная фраза о том, что он аристократ и конечно же деньги. Женщины падки на деньги и он их за это не осуждал, он и сам любил их тратить до умопомешательства.       Особенно, если эта женщина не из высшего общества, а обычная Золушка, с замашками принцессы датской, что вынуждена зарабатывать собственным трудом и временами раздвигать ноги, в надежде на удачное замужество. Как его собеседница. Не трудно было её очаровать, «случайно» столкнувшись возле входа в полицейское Управление.       Как он и думал, в Управлении работает не так уж много женщин, в основном разного рода секретарши и машинистки, бухгалтеры и кадровики, несколько чародеек, но всё равно их очень мало. Не самое благодарное место для юных барышень среди высокомерных колдунов, дивов и разного преступного сброда. Ему же нужна была особенная. Такого рода девушки всегда выглядят до комичного стереотипно. Причём, как он давно заметил, вариаций было всего две — и обе до боли предсказуемые. Первый тип — подчеркнуто вызывающие: узкие юбки, пышная грудь вываливающаяся из едва держащей рубашки, высокие каблуки и яркий макияж. Такие дамочки были может быть не самые умные, зато очень хитрые и сговорчивые. Второй тип — серые мыши, что своей излишней внешней строгостью пытались изо всех сил доказать свою независимость и презрение к женскому очарованию. Он считал их надутыми дурами. Если жизнь дала тебе задницу и сиськи, то используй их по назначению, пока молодая, а не пытайся доказать, что ты можешь пахать наравне с мужиком. С таким вариантом договориться было сложнее, они были подозрительными и их долго нужно уламывать, разыгрывая любовный спектакль, а времени у него нет.       К счастью, ему повезло. Как только она вышла и он увидел каким сальным взглядом провожают её виляющую задницу все местные колдуны, собравшиеся на перекур, он понял, что это та, кто нужен. Яркая, красивая и недоступная. Для всех, кроме своего начальника, который наверняка дерёт её перекинув через стол во время перерыва на обед.       Сейчас она сидит перед ним и он был готов поспорить, что течёт как сучка, потому что сосать его дворянский и всё ещё молодой и твёрдый член было бы намного приятнее, чем мусолить вялый стручок пузатого исполняющего обязанности начальника Управления, пытаясь не блевануть на его седые яйца.       Он усмехнулся своим мыслям и отпил из бокала.       — Так чем вы занимаетесь, Игорь? — томно спросила девушка, поигрывая бокалом с вином. — А то я вам уже почти всю свою жизнь рассказала, а вы про себя ничего.       Разумовский прищурившись выдохнул вверх облако сизого дыма.       — Я журналист, — спокойно ответил он.       Девушка словно бы немного разочаровалась, но виду не подала.       — Не плохо живут журналисты, раз могут ходить по таким заведениям, — она откинулась на спинку диванчика.       — Это моё хобби, — лениво ответил мужчина. — Я могу вообще не работать, моей семье принадлежит половина города. Но знаете ли, Ирина, праздность убивает вкус к жизни.       Он увидел, как в её глазах снова загорелся огонёк интереса и уголок его губ приподнялся.       — И что же, — она чуть подалась вперёд, открывая обзор на объемную грудь. — Вы специально со мной познакомились, хотите горячих… — она провела языком по губам, — сенсаций? Тогда я вас разочарую, у меня их нет.       Игорь усмехнулся и демонстративно опустил взгляд на её прелести.       — Нет, — он посмотрел ей в глаза. — Вы слишком яркая птица, чтобы можно было пройти мимо. Я был воистину сражен.        Девушка улыбнулась, принимая комплимент.       — Значит, это судьба? — глаза игриво заискрились.       — Получается, так, — он ответил на её улыбку.       Конечно, это никакая не судьба. Нужно было разузнать об этом Мончинском, понять, что ему известно и удостовериться, не его ли это див болтался возле Савиной. К счастью, её закрыли у себя тупорылые святоши, было не сложно натравить их на неё, посылая записки и улики этому олуху Иллариону. Подумать только, он её уже лет десять пытается за задницу поймать и получилось только когда он её на блюдечке подал. Всё было бы чисто, не будь его див таким идиотом, всё приходиться делать самому. Теперь ещё нужно скинуть хвост из Управления.       Секретаршу Смирнова он обрабатывал уже пару дней, таская по приличным заведениям и строя из себя истинного джентельмена, который хочет её не просто трахнуть. Трудностей не доставляло, однако наблюдать за её ужимками уже осточертело, ему хотелось лишь поговорить о Мончинском, да разузнать сплетни. Секретари всегда в курсе абсолютно всего, что происходит в кабинете у начальства, они читают отчёты и греют свои маленькие ушки под дверью и к тому же, у них длинный язык.       — Кстати, — он затушил сигарету о хрустальную пепельницу, — у вас мой приятель работает, Сергей Мончинский, знаете такого?       — Серёжу? Конечно, знаю, — кивнула девушка. — Но он кажется слишком молод для того, чтобы быть вашим приятелем, он совсем ещё мальчишка.       — Вы правы, — с усмешкой ответил колдун. — Приятель — это громко сказано, но мы пересекались раньше в «Еноте», частенько болтали. А вот в последнее время я его совсем не вижу, как у него дела?       Собеседница слегка пожала плечами.       — Наверное много дел, я не знаю. Ему достался сильный и довольно гадкий див, поэтому им поручают серьезные задания, мне его даже немного жаль. Например, в том году накрыли притон Рождественского, вы наверняка слышали.       Игорь приподнял бровь. Толстожопый енот не особо подходил на роль мощного дива, разворошившего гнездо разврата.       — Слышал, — задумчиво ответил он, болтая в стакане напиток. — А что у него за скотинка? Собака какая-нибудь?       Девушка изящно отпила из бокала.       — У него сейчас два дива, один в виде животного, да. Второй, тот противный, о котором я говорила.       — И чем же он неприятен? — поинтересовался Разумовский.       — Да смотрит вечно так надменно, будто не чёрт, а граф какой-то. И глаза у него такие… неестественные, как ледышки, бррр, — девушка передёрнула плечами. — Будто прожигает взглядом и таким холодом от него несёт.       Игорь вспомнил «ассистента» Савиной, который отлично вписывался в этот образ. Он уже тогда знал, что это див, только не знал, кто его хозяин, но тогда ему было и не нужно.       К ним подошел официант и наполнил бокал девушки. Игорь так же кивнул, чтобы ему повторили виски.       — И как же получилось, что ему дали сразу двух дивов? — поинтересовался он. — Не дерутся за внимание хозяина?       — Второго ему дали временно, — охотно рассказывала секретарша, — Владимир на задании уже месяца три или около того.       — Див на задании без своего колдуна? — притворно удивился он. — И чем же он таким занят, если не секрет?       — Приставили охранять к какой-то учёной. — У Ирины вдруг загорелись глаза, она наклонилась поближе к Игорю. —  Поговаривают, что она даже спит с ним, — понизив голос сказала девушка. А потом снова заговорила обычным голосом: — но знаете, не могу её упрекнуть, будь он человеком, многие бы мечтали оказаться в его постели. А некоторые, думаю, и не посмотрели бы, что он не человек. Выглядит, как настоящий ариец. Если бы дивы могли совокупляться, у него бы очередь стояла из желающих.       — Они могут, — бархатистым голосом ответил Игорь. — Просто не испытывают удовольствия, как люди, поэтому не заинтересованы. По крайней мере, так считается, — он посмотрел собеседнице в глаза. — И что же, вы бы тоже не отказались?       — Конечно, нет, фу, — фыркнула девушка и сморщила носик. — Я предпочитаю настоящих мужчин. Солидных и горячих.       Она недвусмысленно посмотрела на Игоря из-под ресниц и перекинула ногу на ногу.       Его губы растянулись в плотоядной улыбке. В животе уже разливалось приятное тепло от предвкушения отменного траха.       — Мой коллега писал про какую-то учёную с дивом, похоже это та самая парочка, — он со скучающим видом потянулся за  оливкой и кинул её в рот. — Но он говорил, вроде бы её инквизиция к себе загребла. Так что, ваш Владимир снова скоро будет вам надоедать своими жуткими взглядами.       Девушка отмахнулась.       — У вас устаревшая информация, он её оттуда забрал на следующий же день.       Оливка встала поперёк горла. Он с усилием её проглотил.       — Как это забрал? — тихо спросил Игорь. — Вы уверенны?       — Вот так, — девушка пожала плечами. — Я лично слышала, как Серёжа говорил со Смирновым. Эта женщина в чём-то призналась и её должны судить, но Владимир её забрал. Они с Серёжей такую кампанию развернули против церковников, я зашиваюсь в отчетах и делах, которые Смирнову присылают, сил уже нет это перебирать.       Разумовский откинулся на спинку дивана. Вот дрянь. Чего он не ожидал, это что див пойдёт против закона ради этой бабы. Он знал методы инквизиции, особо не сговорчивых всегда накачивали зельями, чтобы выбить признание, на это и был его расчет, что либо её упекут куда подальше в скит, либо от скополамина у неё высохнут мозги, что даже лучше. На кой хер этот див полез её оттуда вытаскивать?       Эта манда что-то путает. Илларион не упустил бы свою добычу, должно быть Булгаков успел вмешаться. Чёрт!       Нужно убедиться, что она и правда дома и придумать новы план.       Игорь посмотрел на секретаршу. Настроение продолжать вечер резко испарилось.       Он провёл взглядом по её пухлым губам, по большой груди, по стройным, длинным ногам.       Впрочем, пара часов ничего не изменят. Да и бросать женщину неудовлетворённой посреди разговора не прилично.       — Ирина, — перебил он её болтовню, — как вы относитесь к тому, чтобы поехать ко мне?       Девушка от неожиданности распахнула глаза и замолчала. А потом довольно улыбнулась.       — Я думала, вы уже и не предложите.

***

      Полина, уперев руки в бока, оглядела помещение домашней лаборатории. Ей уже надоело спать, лежать, бродить по поместью и саду, словно привидение, читать книги и тупо пялиться в потолок. Владимир последние дни был занят и она решила его не дёргать лишний раз чтобы развлекать себя. Руки и голова требовали работы, хоть какой-то смены деятельности и она спустилась в подвал, чтобы наконец приступить к изучению льда. Ну, по крайней мере, она попробует, если мозг откажется думать о чем-то сложнее, чем погода за окном и как под неё одеться, то она всегда может вернуться в комнату и продолжить плевать в потолок.       Она прошла в комнату, зажгла лампу над рабочим столом. Холодное пятно дневного освещения растеклось по поверхности, оставляя остальное помещение в мягком полумраке. В голове пока было пустовато, но и работа не требовала особого умственного напряжения, скорее нужны была концентрация и внимательность. Знакомые механические действия не должны перенапрячь её. Полина решила, что прежде, чем начать, нужно сделать небольшую разминку. Она достала из ящика блокнот с ручкой и быстро накидала простеньких задач на реакции нейтрализации и разложения, потом ещё парочку окислительно-восстановительных. Уверенно решив лёгкие школьные примеры, она написала несколько заданий на смешивания растворов и кислотно-основные равновесия, и тоже с лёгкостью их решила.       Довольно улыбнувшись собственной сообразительности и тому, что голова совсем не болела, по крайней мере от задач школьного уровня, она достала из холодильника пластиковый контейнер, в котором хранился лёд и поставила его на рабочую поверхность.       Нутро сжималось от волнения. Она, можно сказать, первая в мире, кто приступает к изучению этого материала! Даже Аверин не успел уделить ему внимания, только заметил, что он не тает. Полина не спешила открывать контейнер. Пока он закрыт, то и магическое поле, питающее его заперто. Сквозь прозрачные стенки она видела, что голубоватые ледяные осколки остались в том же состоянии, что и были, когда их забрали из Пустоши. Руки слегка задрожали от предвкушения.       Она уже не первый день крутилась вокруг льда, как лисица возле сала, но пока что не решалась начать с ним работать, только обновляла консервирующее заклинание. Нужно было понять, как правильно его растопить, чтобы не уничтожить, есть ли в нём то же самое вещество, что есть в дивах, да и вообще, его надо измерить, покрутить и пощупать! Возможно, и на язык попробовать. Полина уже смирилась, что эта партия разойдётся не на её опыты, а на стандартное исследование, но проверить её гипотезу можно и мимоходом.       Придвинув к себе дневник, она начала описывать его видимые физические свойства. Измерила и записала температуру комнаты, влажность, давление — стандартный набор учёного. Достав измеритель магического поля, похожий на тот, что используют колдуны, когда замеряют силу дива, щелкнула им, поднеся к контейнеру. Сила у льда была, но довольно слабая, сопоставимая с дивами третьего уровня, может и меньше. Она повернула коробку на просвет. Лёд был совершенно прозрачным, с холодным отблеском, но в нём не наблюдалось никаких вкраплений или мутности — совершенная чистота, как хрусталь.       Тщательно всё задокументировав, Полина решилась попробовать поиграться с одним кусочком. Взяв щипцы, она  приоткрыла крышку и быстро достав небольшой осколок положила его на чашку Петри. На воздухе, без постоянной подпитки магией, лёд должен начать быстро распадаться, если он похож на дивов. По-хорошему, нужно было оставить кусочек и проверить это, но не хотелось потратить зря ценный материал, поэтому Полина тихонько шептала заклинание, держа ладонь над чашкой и окутывала кусочек своей силой. Если, опять же, судить по дивам, то этого должно хватать на несколько минут.       Она провела несколько стандартных физических измерений, быстро записывая результаты, а потом сняла перчатку и повинуясь некоему исследовательскому порыву на секунду прижала подушечку пальца к нему. Холод был резким, чувствительным, но не обжигающим. Под кожей тут же заныло, и Полина отдёрнула руку, тихо выругавшись, но глаза её загорелись. Она снова склонилась над дневником, записывая субъективные ощущения. Глаза зацепились за колдовской прибор и Полина нахмурилась.       Стрелки прибора явно немного поменяли свой наклон. Она снова повернулась ко льду и приложила к нему палец, в надежде, что наука того стоит и она его не лишится. Минутная стрелка ожила и прямо у неё на глазах, колыхаясь, стала медленно двигаться по циферблату. Душу заполнило ликование. Вот и первое научное подтверждение! Да, все знали, что лёд лишает дива сил, но теперь-то это задокументировано! Она еще несколько раз поигралась с прикосновением ко льду, закрепив результат и убедившись, что он воспроизводимый и повторяемый. А ещё, она отметила, что эта адская субстанция вполне ощутимо вытягивает энергию, после нескольких минут её небольших экспериментов, она уже заметно устала.       Тем не менее, она была довольна результатом и собой. На сегодня, можно считать миссию выполненной.       Полина взяла контейнер и развернулась к холодильнику, чтобы убрать его, как ноги резко перестали её слушаться. Сознание поглотил туман и она почувствовала, словно бы её затянуло в водоворот мутной воды. Она плавала в нём, пытаясь собрать расползающиеся мысли и ощущения, но никак не могла сфокусироваться. Тело стало чужим — тяжёлым, неподатливым, словно его выключили от сознания. Полина стояла, застыв на полшага и не могла ни сдвинуться, ни позвать на помощь, ни даже удивиться происходящему. Только туман — густой, вязкий — медленно заполнял всё внутри, стирая границы между мыслями и физическими ощущениями. Время перестало иметь форму. Не было секунд — только это мутное, колышущееся ничто, в котором она барахталась, как в холодной воде, пытаясь ухватиться хоть за что-то знакомое. Мысли расползались, рвались, не желая складываться в слова.       Кататония отпустила так же внезапно, как и накрыла.       Полина резко вдохнула, словно вынырнула после долгой задержки дыхания. Ноги подкосились, она пошатнулась и едва удержалась на ногах, вцепившись в спинку стула.       Взгляд сначала упал на руку, в которой не чувствовалось больше лишнего веса, а потом медленно опустился вниз. Из горла вырвался тихий стон, скорее похожий на скуление.       — Пиздец… — только и смогла она выдавить непослушными губами.       С выпавшего из непослушных рук контейнера слетела крышка и стабилизирующее заклинание распалось, лишив лёд необходимой магической поддержки. Она не знала, на сколько отключилась, но этого оказалось достаточно, чтобы голубоватые кристаллы уже потемнели и начали испаряться.       Полина медленно опустилась на корточки. Руки дрожали, когда она коснулась пола — не в попытке что-то исправить, а скорее в беспомощном жесте отчаяния.       В горле сжалось. Слёзы замутнили зрение.       Ну какая же она дура! Понадеялась на свою тупую больную голову, посчитав, что она уже в порядке!       Она села на пол, уперевшись затылком в дверцу холодильника и с силой стукнулась головой. Слёзы стекали по щекам в бессильной злобе на себя, на Иллариона, на государство и вообще на всю жизнь и её несчастную судьбу. Когда теперь ещё ей предоставится возможность прикоснуться к нему? А провести свои исследования? Старания стольких людей и дивов на смарку!       Полина шмыгнула носом и машинально утёрла его рукавом. Жалость к себе, уже было развернувшая знамя, нехотя отступала и здравый рассудок возвращался. Что теперь, сидеть и ныть? Смысла ноль — она уже обосралась. Скорее всего, её игры в «пойми лёд из Пустоши» вытянули их неё слишком много сил и это спровоцировало приступ. К тому же, она прилично потратилась на поддержание заклинания.       Ччёёёррт.       Она уткнула голову в колени и тяжело вздохнула.       Как она могла забыть, ей нужно было ещё и наложить заклинание на старые пробирки с Владимиром. Ну что за день, а.       Не вставая с пола, она развернулась к холодильнику и потянула на себя дверцу. Холодный воздух лениво выдохнул ей в лицо. Полина упёрлась лбом в верхнюю раму и наощупь достала штатив с пробирками. Вставать она больше не будет сегодня, ещё одной потери её психика не переживёт. Поставив штатив на пол, она откупорила пробирки и выставила над ними руку, распространяя магическое синие.       Когда всё закончилось, усталость уже была не просто ощутимой, она была совершенно явственной. Голова немного кружилась от напряжения и Полина медленно, по одной закупоривала склянки, всё так же склонившись над ними, уперевшись лбом в холодильник. На верхней губе почувствовалась лёгкая щекотка и густая тёмная капля упала прямиком у одну из колбочек, красной медузой растекаясь в прозрачной жидкости.       Она поднесла руку к лицу и вытерла под носом, тупо уставившись на кровавый развод.       — Пиздец, — уже совершенно уверенно декларировала девушка.       А всё так многообещающе начиналось.       Она закрыла остальные пробирки и убрала их в холодильник, а испорченную поставила в подставку на столе, чтобы позже, когда состав испарится, отправить её в стерилизатор.       У маленькой металлической раковины в углу она простояла добрых несколько минут, промывая нос, пока кровь наконец не соизволила остановиться. Холодная вода стекала по пальцам, капала в эмалированное нутро, а Полина методично дышала, считая вдохи и пытаясь снова не расплакаться. Небольшая, казалось бы, попытка поработать обошлась ей щедро: полная потеря сил, скачок давления, уничтоженные ценные материалы и издевательской вишенкой на этом торте из гуано был её результат — блестящее подтверждение того, что и так было прекрасно известно.       Просто вау.       Тянет не меньше, чем на Нобелевку. Интересно, существует ли её антипод — награда за особенно тупые обсёры?       Голова-предательница уже тоже наливалась свинцовой тяжестью и пульсирующей болью. Ну, Илларион, попадись он ей ещё раз, она ему яйца выкрутит, за то, что он с ней сделал.       Полина устало выдохнула и подошла к столу, массируя виски. Закрыла блокнот, убрала колдовской прибор и другие инструменты, что использовала для своих измерений.       Кинула взгляд на испорченную пробирку.       Что за…       Глаза расширились, а усталость будто смело рукой.       Этого просто не может быть.

***

      В коридоре, вдалеке раздался гул отдаленных шагов и тихий свист какой-то мелодии.       Див моментально вскочил и занял место на коленях посередине своей каменной комнаты. Он чувствовал, что хозяин в хорошем настроении, звуки из-за двери это тоже подтверждали и плечи его слегка расслабились.       Раздалось привычное лязгание замков и засовов, и в комнату зашел хозяин. Он продолжал насвистывать мелодию, его фигура была расслаблена, руки в карманах брюк. От него пахло другим человеком и особым запахом, который бывает у него, когда они совокупляются. Див склонил голову ниже, отросшие грязные волосы упали вперёд, закрывая собой лицо.       — Вставай, чёрт, — довольным голосом позвал хозяин, — ты нужен мне наверху.       Див быстро вскочил и не смея поднять головы поспешно поплёлся за хозяином. Когда они поднялись в дом, хозяин, минуя коридор и комнаты, сразу же прошел к телефону и повернулся к чёрту.       — Перекидывайся в этого ханурика из Академии, — приказал он.       Див повиновался и его тёмные прямые волосы стали укорачиваться, завиваясь в крупные кольца, тело из худого становилось более крупным, черты лица незаметно глазу изменились, принимая новые формы.       — Звоним нашей любимице, — посмотрев на дива сказал колдун. — Птичка напела, что эти кретины из инквизиции её отпустили, вот и проверим, так ли это. Если начнёт спрашивать, зачем позвонил, наплети про то, что хочешь договориться о встрече, вы всё равно собирались вместе поработать, это не ложь. Всё понял?       Див согласно кивнул.       Хозяин быстро набрал на диске номер и протянул ему трубку. Гудки протяжными сигналами врезались в ухо. Никто не отвечал.       — Хм, — мужчина нажал на рычаг и, открыв телефонную книгу начал быстро листать страницы.       Из трубки продолжал раздаваться непрерывный гудок, раздражающий своим неприятным свистом.       Найдя нужный номер, колдун снова покрутил диск. В трубке щёлкнуло и снова пошли длинные гудки. Он считал их про себя, просто чтобы усмирить страх, который всегда сопровождал его, когда хозяин был рядом. Один, второй, третий, четвёртый…       На том конце никто не отвечал и див слегка сжался, не зная, хорошо это или плохо и как хозяин на это отреагирует.       — Кажется, никого…       — Алло! — прервал его взволнованный голос, несомненно принадлежащий этой женщине.       Внутри у дива что-то ухнуло, воздух на мгновение пропал из лёгких. Это точно разозлит его колдуна.       — Д.. да, алло, — спохватился див.       Колдун тот же приник к телефонной трубке рядом с ухом чёрта.       — Кто это? Андрей?       — Да, Полина, это я, — интонация полностью соответствовала человеку, которого он поглотил, несмотря на обуявший его страх. Уж что-что, а роли людей он умел играть отлично. — А ты что, дома? Я слышал, святоши до тебя дотянулись.       — Пошли они в задницу, — фыркнула девушка. — Они устроили мне целый ворох проблем, но пока что я дома. Я звонила тебе, ты не отвечал, где ты был? У меня новости просто отрыв бошки, нам срочно нужно встретиться!       — А.. ммм… я был не в городе, — див быстро придумал оправдание своему отсутствию в квартире настоящего Андрея, куда наверняка и звонила Полина. — Какие у тебя новости? Я для этого и звоню, чтобы договориться о встрече.       Див чувствовал в эмоциональном фоне хозяина, что тот сперва разозлился, но теперь ему стало любопытно. Нужно, чтобы женщина рассказала сейчас о своих событиях и хозяин смог использовать их в своих интересах.       — Мне нужно кое-что тебе показать — тихо прошелестела в трубку девушка. — Мне кажется, что я поняла.       — Что поняла? — недоуменно спросил див.       — Про мой проект, — нетерпеливо объяснила она. — Кажется, я поняла, как решить эту задачу.       Колдун замер. Кажется, даже его дыхание перестало щекотать щёку дива. Он почувствовал, как по связи прокатилось сильнейшее нервное возбуждение.       — Хорошо, я приеду… — див вопросительно взглянул на хозяина, не глядя ему в глаза. Тот едва размыкая губы тихо прошептал. — Послезавтра, я приеду послезавтра. Подходит?       — Да, мне еще нужно перепроверить, я пока не уверена, — затараторила Полина. — Но я тебя жду, это просто фантастика!       — Договорились, тогда до встречи, — попрощался див и положил трубку.       Наступила тишина. Хозяин, над чем-то задумавшись, потирал подбородок и не смотрел на своего слугу. Див же, молчал потому что ему слова не давали.             Наконец, губы хозяина изогнулись в довольную, предвкушающую улыбку.       — Это меняет совершенно всё, — произнёс он, глядя на дива. — Иди к себе, у нас много работы и мало времени.       Див послушно посеменил в свой подвал, сразу вернув себе исходную внешность. На поддержание личины уходило много сил, а еды хозяин давно не давал.

***

      Глаза слезились от усталости и Илларион потёр их костяшками пальцев. За окном темнела ночь, сон наваливался каменной глыбой, но нужно было дописать его пламенную речь, с которой он, как римский прокуратор, планирует выступить на суде, что состоится через два дня.       Он пытался ходатайствовать о более скором сроке, но ему отказали и монах видел в этом руку Булгакова или может быть даже Софьи. Обычно, его прошения удовлетворялись, однако в самый необходимый момент машина церковного правосудия напоролась на камень политических игрищ. Ну ничего. Святой Михаил, его заступник, с божьей помощью поможет ему дойти до конца. Нельзя разрешать греху бродить по русской земле, нужно корчевать его, как сорную траву, не покладая рук.       Монах повернул голову в сторону полки с иконами, у которых были зажжены три церковные свечи.       — Богородице Дево, радуйся, благодатная Мария, — начал шептать он, прикрыв глаза. — Гос­подь с То­бою, Благословенна Ты в же­нах и бла­го­сло­вен Плод чрева Тво­его, яко Спаса родила еси душ наших. Аминь.       Он перекрестился и открыл глаза. Щеки коснулся лёгкий ветерок, словно бы в его кабинет ворвался сквозняк. Ровные огоньки свечей дрогнули и пламя на короткий миг затанцевало, быстро возвращаясь к ровному горению.       Илларион снова повернулся к бумагам и резко вздрогнул. Сердце подскочило к горлу, едва не выпрыгнув из груди, а изо рта вырвался предательский тихий вскрик.       Напротив него за столом сидел чёрт. Такой же невозмутимый и безупречный, как и всегда.       Священник сглотнул и взял себя в руки.       — У тебя, кажется, совсем пропало чувство меры, чёрт, — процедил он сквозь зубы.       Гость напротив даже не шевельнулся. Он сидел расслабленно, словно его не волновали никакие правила приличия этого мира и то, что он всё-таки говорит с колдуном. Его холодные глаза смотрели прямо в потемневшие радужки священника и не выказывали никакого почтения.       — Мера — роскошь для тех, у кого есть время, — ровно ответил он. — У нас его нет.       Илларион прищурился.       — Пришел угрожать? Сожрешь меня? — он усмехнулся. — Твоей бесстыднице это не поможет, не я, так мои братья доведут дело до конца.       — Я не собираюсь угрожать, я хочу поговорить.       Илларион откинулся на спинку стула и сложил руки на животе.       — Ну, говори, чёрт.       Отказывать смысла не было. Звать их монастырского дива —  тоже, только рисковать лишними жертвами. По силе дивы почти равны, но у дива из Управления явно побольше боевого опыта. Любая попытка эскалации закончится плохо — и, скорее всего, не только для них двоих.       — Сколько вы в сане? Лет десять-пятнадцать?       — Достаточно, чтобы не отчитываться перед адской канцелярией, — холодно ответил Илларион.       — Я спрашиваю вас, как служащий полицейского Управления, в ваших интересах ответить.       — Какой ты, нахер, служащий, отродье? — рассмеялся священник. — Ты пёс, пристёгнутый к человеку на поводок, если хочешь задавать вопросы, приведи своего хозяина.             Владимир никак не отреагировал на этот выпад.       — Как пожелаете, — только ответил он и достав из внутреннего кармана пиджака какие-то бумаги, кинул их перед Илларионом.       Он мельком окинул их взглядом. В горле пересохло.       — Я могу и не задавать никаких вопросов, потому что я и так про вас уже знаю абсолютно всё, — спокойно сказал див. — Я лишь надеялся на цивилизованную беседу, но раз вы не настроены, то говорить буду я.       Див откинулся на стуле, подражая позе священника.       — Вы постриглись в монахи двеннадцать лет назад, вскоре после ухода из преподавания в Академии. Полина говорила мне об этом…       — Что эта ведьма наплела обо мне, — перебил его хмурый монах.       — Ничего. Она считала, что это было связано с вашими излишне радикальными взглядами, но она была не права. Ваше досье никак не желало поступать из церковных архивов, сколько бы мой колдун его не запрашивал и мне пришлось обратиться к вашему личному делу до пострига в монахи. И насколько же чудны были мои открытия, надо сказать, я даже немного разочарован в Светлове.       Илларион скрипнул зубами. Лицо его налилось краской.       — Я не понимаю, к чему ты клонишь, — сказал священник.       — К тому, что хоть то дело и не плохо подчистили, но в архиве Московского Управления сохранились показания нескольких юношей, которые якобы проходили свидетелями растления несовершеннолетних в разные годы одним из преподавателей Академии, — див упёрся локтем в подлокотник стула и положил подбородок на ладонь. — Есть идеи, кто это мог быть?        — Это абсурд, при чем тут я?       На лбу у Иллариона вздулись вены. Он шумно дышал, но всё ещё пытался держать себя в руках.       — Я разыскал тех мужчин, что подверглись твоим греховным ухаживаниям в юном возрасте, — див смотрел в упор на монаха. — Их опросили и правда всплыла наружу. Ты годами насиловал мальчиков, а когда это вскрылось, Академия замяла дело, чтобы не выносить этот скандал в публичное поле. Тебя тихонько вышвырнули, а им выплатили отступные.       — Я не насиловал их, я любил их! — не выдержав, вскрикнул монах, подскакивая из-за стола. — И они не были детьми, они уже были в возрасте согласия!       Див примирительно кивнул головой.       — Вот вы и сделали чистосердечное признание, — ровно сказал он. — Да, они были в возрасте согласия, но всё ещё не совершеннолетние и к тому же, они мужчины. Вы знаете отношение нашего государства к однополым союзам.       Монах рухнул на стул и запустил руку в волосы.       — Как ты их склонял их к близости? Был мудрым наставником? Заставлял спать с тобой за отметки на экзаменах? Или пользовался гормональным пылом молодого организма, чтобы втянуть его в зависимость от сладострастия с опытным прелюбодеем?       — Я… — монах сглотнул. — Я никого не принуждал. Я только показывал им, что такое любовь и они потом сами приходили. Искали… понимания.       — Ты всегда стыдился своего влечения, не так ли? — спокойно продолжал див. — Поэтому ушел в монахи, поэтому так истово молишься. Надеешься, что сможешь победить свои греховные желания.       — Это ничего не значит, — прошипел Илларион вставая. — Это было давным давно, никто из них не стал подавать на меня в суд, потому что это было по обоюдному желанию! Ты не смеешь винить меня в том, в чём не обвиняет закон!       — Закон, как раз таки, обвиняет, — спокойно ответил див. — Согласно уголовному кодексу Империи, у статей по совращению несовершеннолетних нет срока давности и нет обязательства, что жертвы должны обратиться в полицию. Ну, и мужеложество тоже карается законом, хоть и менее строго.       Монах нависал над дивом и сверлил ненавидящим взглядом.       — К тому же, — продолжал див, — полагаю, что за эти двенадцать лет найдётся ещё пара случаев, когда ты не смог усмирить плоть, не так ли? В обителях много молодых, привлекательных послушников и монахов.       Илларион молчал. И молчание выдавало, что див прав.       — Мне плевать на то, что твой бог решил пошутить над тобой и подарить содомитское влечение. Мне даже плевать, что ты спал с не совсем взрослыми юношами, — див склонил голову. — Я не буду копаться в этим дерьме, если ты оставишь в покое Полину и отдашь мне компрометирующие её документы.       — Решил меня шантажировать? — прохрипел Илларион. — Да я хер клал на то, что ты мне тут выложил, — он презрительно махнул в сторону бумаг. — Пускай меня посадят, но и она пойдёт вместе со мной. Это уже дело принципа, только чтоб тебя, дьявола, позлить.       — Я ожидал, что ты можешь так ответить, — кивнул Владимир. Он достал ещё пару листов из кармана. — Это уже касается применения того же вещества, что ты использовал на Полине. Оно, как ты помнишь, тоже запрещено, это накинет тебе лет на каторге, даже не сомневайся. Я изучил дела всех людей, что ты отправил под суд и в особенности тех, кто в последствии был сослан в скиты или на каторгу. Оказалось, что двое из них каким-то невообразимым образом из здоровых молодых людей превратились в умалишенных, трое прибыли в монастырь с серьёзными травмами, а остальные, кто признавался быстро, просто лишились своих карьер. Согласен, пять человек не солидно за столько-то лет, но и ты не Торквемада.       — Как ты это узнал? — монах ошарашено смотрел на дива.       — Я могу быть очень эффективным, — прохладно ответил он. — И ведь дело не только в тебе, Илларион. Все следователи из твоей обители допрашивали Полину и знали, что ты используешь на людях запрещенные препараты, пытки и психологическое давление. Они все замазаны и все пойдут вместе с тобой.       Илларион медленно осел на стул.       Владимир продолжал:       — Но даже это не важно. Представь, как затрясется трон под Православной Церковью, когда вся страна узнает о том, что её наводнили извращенцы, средневековые палачи и к тому же мужеложцы, м? Что самый главный орган борьбы за человеческие святые души и его самый ярый, самый громкий адепт — прогнили насквозь, утонули в собственных грехах и даже не раскаиваются в них?       Слова дива врезались в сознание, как тупое лезвие и проворачивались в нём с ослепляющей вспышкой. Руки, лежащие на столе, дрожали — мелко, противно, как у старика, потерявшего контроль над телом. Он сжал пальцы, но это не помогло.       Люди — тупое стадо, они быстро принимают на веру всё, что бы им не сказали в газетах или телевизоре. Смакуют каждую грязную деталь, как собака косточку и чем грязнее сенсация, тем охотнее они её облизывают. Толпа не посмотрит на годы служения, на горячие проповеди, но то, как он и такие же как он отдали жизнь в попытке спасти их от тлетворного влияния дьявольских убеждений. Сейчас, во время борьбы за власть — худшее, что можно сделать для матери-церкви — это раскрыть её тайны.       — Ты… — он поднял на Владимира мутный взгляд, полный злобы. — Ты не сделаешь этого. Не посмеешь.       — Не понимаю, с чего ты это взял, — спокойно проговорил див. — Для меня со всех сторон одни выгоды. Нарушители закона будут наказаны, из политической игры будет выбит один из влиятельнейших игроков и Софья Андреевна быстрее укрепит власть, а это в свою очередь всё равно приведёт к тому, что я вытащу Полину оттуда, куда ты её хочешь отправить. Только она будет ещё и мученицей — жертвой церковных репрессий, обезумевших от власти и вседозволенности фанатиков. Даже не сомневаюсь, что она со своей не любовью к вашей братии будет использовать всё своё обаяние, чтобы душить остатки вашего влияния. Твой маленький карательный комитет попросту исчезнет.       Див чуть наклонился вперёд и сложил локти на колени.       — Поэтому, вот моя тебе сделка, — продолжал он. — Ты отпускаешь её сейчас и уходишь под суд один, или… — он пожал плечами, — или вместе с тобой в задницу идет твоя обитель, братия и вся православная Церковь. А все те, кого ты незаконно осудил возвращаются в свободную жизнь.       Илларион прикрыл глаза. Кровь отлила от его лица и он стал бледен, как бумага.       Вот он — момент, когда заступник отвернулся от него. Он прислушивался к своим ощущениям, ждал знака, намёка на то, что бог всё ещё с ним, но натыкался лишь на равнодушную пустоту внутри. Дьявол сидел перед ним и предлагал ему сделку и он не мог отказать ему. Если бы это касалось только его, он бы с радостью послал чёрта в задницу Сатаны, но демон был прав — слишком многие пострадают. Никто не посмотрит, что он поступал во благо все эти годы, что некоторые жестокие меры были необходимы. Толпа радостно поднимет их на вилы, а власть имущие быстро воспользуются поводом, чтобы ослабить позиции сильного игрока.       Плечи священника поникли, вся фигура как-то резко осела. Владимир понял, что он принял решение.       — Признание, — тихим, но властным голосом голосом произнес он и протянул руку.       Илларион нехотя, как в тумане, потянулся к одной из папок на столе и вытащил оттуда несколько страниц. Владимир быстро пробежал глазами по тексту и подняв на разбитого священника взгляд добавил:       — Отчет из лаборатории. Тот, что связан с исследованием.       Монах достал ещё несколько листов и бросил их перед дивом.       — С вами приятно иметь дело, — губы дива слегка дрогнули в довольной ухмылке.       Он встал со стула, пряча за пазуху бумаги и обычным, человеческим шагом направился к двери. Как только рука легла на ручку, голос Иллариона, хрипловатый, подавленный остановил его:       — Почему ты это делаешь, чёрт?       Владимир замер. Ему и в голову этот вопрос не приходил, он просто делал, как считал правильным. Правильным для него было защитить Полину от любой боли, что этот мир мог ей принести. А почему..?       — А почему ты делаешь то, что делаешь? — спросил он в ответ. — Почему ты идёшь против закона, прикрываясь верой?       — Я всё делал правильно, — упорно возразил Илларион. — Я любил бога, я любил церковь и действовал во имя Его!       Владимир посмотрел ему прямо в глаза.       — «Любовь долготерпит, милосердствует; любовь не завидует, не превозносится, не гордится. Она не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла…». Я читал ваши богословские книги и не нашел там слов о том, что бог требует из любви к себе преступать против ближнего. Ты отказался и от своей любви, и от милосердия, а значит отказался от своего бога.       — Тебе ли учить меня любви и вере, — сквозь зубы прошипел монах. — Ты ни черта в этим не смыслишь.       — Пусть так, — див равнодушно пожал плечами. — Только я тоже не мыслю зла. Пускай и только для одного конкретного человека.       Владимир дёрнул дверь и растворился в ночной тишине монашей обители.