4. Душевное чаепитие

      Шумный смех стих, кролики наконец угомонились, свернувшись клубочками у тёплого очага, в доме установилась мягкая тишина. Радагаст поставил на стол большой, пузатый чайник — такой, что казался сделанным из корней и мха — и аромат травяного чая, собранного в тайных уголках Лихолесья, наполнил комнату. Том Бомбадил что-то тихо напевал себе под нос, будто мягко подыгрывал природе. Беорн, устроившись на широкой лавке, откинулся, скрестив руки. Гендальф прикрыл глаза, поглаживая бороду. Саруман, наконец успокоившийся после кроличьих и дятлиных нападок, сидел с чашкой осторожно — словно опасаясь, что из неё выпрыгнет новый «друг». Алатар и Палландо обменялись взглядами — теми, что бывают у тех, кто видел много дорог, много народов и больше тайных уголков мира, чем об этом пишет самая толстая книга. Палландо начал первым, голосом спокойным, глубоким:       — Наш путь на Восток был длиннее, чем мы ожидали. Там, за горами, за песками, живут племена, что говорят с ветром. Они слушают его, словно старого мудреца, и ветер отвечает им. Он знает песни, которым тысячи лет. Алатар тихо добавил:       — А кое-где ветер приносит не только песни. В одном из забытых городов мы нашли историю, высеченную на камне. Она говорила о тех, кто пришёл издалека... Он замолк, задумчиво водя пальцем по ободку чашки. Палландо продолжил:       — Но не всё было мраком и тайнами. Там, где пустыни встречают утренние тени гор, живут удивительные люди. Они учат своих детей танцевать так, будто в каждом движении — молитва к свету. И когда они танцуют, даже песок под ногами светится. Иарвайн отозвался тихим, радостным:       — Танцы-пески, света следы! Вот где чародеи нашли мечты! Алатар улыбнулся.       — Нашли мы и другое. За морями степей стоит город, где каждая башня звенит на ветру. Там нет колоколов — сами камни поют. И ночью этот город звучит тихо, будто огромная арфа, играющая для звёзд. Даже Курумо поднял взгляд. Камни, что поют... Этому он, похоже, был способен удивиться. Палландо пригубил чай, и трава зазвучала в чашке шёпотом лесных заклинаний.       — Но были и тени, — сказал он мягко. — Далеко на востоке силы растут. Те, что не любят света. Те, что шепчут о власти. Мы сдержали кое-что, но не всё. Но пока мир живёт, живут и те, кто хранит равновесие. Хозяин Медведей кивнул одобрительно — он понимал такие вещи без слов. Айвендил, сияя глазами, словно светлячок, тихо добавил:       — Вы вернулись. Это уже добрый знак. Природа не отпускает тех, кто ей нужен. Гендальф, улыбнувшись, поднял чашку.       — За дороги, которые не кончаются. И за друзей, что по ним возвращаются. Чайник тихо булькнул, будто тоже соглашаясь. И ночь, опустившаяся над Росгобелом, слушала рассказы двух синих колдунов, словно сама тянулась поближе — ведь такие истории даже Лихолесье слышет нечасто. Огонь в камине стал тише, мягче, будто сам прислушивался к словам, а на столике появились угощения — свежая выпечка, тёплая, только что из печи. Пышные булочки с медовыми орехами, тонкие хрустящие лепёшки, посыпаные травами, и маленькие пирожки с ягодами, от которых исходил тонкий аромат лихолесской черники. Айвендил налил всем ночного чая — настоя из мяты, лесной мякоти шишек и капли хвойного мёда. Напиток был густой и тёплый, с лёгкой дымкой кедровой хвои, словно сама ночь растворилась в чае. Когда все удобно устроились — Гендальф подбрасывал полешко в огонь, кролики спали в углах, — Алатар чуть подался вперёд. На его лице появилось выражение того, кто возвращается мыслями туда, где ветер всё ещё поёт ему в памяти.       — Есть место, — начал он тихим голосом, — что лежит далеко на западе, там, куда многие не ходят. Красная пустыня. Не та, что просто песок и солнце, нет...,та пустыня — словно живая. У неё есть собственный голос. Он медленно сделал глоток чая, будто пробуя правильные слова.       — Песок там действительно красный. Цвет заката, смешавшегося с кровью древних времён. Когда ветер проходит по дюнам, песок поёт. Не так, как поёт лес, и не так как море. Он поёт... как память. Палландо кивнул, поглаживая бороду:       — Каждая волна песка звучит по-своему. Если прислушаться — можно услышать истории тех, кто жил там много поколений назад. Алатар продолжил:       — Мы долго странствовали среди этих дюн. И встретили кочевников пустыни — Народ Огненных Следов. Они ориентируются, идя вслед за ветром, не оставляя за собой ничего, кроме мягких следов, которые исчезают через минуту. Гендальф наклонился вперёд:       — Я слышал, что они поют на ходу.       — Да, — улыбнулся Алатар. — Песни у них особенные. Они не громкие, не торжественные. Напоминают дыхание песка: длинные, тянущиеся, почти без слов, но наполненные силой... силой покоя и бесконечности. Они поют солнечным ветром, когда встаёт солнце, когда варят свой эфедровый чай под звёздами, веря, что звёздный свет впитался в растение с исцеляющей силой. И даже когда молчат — слышится эхо их песен. Иарвайн Бен-адар покачал ногой и одобрительно пробормотал:       — Хэй-да-рай, песок поёт, а люди с ним поют! Алатар тихо засмеялся и продолжил:       — У них есть обычай. Каждый вечер они собираются кругом, ставят в центр чашку с красным светящимся песком — они называют его «память огня». И старейшина рассказывает детям древние истории. Но самое удивительное — не его слова, а то, как сама пустыня отвечает и отзывается мудростью. Палландо тихо вставил:       — Если ночь тёплая и ветер идёт с востока, дюны будто подпевают, шуршат в такт словам, словно подтверждают правду старейшины. Алатар кивнул.       — Они верят, что пески хранят души. И что нужно слушать не учителей, а песочный ветер с голосами предков. В каждой песчинке — крохотный отголосок Вселенной. Он замолчал, давая собеседникам почувствовать эту тишину пустыни. Радагаст, улыбаясь, поставил на стол блюдо с ещё одной порцией тёплых булочек:       — Какая красота... Я бы хотел услышать эти песни.       — Ты бы услышал, друг мой, — сказал Палландо, беря булочку. — Но, боюсь, все птицы пустыни решили бы познакомиться с тобой ближе, чем ты бы желал. Белый Колдун фыркнул, поджимая губы:       — Коллекция пернатых в пустыне? Только этого не хватало. Гендальф, усмехнувшись, подлил ему чая.       — Но вот что интересно, Саруман... в пустыне нет дятлов.       — Тогда, возможно, она не так уж плоха, — буркнул Белый Чародей.       — Как дубинкой вас ударят — вы невольно вскрикните. Раз ударят, два ударят, а потом привыкните, — выпалил неожиданно Беорн. Том Бомбадил, танцуя вокруг Сарумана, подхватил:       — Не хочу я чаю пить, не хочу заваривать, не хочу тебя любить и даже разговаривать! Курумо подавился чаем от такой насмешки, начав откашливаться. Все рассмеялись, а Алатар завершил свой рассказ мягким, спокойным голосом:       — Красная пустыня учит тишине. Учтите — не каждая мудрость звучит громко. Иногда самые важные слова шепчет ветер, который прошёл через тысячи миль и не забыл ни одной истории и души. Огонь потрескивал, чай согревал сердца, а ночь казалась нескончаемой. Пока все слушали, Лихолесье за окнами замерло, будто красная пустыня и её песни на мгновение вошли в Росгобел вместе с Синими Колдунами и их рассказами.