5. Вакханалия в Росгобеле

      Радагаст, сияющий как солнечный блик на росе, хлопнул ладонями — и чайный стол будто сам понял, что настала пора перемен. Чайник и чашки мягко сдвинулись в сторону, словно уступая место новому настроению. Хозяин Росгобела подошёл к полке, откуда достал увесистую глиняную банку цвета тёмной земли, запечатанную листом и пеньковой нитью.       — Вот она... — с придыханием произнёс он, как будто представлял древнее сокровище. — Землянично-терновая. Год выдался славным... ягоды яркие, терн терпкий. Самая лучшая настойка для этого вечера. Он поставил банку на стол так торжественно, будто принёс реликвию великой добродетели. И тут, не прикасаясь даже к своему посоху, Айвендил слегка поднял ладони. От его пальцев побежали мягкие искры, золотистые, похожие на свет болотных огоньков — но добрых, дружелюбных. Всполох света — и перед каждым на столе возникло по деревянному кубку, украшенному резьбой из листьев и цветов. Ещё всполох — и рядом появились блюда с угощениями: копчёные корешки, жареные орехи, медовые сухарики, тёплые, сырные лепёшки и даже запечённые грибы с травами. Саруман поначалу открыл рот, чтобы прокомментировать что-то про ненадёжность подобной «кулинарной магии», но когда на его тарелке материализовались ароматные ломтики, рот закрылся сам собой. Радагаст открыл банку, и по дому поплыл густой запах лесных ягод, сладкий и колючий одновременно. Он разлил настойку по кубкам, наполнив каждый до краёв, так что напиток мерцал в свете очага, подобно рубиновому стеклу. Первый кубок поднял он сам — и голос его, обычно мягкий, нынче звучал твёрдо, как корень дуба:       — Друзья мои... — начал он, а в доме воцарилась тишина, даже проснувшиеся кролики затихли, приостановив свои скачки. — за Алатара и Палландо! За их долгий путь, за то, что они вернули их домой. За мудрость и новые знания, что они принесли с собой как клад. И несмотря на дали, мы всё ещё можем собраться за одним столом... как в былые времена. За дружбу, что сильнее пути и времён. Он поднял кубок выше.       — За возвращение! Гендальф громко стукнул своим кубком о его. Том Бомбадил подпрыгнул и чокнулся с каждым по очереди. Беорн поднял кубок так, будто это была бочка. Синие Колдуны улыбались — тепло и искренне. Даже Курумо — он, конечно, пытался сделать вид, что чокается величественно, с достоинством... Но стук его кубка был громкий — и точно радостный. Все разом отпили настойку — ароматную, сладковато-терпкую с мягким теплом, которое разливалось по груди, как огонь очага в холодный вечер.       — Хороша... — хрипло заметил Беорн, закусывая медовыми сухарями.       — Прекрасна... — с лёгкой дрожью в голосе добавил Палландо.       — Опасно вкусна, — заметил Гендальф, — особенно если пить вторую. Том Бомбадил тут же пригубил второй кубок. Саруман сделал солидный глоток и покосился на кубок так, будто задумался: «Неужели у Радагаста, из всех чародеев, руки растут откуда надо, когда дело доходит до настоек?» А тёплый Радагаст только улыбался, радуясь обществу собравшихся вместе друзей. Огонь потрескивал. Дом наполнялся деревянными ударами кубков, запахами угощений и общим смехом, который, казалось мог разбудить даже сонный мох за окном. Пир начался — весёлый, душевный, по-настоящему лесной. Землянично-терновая выдерженная настойка Бурого Колдуна, оказавшись куда коварнее, чем казалась в кубке, быстро ударила всем в головы, а магия — в ноги. Через пару минут после тостов, дом Айвендила грохотал так, словно внутри поселился целый табор троллей-музыкантов. Кролики, почувствовав праздник, начали отбивать лапками ритм по полу, как настоящие барабанщики. Один даже встал на задние лапы и бил по медному тазу, пока Беорн подрагивая плечами, плясал широкими шагами, будто собирался обратится в медвежий облик прямо посреди танца. Курумо сперва старался держать достоинство, но настойка была крепкой, музыка — заразительной, а Гендальф — слишком уж настойчивым партнёром. Через минуту Белый Колдун уже приплясывал в компании Радагаста и Гендальфа, слегка покачиваясь, будто продолжение его пляски — это сложное магическое упражнение, требующее потрясающей концентрации и минимального количества кроликов под ногами. Палландо и Алатар, подпевая Тому Бомбадилу, водили какую-то восточную пляску, щёлкая пальцами и вращаясь, словно мир вокруг них — это огромный костёр, раздуваемый ветрами. Когда же все окончательно отплясали, изрядно вспотели и выдохлись, компания вышла на улицу — в тёмную ночь, усыпанную звёздами. Гендальф, покачиваясь на посохе, торжественно пытался произнести заклинание фейерверка. Первое — получилось как-то смутно. Второе — с запинками. Третье — почти правильно, хотя Беорн шепнул Саруману:       — Если бы он так ворковал в ульи, пчёлы бы его выгнали. — Саруман прыснул в рукав. Но на четвёртую попытку к заклинанию присоединились все. Мир послушно дрогнул, посох Гендальфа сверкнул — и оглушительный свист взорвал ночную тишину. Фейерверки рванули вверх — яркие, разноцветные, переливающиеся, искрящиеся. Каждый хлопок в небе превращался в фигуру: то дракон с огненным хвостом лениво кружил над крышей Росгобела, то стая пурпурных оленей пронеслась над головами, то тролли с искрящимися бородами начали танцевать, будто подхватив мелодию, что ещё не успела стихнуть в воздухе. Саруман — впервые не нашёл, чему здесь возразить. Только слегка покраснел от настойки и от чего-то теплеющего внутри, что могло быть даже... удовольствием. Ночь в Лихолесье ещё долго сияла, расцветая огнями, смехом и дружбой, что пережила и время, и расстояния.