1. Через лес, через пауков да сквозь паутину

      В тени высоких сосен Лихолесья, где сумрак словно нарочно держался между ветвей, две фигуры шагали по узкой тропе. Гендальф, опираясь на посох и тихо насвистывая мелодию, был, как ни странно, в отличном настроении. Рядом же, тяжело ступая по корням, шёл Саруман — и его настроение было плотнее тумана над Дунхаргом.       — Знай же, Гендальф, — проворчал он, с неудовольствием поддевая край белой мантии, — что я всё ещё считаю сомнительным затею быть... гостем в этом птичьем гнезде.       — В Росгобеле хорошо кормят! — бодро отозвался Гендальф. — А Радагаст, между прочим, очень обрадовался, что ты придёшь. Он даже сказал, что вы с ним — старые друзья.       — Он сказал так? Значит, опять что-то перепутал, — буркнул Саруман, ускорив шаг, будто надеялся догнать самого себя и тем самым уйти от разговора. Разговор мог бы продолжится в том же тоне, но лес решил добавить свою долю веселья. Из густой паутины слева раздалось недовольное шуршание, и вскоре на тропу выполз жирный, лоснящийся паук размером чуть ли не с пони.       — Ну вот, — вздохнул Гендальф. — Развлечение пришло само. Саруман закатил глаза так выразительно, что паук нерешительно притормозил, будто подумал, что стал жертвой недовольства какого-то высшего духа леса.       — Если это — гостеприимство Лихолесья, то я хочу домой. Паук дернулся вперёд — и тут же получил от Гендальфа лёгкий удар посохом, словно по неудачной табуретке.       — Ох, не обижайся, дружочек, — сказал Серый Маг, — нам сегодня не до вас.       — Ты слишком мягок с ними, Гендальф.       — А ты слишком ворчлив, — отозвался Серый Странник. — Может, когда увидишь Радагаста, настроение улучшится? Саруман фыркнул и, издав проклятия на квенья, перекинул посохом в воздухе паука.       — Улучшится? После его нескончаемых разговоров о птицах, мышах и грибах? После его... стола, на котором половина блюд — из корней, а другая половина — откуда-то уползает? Гендальф расхохотался, убирая прилипшую паутину со снятой шляпы.       — А вот и неплохой тост для вечеринки! «За Радагаста, единственного хозяина, у которого обед иногда сам выбирает, куда ему уйти!» Но не успел Саруман съязвить в ответ, как тропа снова ожила — сверху на них посыпались тонкие нити паутины, и ещё пара пауков полезла вниз, шевеля мерзкими лапами. Гендальф, совершенно не впечатлённый, лишь выдохнул:       — Да сколько же вас сегодня? Восьмиглазые вы мои. Саруман вскинул посох, и лёгкий порыв его силы стряхнул паутину, а ближайший паук отлетел кубарем в кусты.       — Если так будет продолжаться, я к столу Радагаста приду в настроении хуже, чем Балрог перед завтраком.       — Тогда тем более нужно тебя развеселить! — Гендальф подмигнул. — Радагаст точно приготовил медовуху. Ту самую. Которую он скрывал от Гоблина-на-Опушке, чтобы тот не приходил петь песни. А ещё он позвал Тома Бомбадила. Саруман остановился как вкопанный.       — Бомбадила?!       — Ага! — радостно подтеврдил Гендальф, утаив этот сюрприз, когда уговаривал присоединиться. — Он уже в Росгобеле, распевает песни о жёлтых сапогах и рассказывает пчёлам, что они — «солнечные сестрички». Пчёлы слушают, кстати. Саруман закрыл глаза, будто молился Валар о терпении.       — Гендальф. Если эта встреча окончится плясками...       — Ну конечно, окончится! — Гендальф хлопнул его по плечу. — Беорн тоже придёт. А если Хозяин Медведей придёт, будет мёд. А если будет мёд — Том будет петь. Если Бомбадил будет петь — кто-то обязательно пустится в пляс. Может, даже ты. Саруман чихнул.       — Я — плясать? Только если пауки донесут меня туда силком. И тут же из кустов выполз очередной паук — будто подтверждая товар доставки.       — Да ползи ты к Балрогу! — огрызнулся на зверюгу Саруман, ударив несколько раз паука посохом, чтоб отстал. Гендальф снова громко расхохотался. Так, смеясь, препираясь и отбиваясь от слишком любопытных пауков, они продолжили путь к Росгобелу, где их уже ждали яркий свет фонарей, запах мёда и трав и Радагаст, размахивающий руками, чтобы показать Беорну, как именно белки сообщают ему прогноз погоды. Гендальф улыбался. Саруман ворчал. А Лихолесье шуршало, улюлюкало и точно знало: вечер будет очень долгим.