Глава 9. Азбука Морзе.

Ты бьёшь мне светом — я ловлю ответ,

Дремлет в паузах твой скрытый секрет.

Каждый миг — как точка, каждый вздох — черта,

Я складываю шифр, чтобы понять тебя.

Ты рядом, но в словах — чужой маршрут,

Я считываю знаки, ищу твой путь.

Разгадаю коды, точка за точкой — нет бед,

Лишь скажи одним знаком: откройся в ответ.

***

      За домом Байерсов стоял покосившийся старый сарай — тот самый, в который я, честно говоря, никогда бы не заглянула по собственной воле. Деревянные стены местами прогнили, пахло сыростью, старыми красками и чем-то подобным ржавому металлу. Внутри было нагромождение мусора: инструменты, коробки, сломанные стулья, банки с болтами, газеты, облезлый хлам, который, казалось, пережил здесь всё.       Мы вытащили всё наружу. Сарай опустел, стал похож на маленькую коробку, в которой эхом отдавался каждый шаг. Мы должны были закрыть стены и потолок тканью — толстым, чёрным, плотным материалом, который Нэнси нашла в гараже. Чтоб Истязатель разума не понял, где именно мы. Чтоб Уилл — точнее, то, что внутри него — не смог увидеть.       Я в доме нашла скобы для степлера — целую коробочку. Шла обратно к сараю и уже собиралась войти, когда услышала голоса.       Внутри говорили Стив и Нэнси. Я замерла у двери. Не специально. Но ноги сами не двигались. — То, как ты помог детям… — голос Нэнси был мягкий, почти тёплый. — Это было очень круто.       Я слышала её улыбку, хоть и не видела самого лица.        Стив ответил почти раздражённо: — Да, они… те ещё занозы.       Я фыркнула про себя. Спасибо, Харрингтон. Очень мило. Нэнси тихо хмыкнула. — Поверь, я знаю.       Пауза. Стив выдохнул. — Но я не один с ними возился. Чарли… она тоже неплохо справилась.       Вот так. Словно это что-то удивительное — что я нормально справляюсь с собственными друзьями.       Я закатила глаза, но внутри всё равно что-то кольнуло: странно, но чуть-чуть приятно. Непризнанная, но всё же похвала. Тишина затянулась. И я поняла, что если сейчас не зайду, то начну фантазировать лишнее. А мне это не надо. Я толкнула дверь. Внутри было темно и тесно. Нэнси стояла у стены, раскатывая ткань. Стив — на стремянке, над головой, тянулся к потолку. — Нашла, — сказала я и протянула ему коробку со скобами.       Он наклонился, чтобы взять, и наши пальцы случайно коснулись. Случайно. Но тепло от них прожгло кожу, будто я дотронулась не до его руки, а до оголённого провода. Мелькнула искра — маленькая, дурацкая — но я её почувствовала.       Нэнси это заметила. Её взгляд был коротким, но ёмким. Я отдёрнула руку слишком резко. Стив тоже. — А, ну… да… э… спасибо, — пробормотал он, делая вид, что вовсе не уронил одну скобу от испуга. — Хм. Ладно. Я пойду посмотрю, как там они… — сказала я, стараясь не выглядеть так, будто бегу.       Хотя я бежала. На улице Лукас и Дастин стояли перед перевёрнутым мусорным баком, вытаскивая газеты, картон, папки и прочую ерунду, в основном пахнущую подозрительно плохо.       Я подошла к ним, обняв себя руками — на улице становилось холоднее. — Вы простите меня за Дарта. — выдохнул Дастин сразу, даже не поднимая головы.       Мы с Лукасом переглянулись. Дастин продолжил: — Я… наверное… считал его своим другом. И я был неправ.       Он поднял взгляд — виноватый, детский и упрямый одновременно. — Я нарушил свод правил. Поэтому если ты хочешь, чтобы твоя девушка заняла моё место, — сказал он Лукасу, — я пойму. Я моргнула. Странно, резко, будто кто-то резанул воздух. — Она не моя девушка, — отрезал Лукас, резко, будто его обидели. — Вы держались за руки, Лукас, — напомнил Дастин. — Она просто испугалась! — вспыхнул Лукас.       Я скрестила руки на груди. — Не думаю, — тихо сказала я.       Оба повернулись ко мне. — Может, и испугалась, — буркнул Дастин, снова опуская глаза. — Но я всё равно почувствовал.       Лукас нахмурился. — Почувствовал что?       Дастин встал, прижал к груди пачку старых газет и важно произнёс: — Любовную искру.        И ушёл, как будто сказал что-то глубокое и мудрое, оставив нас вдвоём в воздухе, который теперь стал слишком тяжёлым. Я выдохнула. Лукас тоже.       Мы посмотрели друг другу в глаза — неловко, честно, по-дружески, но с чем-то ещё. Я знала, что разговор будет неловким, но нельзя было оставлять его в таком состоянии. — Лукас… — начала я тихо, чтобы не напугать, — всё нормально. Расслабься.       Он поднял на меня взгляд, и я увидела, как внутри него всё ещё борются нерешительность и желание быть честным. — Чарли… — сказал он, голос тихий и чуть заикающийся, — я… я не знаю, как сказать… Макс.       Я кивнула, мягко, поддерживающе, чтобы он понимал, что я слушаю. — Просто скажи, что на уме, — мягко предложила я. — Я тебя понимаю.       Он вздохнул, словно собрался с силами. — Мне… просто трудно, — начал он, — она… я не знаю, как с ней вести себя. Я хочу быть рядом, помогать, но иногда кажется, что всё, что я говорю, неправильно.       Я слегка улыбнулась, мысленно думая: ну конечно, типичный Лукас. Когда ситуация накалённая, то он говорит бездумно, а когда всплывает чувствительная тема — молчит как рыба. — Лукас, — сказала я тихо, — не нужно изобретать сложные слова. Макс ценит, что ты рядом. Это уже многое значит.       Он чуть приподнял голову, глаза блестят от напряжения, и наконец, медленно, тихо: — А если я сделаю что-то не так? Если она подумает, что я… глупо себя веду?       Я усмехнулась про себя, внутренне понимая его мучения: да он просто парень, который впервые реально волнуется из-за кого-то. — Лукас, — сказала я, мягко похлопав его по плечу, — она знает, что ты рядом. Всё остальное — детали. Просто будь собой.       Он на секунду замер, а потом кивнул, будто это было самое сложное, что ему пришлось сделать сегодня. — Спасибо, Чарли, — сказал он тихо. — Просто… иногда кажется, что я всё ломаю. — Нет, — улыбнулась я, — всё нормально. Просто нужно доверять себе. Макс чувствует это.       Он снова опустил глаза на коробки, аккуратно их переставляя, но теперь с каким-то внутренним облегчением. Я заметила, как он чуть расслабился, и это заставило меня улыбнуться ещё шире. — Знаешь, — тихо сказала я, — никто не ожидает, что ты будешь идеален. Важно, что ты стараешься.       Он кивнул, и я заметила лёгкую улыбку на его лице. — Ладно, — сказал он наконец, — тогда я просто буду делать, что могу.        Я кивнула, улыбаясь: — Это уже достаточно, Лукас. Доверяй себе.        Мы молча продолжили перебирать мусор, но атмосфера уже не была напряжённой. На секунду мы просто переглянулись, и в этом молчании было столько понимания и доверия, что мне самой стало тепло. — Знаешь, — тихо сказала я после паузы, — иногда проще всего просто быть рядом. Всё остальное — придёт само.       Лукас кивнул, и я поняла, что он наконец немного успокоился. Его плечи расправились, движения стали увереннее. Мы продолжили работу, но теперь уже с лёгкой улыбкой и спокойствием, которое приходит, когда ты просто поддерживаешь друга, не требуя от него невозможного.

***

      Мы работали в сарае, как на фронте: стены, потолок, пол — всё облеплено газетами, картоном и бумагой. Воняло клеем и пылью, в воздухе стоял этот резкий запах — смесь старых бумаг и нашего страха. Нам нужно было сделать место, которое хоть как-то предложит защиту, укрытие от того, что выходит из дыр и ходит по туннелям. Всё выглядело кустарно и одновременно решительно — словно мы сами склеили себе надежду.        В центре поставили стул. Джонатан нёс Уилла как дитя, осторожно, на руках, и усадил его на стул. Верёвки натянулись вокруг его запястий и туловища — держали крепко, чтобы он не мог вырваться сам, если вдруг проснётся в бешенстве. Перед ним поставили ещё один стул — словно для кого-то, кто будет сидеть напротив и говорить. Над головой Уилла свисали лампы: чистый направленный свет, который пал прямо на его лицо, делая его похожим на экспонат в витрине. Я стояла поодаль и смотрела — до сих пор не могла привыкнуть к тому, что «он» тут, в таком виде.       Отец поднёс к его носу вату с нашатырём. Я почувствовала, как у меня похолодело в животе. Джонатан слегка отступил, Джойс встала рядом, и всё замерло на этой секунде между дыханиями.        Уилл вздрогнул, глаза резко открылись — и в них было что-то чужое: паника и отчаянная безумность, которая рвала его изнутри. Он заглянул по сторонам, пытался вырваться, губы шевелились. — Что это? Где я? Что это? Почему я связан? — кричал он, голос ломался, но в нём была уверенность, которая ему никогда не принадлежала.        Джойс опустилась на корточки перед ним, пыталась говорить тихо, по-матерински. — Уилл, нам нужно с тобой поговорить. Мы не причиним тебе боль.       Он снова зашипел вопросом, почти шёпотом, и в нём была паника, которой я боялась. Хоппер вынул из пакета листок с рисунком — огромная тёмная фигура, щупальца, что-то, что не должно было существовать. Он поднёс рисунок к лицу Уилла и спросил ровно, как хирург: — Узнаёшь? Знаешь, что это?       Уилл отрицательно качнул головой, но его тело продолжало дрожать. Всё это выглядело как искры: то страх, то какой-то инстинкт, и я не могла определить, где заканчивается ребёнок и начинается нечто иное. — Послушай, — мягко сказала Джойс, — мы хотим помочь тебе, но для этого нужно понять, как убить его.       Тут он вырвался — не крик, а рык, голос не его, чужой и уверенный, словно кто-то говорил сквозь него: — ПОЧЕМУ МЕНЯ СВЯЗАЛИ?! ПОЧЕМУ МЕНЯ СВЯЗАЛИ?!       Лампы вспыхнули, погасли; его руки дернулись, верёвки натянулись. Я почувствовала, как собственные ладони вспотели. Казалось, что воздух сам по себе стал плотнее. — Пустите! Развяжите меня! Пустите! — он кричал и снова кричал, и этот хрип засел в моих ушах.       А потом — как будто кто-то выключил магнитофон — он замолчал. Лампы перестали мигать. Тишина давила настолько, что я слышала, как где-то в углу падает мелкая соринка.       Джойс села на стул напротив и тихо начала говорить. Её голос — тёплый, ровный, полный той доброй отчаянной уверенности, что была у матери, у той, кто может связать разбросанные кусочки мира обратно. — Помнишь 22 марта? — сказала она. — Это твой день рождения. Твой день. На восемь лет я подарила тебе огромную коробку карандашей. В ней было сто двадцать цветов. Все твои друзья дарили фигурки из «Звёздных войн», а ты мечтал рисовать. Ты нарисовал большой космический корабль — не как в фильме, он был твой, радужный… Я повесила этот рисунок в магазине. Я таскала его на работу и показывала покупателям: «смотрите, это мой сын нарисовал». Ты смущался, а я гордилась. Я так гордилась тобой.        Голос Джойс дрожал в конце, и я видела, как в её глазах отражается что-то большее, чем просто воспоминание: это была боль той женщины, у которой отобрали сына — не физически, но каким-то другим образом. Представить, каково это: любить и вдруг обнаружить, что в том, кого ты лелеешь, поселилось нечто чужое — было невозможно. Меня передёрнуло. Я представила Джойс, стоящую за прилавком, показывающую рисунок, смущённого Уилла, и эту горечь в её голосе — и моё сердце стонало вместе с ней. Как она могла жить с тем, что её сын, её маленькие победы, теперь связаны с чем-то, что ест, что растёт и что не знает жалости? Это было мерзко и страшно.       Джонатан начал рассказывать о том, как они строили замок Байерса по рисунку Уилла: как ломались доски, как не попадали по гвоздям, как дождь попадал в глаза, а они всё равно продолжали, потому что надо было доделать. Его рассказ был простым и тёплым — тот самый быт, который спасает от ужаса. Я слушала и думала о том, как мир умеет жить в таких мелочах — в гвоздях и в смехе, в рисунках, в дожде, который не мешает.        И тут я заметила: под стулом Уилл постукивал рукой по ножке в каком-то ритме. Сначала я не придала значения — потом бумага и ручка у меня были уже в руках. Я записывала каждый удар. Маленькие точки и длинные паузы. Это было странно, но где-то в углу моего разума уже замаячила мысль: Морзе. Я не могла позволить себе промахнуться. Если это действительно попытка связаться — мы не имеем права её не услышать.       Майк заговорил о том, как они встретились в детском саду: про знакомство, про сломанную игрушку и про то, что Уилл приносил липкие пирожки, и они делили их пополам. Эти простые истории смягчали атмосферу, как будто обычная память распахивала щель через ту тьму, что нас окружала.        Потом я решилась. Я подошла ближе и рассказала свою маленькую вещь о нас двоих, потому что думала: если мы начнём говорить о хороших вещах, может быть, он вспомнит — или хотя бы это поможет нам пробиться к нему. — Я шла из школы расстроенная, — начала я и вдруг ощутила, как слова тепло ложатся одно за другим. — Было холодно, серые листья на дороге, и я думала: ну и дерьмовый день. Прошла мимо группы мальчишек, хотела отвернуться, но увидела на рюкзаке значок — «Подземелья и драконы». Это был ты, Уилл. И я подумала: хм, может, это тот, кто понимает. Подошла. Сказала «привет». Так мы и начали дружить. Мы начали играть.        Я тихо рассказывала, и чувствовала, как в моей груди что-то разгорается от тепла — простая связь двух людей, ничего героического, но это то, что делало нас живыми.       Я видела, как выражение лица Уилла меняется: глаза, которые мерцали тревогой, становились мягче, глаза чуть затуманивались грустью, как будто вспоминается то, что было до этого кошмара. Он перестал стучать. Его тяжёлое дыхание замедлилось — и это было как маленькая победа.        Мы вышли из сарая, и я показала бумажку отцу. Его пальцы — большие, грубые от работы — сжали лист и сразу узнали ритм. «Морзе», сказал он тихо. Я почувствовала, как внутри всё сжалось: если это действительно Морзе, то это шанс — настоящая подсказка от Уилла.        Мы побежали в дом. Папа сел за стол, как будто к командному пульту. Я встала за ним, остальные подошли, глаза у всех были напряжены. — Что это? — спросил Лукас, почуяв строгость момента. — Чарли заметила, что Уилл стучит по стулу и, скорее всего, так общается, не словами, — сказал Хоппер. Он начал писать расшифровку, а я по памяти перекладывала те точки и тире в буквы на бумаге.       Стив заглянул через плечо и пробормотал: — Эй, что это?        Мы хором сказали: — Азбука Морзе.       На листе уже начало складываться слово: «тут». Мой пульс подпрыгнул. Папа посмотрел на меня и кивнул: «Он пытается сказать что-то прямо сейчас».       Мы разделили задачи: Джойс, Джонатан и Майк останутся у Уилла и попытаются разговаривать с ним, вытаскивая человеческие воспоминания. А я — с Хоппером, через рацию, буду принимать ритм и переводить его в буквы. Я взяла маркер, лист, и когда Хоппер из сараю отослал стук через рацию, я записывала — точка, тире, пауза — и сразу же называла букву Нэнси, которая записывала на картонке. Это было как старый, неловкий концерт, где каждый играет свою партию, а мелодия вдруг становится понятной.        Мы шли буква за буквой. Это было медленно, мучительно, но — постепенно. И на картоне возникли два слова: «закрыть врата».       Я почувствовала, как у меня во рту пересохло. «Закрыть врата» — не «убить» или «помогите» — именно «закрыть врата». Что, если это предупреждение? Что, если он сам понимает, что происходит, и пытается предупредить нас? Внутри меня сжалось — нет, не от радости, а от того, что масштабы могли быть больше, чем мы думали.       В этот момент зазвонил телефон в доме. Дастин подбежал, снял трубку, дёрнул и поставил на место. Телефон вновь зазвонил. Нэнси, дрожа, выдернула шнур из розетки. Казалось, что всё, что могло звенеть, звенело именно сегодня. — Думаете, он услышал? — спросила Макс. — Это телефон, — равнодушно сказал Стив. — Он может быть где угодно.        И тут раздались рёвы — низкие, протяжные, как будто стая собак, но глотки у них были не совсем собачьи. Демопсы. Это было ужасно и конкретно: они были близко. Дастин выдохнул: — Это плохо.       Джонатан вернулся: он нёс Уилла на руках — тот вновь спал. Джойс шла за ними, а за ней Хоппер с автоматами. Хоппер посмотрел на Джонатана серьёзно: — Умеешь стрелять? — Что? — растерянно спросил тот. — Стрелять. Ты сможешь? — Хоппер не ожидал глупых ответов, он требовал простого «да» или «нет».        Я перебила, потому что не могла смотреть на растерянность людей: — Я умею.       И это прозвучало громко, крепко, как обещание. Отец конечно недовольно закатил глаза, но кинул мне автомат. Я почувствовала его холодный металл в руке и как будто на меня упало новое бремя. Нэнси тоже взяла автомат — одно движение, и мы все наготове.       Стив держал биту с гвоздями: он был готов делать то, что нужно, не задавая вопросов. Все остальные стояли за нашими спинами, как тёмные силуэты, и я понимала: тут важен каждый.       Рёвы усиливались, и вдруг — разбитое стекло: одно из окон разбилось, и через него влетел демопёс. Только он был… мёртв. Тело беспорядочно свалилось на пол, я даже не сразу могла среагировать. — Чёрт возьми, — выдохнул Дастин, и это был просто звук, в котором смешались изумление и облегчение. — Он мёртв? — спросила Макс тихо.        Хоппер пнул его ногой: реакции нет — мёртв. Кто-то, должно быть, убил его раньше, и теперь его тушка просто запрыгнула к нам в дом — как будто бросили предупреждение или подарок с того края.        И тут — щелчок. Замок входной двери провернулся, и все мы одновременно обернулись, направив оружие. Дверь открылась — и в пороге стояла Оди.