Часть 2

Три метлы» гудела от вечернего наплыва посетителей, но их уголок у камина был своим, привычным островком. Здесь пахло совсем иначе — пивом, жареным сыром и дымом от камина. Гарри делал глоток сливочного пива, слушая, как Гермиона с горящими глазами разбирала последний указ Министерства о регулировании использования временных петель, а Рон с набитым ртом пересказывал последнюю драку двух младших Веслей в магазине. Друзья перешли к воспоминаниям о проделках. Рон рассказал, как они с Фредом и Джорджем подшутили над Филчем, накормив его конфетами с эффектом неконтролируемого танца. Гермиона напомнила о том, как они пробрались в Запретный лес. Все смеялись, кружки стучали друг о друга. Затем Джинни, с лукавой улыбкой, наклонилась вперёд. “А помните, как я подслушивала разговоры взрослых? — сказала она, её глаза блестели. — Оказывается, Мародеры были ещё теми шалунами в свои годы. Сириус рассказывал Ремусу — под мантией-невидимкой он подкрался прямо в спальню профессора МакГонагалл! Представьте: молодой Сириус, полный адреналина, крадётся в темноте, а она там, ничего не подозревая. Он хотел просто пошутить, но… ну, вы понимаете, что могло произойти в такой ситуации. Он потом хвастался, что видел больше, чем планировал!” Рон расхохотался, хлопнув по столу. — Сириус — извращенец! МакГонагалл, наверное, взорвалась бы, если б узнала!Гермиона фыркнула: — Этт же вторжение в личное пространство! Но да, Мародеры были неукротимы. Джинни кивнула, добавив: — Подробностей не знаю, но звучало… пикантно. Ей было около за сорок пять. Гарри почувствовал, как мир вокруг него сжимается. Его сердце заколотилось, кровь прилила к лицу. Образ Минервы в спальне — её тело под одеялом, уязвимое, интимное — вспыхнул в его уме с такой силой, что он едва не застонал. Но это была не просто фантазия; это была ревность, жгучая и болезненная. Сириус? Подкрался к ней? Видел её? Гарри представил, как мантия-невидимка соскальзывает, открывая Минерву в ночной сорочке, её седеющие волосы распущены, кожа бледная в лунном свете. Её груди, полные и зрелые, поднимаются с дыханием. А Сириус — наглый, молодой — смотрит, возможно, касается… Нет. Это было невыносимо. Гарри сжал кулаки под столом, его тело отреагировало мгновенно: возбуждение смешалось с яростью. Он хотел защитить её, крикнуть: “Не смейте так говорить о ней! Она не для ваших шуток!” Но слова застряли в горле. Если он скажет слишком много, они поймут. Рон и Гермиона — его лучшие друзья — заподозрят эту жажду, эту влюблённость, которая жгла его годами. Джинни, с её проницательностью, точно заметит. “Гарри, ты влюблён в МакГонагалл? Ты знаешь сколько ей лет?’’ — он слышал их смех в голове. Вместо этого он заставил себя усмехнуться, хотя внутри бушевал нервный срыв. — Да ладно, Джинни, это же старые байки. Сириус всегда преувеличивал,— пробормотал он, стараясь звучать небрежно. Его голос дрогнул, и он быстро отпил пива, чтобы скрыть дрожь. Друзья не заметили. Разговор перешёл к другим историям, но Гарри больше не слушал. Он представил себя на месте Сириуса: под мантией-невидимкой, крадущимся в её спальню. Дверь скрипит, он скользит внутрь. Минерва спит, её дыхание ровное. Он подходит ближе, сердце стучит. Мантия падает, и он касается её — сначала рукой по плечу, потом ниже, по изгибу бедра. Она просыпается, глаза расширяются в удивлении, но он не даёт ей говорить. Его губы на её, жадные, требовательные. “Гарри?” — шепчет она, но в его фантазии это не вопрос, а стон. Гарри почувствовал на себе взгляд Джинни. Прямой, открытый, знакомый. Джинни никогда не умела и не хотела скрывать своих чувств. Еще с тех пор, как она была маленькой девочек, писавшей ему стихи, она смотрела на него с обожанием. Сейчас это обожание сменилось на что-то более взрослое, более упорное и оттого еще более неудобное. — А я слышала, ты у профессора Флитвика факультетские баллы оспаривал за неправильно прочитанное заклинание, — вдруг сказала Джинни, глядя на Гарри. Улыбка играла на ее губах, но глаза оставались серьезными. — Говорят, ты был так убедителен, что он сдался и вернул Гриффиндору десять очков. Старая тактика. Только раньше ты очки зарабатывал, а теперь — возвращаешь. Все засмеялись. Гарри почувствовал облегчение от смены темы. — Пришлось вспомнить старые навыки, — он пожал плечами. — Навыки спорщика ты отточил именно у Макгонагалл, — снова вставила Джинни. Ее палец водил по ободку бокала. — Помнишь, в пятом курсе, когда она тебя с Долорес на дуэль вызывать учила? Ты тогда только на нее и смотрел. Как завороженный. Гарри замер. Его сердце совершило один тяжелый, гулкий удар в грудной клетке. Она заметила. Еще тогда, в далеком, казалось бы, прошлом, Джинни уловила то, что он сам тогда не осознавал — его необъяснимое, пристальное внимание к их деканше. — Все на нее смотрели, Джинни, — быстро сказала Гермиона, чувствуя напряжение. — Она была потрясающей в тот момент. — Да, конечно, — легко согласилась Джинни, но ее взгляд, прикованный к Гарри, говорил: «Я тебя насквозь вижу». — Просто интересно. Кажется, у тебя всегда был... особый интерес к строгим женщинам в мантиях. Рон фыркнул, не уловив подтекста. — Ему просто нравится, когда его ругают. Спроси у мадам Хуч, он же единственный, кто добровольно помогал ей складывать мячи после тренировок! Смех снова стал общим, но на сей раз вынужденным. Гарри поймал себя на том, что хочет сбежать. Говорить о ней, даже таким шутливым, скользящим тоном, с Джинни, которая смотрела на него с немым вопросом и обидой, было пыткой. И тут он понял. Понял разницу. Джинни смотрела на него с жаром, с ожиданием, с готовностью. Ее чувства были огнем, у которого можно было согреться. А он сам был обречен греться у холодной, далекой звезды по имени Минерва Макгонагалл, которая даже не подозревала, что излучает свет. — Ладно, — Гарри отодвинул стул, делая вид, что смотрит на часы. — Мне пора. Завтра первые пары, нужно подготовиться. — Так рано? — разочарованно протянул Рон. — Оставь его, Рон, — сказала Гермиона, снова бросая на Гарри пронзительный взгляд. — Работа есть работа. Джинни ничего не сказала. Она лишь подняла свой бокал и наконец-то сделала маленький глоток, не отрывая от него взгляда. Гарри попрощался, надел плащ и вышел на прохладный воздух Хогсмида. Он глубоко вдохнул, надеясь, что ветер сметет с него и запах пива, и тяжелый, ревнивый взгляд Джинни, и чувство собственной вины. _______________ Тяжелые дубовые двери Хогвартса закрылись за ним, отсекая шумный, пьяный мир Хогсмида. В прихожей царила гробовая тишина. Воздух был неподвижен, холоден и чист. Гарри сделал глубокий вдох, пытаясь очистить легкие от запаха пива и табака, и почти физически ощутил, как знакомый, мучительный аромат старого пергамента и кожиобволакивает его снова. И тут он увидел ее. Она стояла на широкой мраморной лестнице, словно высеченная из самого мрамора. В руках она держала стопку пергаментов, а ее взгляд, острый и всевидящий даже в полумраке, был устремлен на него. — Очень поздно, Гарри, — произнесла она. Ее голус прозвучал не упреком, а скорее констатацией факта. Но в ее тоне сквозила та самая бабушкина забота, которая сводила его с ума. — Все хорошо? Я думала , ты уже спишь. Он не ответил. Ноги сами понесли его к лестнице. Он шагал медленно, не сводя с нее глаз, как загипнотизированный. Слишком много всего накопилось внутри: реплики Джинни, шум друзей, алкоголь, пьянившая кровь, и эта всепоглощающая, запретная тяга. Он приближался. Слишком близко… Минерва не двигалась с места, но ее пальцы чуть сильнее сжали пергаменты. — Гарри? — в ее голосе впервые прозвучала легкая настороженность. Он был уже в двух шагах. Он видел каждую морщинку у ее глаз, каждую серебристую нить в ее темных волосах. Он чувствовал ее запах — такой близкий, такой желанный, что у него перехватило дыхание. И тогда она сделала шаг назад. Один четкий, безупречно вежливый шаг, восстанавливающий профессиональную дистанцию. Но для Гарри это был удар молота. В ее глазах он не прочитал страха или гнева. Лишь легкое недоумение и та самая, убийственно спокойная, учительская выдержка. Шаг. Еще шаг. Он приближался, не в силах оторвать от нее взгляд. Алкоголь в крови пел песни отваги, заглушая голос разума. Минерва сделала очередной вежливый, предупредительный шаг назад, сохраняя дистанцию. — Гарри, вы меня слушаете? — ее брови поползли вверх. Но он сделал еще шаг вперед. Теперь он был так близко, что мог бы дотронуться до нее. Он видел, как расширились ее зрачки за стеклами очков, видел легкое напряжение в уголках губ. Он не слышал слов. Он слышал только биение собственного сердца и видел ее — его взгляд, пьяный и жадный, скользнул по ее лицу, шее, рукам. — Гарри! — ее голос прозвучал резко, как щелчок кнута. И тут ее рука взметнулась. Не для того, чтобы оттолкнуть, а как четкий, останавливающий жест. Ее пальцы, тонкие и длинные, уперлись ему в грудь, создавая непреодолимый барьер. Он замер, словно ошпаренный. — Что с тобой? — спросила она, и в ее голосе уже не было строгости. Была тревога. Искренняя, глубокая тревога наставника, видящего, что с его подопечным творится неладное. — Ты болен? Что тебя тревожит? Говори. Она смотрела на него, и в ее глазах он видел все что угодно — беспокойство, растерянность, желание помочь. Но он не видел ни капли догадки. Ни тени понимания. Для нее любовные взгляды и телесные похоти были настолько забыты, настолько вычеркнуты из ее жизни, что она даже не подумала направить подозрения в эту сторону. Она видела перед собой заболевшего, расстроенного мальчика. Стыд погасил в нем алкогольный огонь мгновенно. Он отшатнулся, ее пальцы потеряли опору. — Простите, — прошептал он, голос сорвался. — Мне... мне пора. Извините . Спокойной ночи, профессор. Он не побежал, а почти рухнул на лестницу, ведущую наверх, оставив ее одну в тишине прихожей. Минерва неподвижно простояла еще минуту, глядя ему вслед. Ее пальцы медленно сжались в кулак. Тревога не уходила, но теперь она обрела форму. «Конечно, — подумала она с внезапной ясностью, и ее сердце сжалось от странной, материнской жалости. — Он поссорился с Джинни». Она была уверена, что они вместе. Все об этом говорили. И его странное поведение — выпивший, расстроенный, смотрящий сквозь нее, — теперь обретало простое и логичное объяснение. Сердечные дела. Горести молодости. Она покачала головой, снова собрав всю свою строгость. Ей следовало, наверное, поговорить с ним завтра. Как старший товарищ. Объяснить, что ссоры — это часть жизни, что все наладится.