Глава 5. Тайный лебедь на железной ступеньке

***

Вся комната была наполнена бардаком — опрокинутые стулья, разбитая бутылка в углу и слякоть на полу явно свидетельствовали о том, что договоренность была достигнута не только словами. ​Турбо стоял у стены, тяжело дыша, медленно затягиваясь сигаретой. Он был взволнован после напряженной стрелки, которая едва не переросла в поножовщину, и пытался прийти в себя. Его глаза блуждали по темным стенам, но мысли были очень далеки от этой грязи. ​Он вдруг ярко вспомнил Алису: её лицо на вокзальной площади, порозовевшие от мороза щеки. И её новое пальто винного оттенка, которое так красиво подчеркивало бледность её кожи и темные ресницы. Она была такой нежной и хрупкой на фоне этого грубого города. От этих мыслей вдруг внутри него возросло сильное, непристойное возбуждение. Турбо почувствовал, как тепло распространяется в низу живота, и ему стало стыдно — стыдно за то, что он испытывает такие животные желания в момент, когда должен думать о делах и авторитете. Он потушил сигарету о грязную стену и попытался переключиться на внешний мир. ​Адидас складывал в сумку кое-какие вещи, которые забрали у проигравшей стороны. ​Кощей развалился на старом, порванном диване в углу, закрыв глаза. Он не курил и не разговаривал. Он лежал абсолютно неподвижно, думая о своем, о том, как получше разыграть свою партию в этой непростой московской сделке. Он открыл глаза и медленно перевел тяжелый взгляд на Турбо, который напряженно стоял у стены. Кощей не любил лишней суеты и эмоций, а турбо сейчас был весь на нервах. ​— Ты чего такой кислый, Турбо? — грубо и с нажимом спросил Кощей, не поднимаясь с продавленного дивана — Вроде дело порешали, не тебе одному досталось. Турбо потупил взгляд, стараясь придать себе вид важного и задумчивого лидера. ​— Да не в ней дело, Кощей, — буркнул Турбо, махнув рукой, но его нервозность выдавала его — Тут всё сложно. Слишком много за раз навалилось. Дело в Казани, эти москвичи… Просто устал. Кощей усмехнулся, и это была очень неприятная усмешка. Он откинул голову назад, прислоняясь к обшарпанной стене, и снова вернулся к теме, которая его явно забавляла. ​— Ладно, устал. А девчонка твоя где? Не взял её? Зиму тоже не видно. ​Турбо поморщился. Ему было неприятно обсуждать Алису при Кощее, но и врать было бесполезно. ​— Она пошла город смотреть. Я сказал ей сидеть и ждать, но она залупилась, — Турбо говорил быстро, словно извиняясь — Не захотела идти со мной на «дело». Сказала — хочу в парк. Так что она с Зимой сейчас гуляет. Он её в парк отвел. ​Кощей прищурился, осознавая весь комизм ситуации: невеста вожака сбежала от него и гуляет по Москве с его же товарищем. ​— С Зимой? Вот как… — протянул Кощей, и в его голосе зазвенела опасная ирония. ​Кощей прищурился и на секунду задумался о чем-то своем, непонятом остальным. Его глаза наполнились глубоким, холодным расчетом, смешанным с насмешкой. Он слегка откинул голову, и лишь по дергающимся уголкам рта было понятно, что он сдерживает смех. ​— И ты отпустил её с Зимой? — Кощей снова заговорил ровным, даже скучающим голосом, чтобы не выдать своего веселья и смеха. ​Турбо пожал плечами, гордо выпятив грудь. Он чувствовал себя в праве распоряжаться своим имуществом, как полагается лидеру. ​— Я сам Зиму попросил пойти, — Турбо отмахнулся — Она заявила, что если не пойду с ней в парк, то уедет одна. А нам тут без него лучше справиться, чем тащить за собой её. Пусть погуляет, город посмотрит. Зима её доставит целой и невредимой, я ему доверяю. ​Кощей медленно отвернулся, его лицо было обращено к стене, чтобы Турбо не видел его насмешливого выражения. Ситуация была настолько смешна в его глазах, что он едва сдерживался. Турбо — слепой хвастун, отдавший самое дорогое (по понятиям пацанов — свою женщину и контроль над ней) другому. ​— Ты наверное не боишься её потерять? — прозвучал тонкий намек Кощея, полный яда. Он произнес это словно в воздух, но с явным расчетом на реакцию. ​Турбо посмотрел на Кощея с недоумением, как на глупого человека, не понимающего элементарных вещей. В его сознании Алиса уже была его собственностью, и никакой Зима не мог на это повлиять. ​— Я не понимаю, про что ты сейчас, Кощей, — резко ответил Турбо. — Алиса — моя. Зима — мой пацан и товарищ. Тут терять нечего. Кощей лежал на продавленном диване, его высокая, жилистая фигура казалась еще более вытянутой и хищной в полумраке подвала. Он не двигался, но сама его неподвижность была активна, как у притаившегося зверя. Он медленно, с особым смаком достал из пачки сигарету и чиркнул спичкой. Жёлтый огонек вспыхнул, на мгновение осветив его резкие скулы и глубоко посаженные глаза, после чего он выпустил густой клуб дыма, медленно поплывший к низкому потолку. ​Кощей приподнялся, положил закуренную сигарету в грязный пепельницу на полу и бросил мимолетный, но пронизывающий взгляд на Турбо. ​— Ты говоришь, доверяешь Зиме, — протянул Кощей, в его голосе не было ничего, кроме факта — Это правильно. Нам нужно доверять друг другу. Но вот тебе мой совет, Турбо. Смотри за своими вещами. Особенно за теми, что могут ходить. Самая крепкая цепь — та, которую зверь носит на своей земле. А в Москве все цепи ржавеют очень быстро. ​Турбо нахмурился, пытаясь понять смысл этой притчи. Он почувствовал раздражение от того, что Кощей снова говорит загадками. ​— Что ты опять за чушь несешь? — недовольно спросил он. ​— Ничего, — повторил Кощей, закрывая глаза — Просто говорю: будь начеку.

***

Зима мчался по темным аллеям парка, чувствуя, как холодный ветер обжигает его легкие. Он был чистой функцией — скорость, уход, выживание. Алиса бежала рядом с ним, едва успевая за его длинными шагами, её пальто развевалось назад, а сердце колотилось от смеси ужаса и дикого адреналина. ​Они выскочили из парка к замерзшей реке и нырнули под темный, массивный мост, который накрывал их своей бетонной тенью. Здесь было грязно, холодно и абсолютно темно. Зима затащил Алису в самое темное место, за одну из опор, где их не видно было с моста и с набережной. ​Они остановились, тяжело дыша, прижавшись к холодному, влажному бетону. Зима держал её руку всё так же крепко, словно боялся, что она исчезнет. Их слуха достиг отдаленный, но резкий лай служебной собаки, а затем — крики мужчины, искавшего их. Звуки были где-то у входа в парк, но казались слишком близкими. ​— Тихо, — прошептал Зима, едва двигая губами, прислушиваясь к каждому шороху. Его тело было напряжено, готовое к любому броску. ​Алиса почувствовала, как по её щекам текут слезы от страха и усталости, но она не плакала вслух. Она сжала его руку в ответ, ища в его присутствии защиту. ​— Вахит… Что это было? — еле слышно спросила Алиса, её голос дрожал. ​— Забудь, — ответил Зима, грубо и коротко — нас перепутали с кем-то. Это тебе не твои брошки, Алиса. Это Москва. Тут за сумку садят. ​Он едва заметно отпустил её руку, но остался прислоненным к бетону, сохраняя близость, которая была необходима в этой крошечной зоне безопасности. Постепенно лаи и голоса мужчин начали отдаляться, превращаясь в неразличимый шум, а затем и вовсе исчезли. Над ними остался только глухой гул проезжающих по мосту машин и слабый плеск реки. ​Алиса смогла вздохнуть с облегчением — резким, прерывистым выдохом, который наконец-то выпустил из неё накопившееся напряжение. Её тело ослабло настолько, что ей было абсолютно безразлично, грязная она или нет. Вся элегантность винного пальто исчезла в этом подземелье под мостом. ​Зима сразу же почувствовал, что с ней что-то не так. Он посмотрел на её руки — и увидел, как они мелко, неконтролируемо дрожат, прижимаясь к груди. Её плечи были опущены, и она выглядела сейчас абсолютно маленькой и беззащитной. ​— Что случилось? — спросил он тихо, но его голос был непривычно заботливым. ​Алиса опустила голову, так, что он не видел её лица. ​— Ничего, — прошептала она, и это была самая жалкая ложь, которую она произносила за всю поездку — распереживалась просто. Я же не привыкла… ​Зима слегка оттолкнулся от бетона, поворачиваясь к ней всем телом. В его жесткой жизни не было места для «переживаний», но он понял, что ей нужно услышать какое-то оправдание произошедшему. ​— Это правильно, что ты переживаешь, Алиса, — ответил он с неожиданным пониманием — Не каждый день с милицией бегаешь. Просто запомни: надо сразу бежать. Не тормози. Всё, что мы сделали, это — глупость. Тут другие правила. Алиса медленно кивнула, всё ещё не отрываясь от холодного бетона. Её тело было настолько истощено резким перепадом эмоций и бегом, что она слегка пошатнулась, отрываясь от стены. ​Зима среагировал мгновенно: он успел взять её за плечи, поддерживая её, чтобы она не упала в грязь под мостом. Его хватка была твёрдой и надежной. ​— Я очень устала, Вахит, — прошептала Алиса, почти призналась — Еле на ногах держусь. Так не хочется идти. ​Её взгляд опустился на землю — холодная, темная, слякотная грязь смешивалась с мусором под мостом. Алиса поморщилась, и в ней вдруг снова проснулась та самая избалованная «принцесса». ​— И по этому я не хочу идти, — она указала взглядом на слякоть — Сапожки мои новые жалко портить. Они же итальянские. ​Она сделала паузу, затем резко вскинула голову вверх, глядя на Зиму с абсолютной уверенностью в своей просьбе. ​— Вахит, возьми меня на руки. Понеси. Зима смотрел на неё — грязную, испуганную, но требующую к себе отношения, как к фарфоровой кукле. Его взгляд был мрачным и осуждающим. ​— Ты совсем уже офигела, Алиса? — его голос был тихим, но в нем звучала опасная сталь — После такой погони — и нести тебя? Мы должны бежать, а не в детские игры играть! Алиса не отвела взгляда. ​— Это между нами останется, Вахит, — мягко сказала она, — Валере я не расскажу. Никто не узнает. Просто, Вахит… я правда больше не могу. ​Зима задумался. Ему было нелегко. Его разум кричал, что это — нарушение всех правил и понятий: брать на руки чужую девушку, как ребенка, да ещё и в такой опасный момент. Но её отчаянный взгляд и дрожащие руки были сильнее его логики и уличного кодекса. К тому же, он действительно видел, что она на грани. ​— Ладно, чёрт с тобой, — наконец согласился он, произнеся слова сквозь стиснутые зубы. ​Зима протянул к ней руки — неуверенно, словно поднимая нечто хрупкое и ценное. ​— Подожди, Вахит, — остановила его Алиса, — Мою сумку возьми. Нам ещё идти до вокзала. ​Зима шумно выдохнул и даже закатил глаза от её абсолютной бесцеремонности. Но спорить уже не было сил. Он нагнулся, подхватил её небольшую сумку, перекинул её через плечо. Затем он быстро и уверенно подхватил Алису под спину и колени. Она оказалась неожиданно легкой и обвилась руками вокруг его шеи, прижимаясь к нему. Зима повернулся и осторожно, не спеша, чтобы не поскользнуться на слякоти, двинулся вперед, выходя из-под моста в сторону вокзала. В сумках на его плечах что-то упруго постукивало в такт шагам. Теперь, когда опасность отступила, движение было плавным и неторопливым. ​Они шли спокойно по полутемным улицам, освещенным редкими фонарями. Где-то вдали доносился ровный гул московских машин, а с набережной — приглушенные звуки разговоров из редких, ещё работающих кофеен. Эти звуки были частью нормальной, мирной жизни, которая так резко отличалась от того, что произошло с ними пару минут назад. Свет от фар проезжающих автомобилей скользил по их фигурам, на мгновение вырывая их из темноты и снова пряча. ​Зима держал Алису крепко, устойчиво, его руки — под её спиной и коленями — были непреклонны, чтобы она не соскользнула и не упала. ​Алиса почувствовала тепло и силу, исходящие от него. Она обхватила его шею крепче, прижимаясь всем телом, и уткнулась ему носом в холодную кожу шеи, прямо у основания горла. И там, в этой закрытой близости, она зашептала ему в самое ухо — тихо, как самую сокровенную молитву — его настоящее имя. ​— Вахит… Имя прозвучало с её уст необыкновенно: нежно, спокойно, без напористости, с которой она обычно говорила о своих желаниях. Это было будто касание крыла, легкое и неуловимое. Слово «Вахит» в её исполнении лишилось всей своей твердости и официальности, превратившись в нечто по особенному значимое, почти запретное. В её шепоте была нотка удивления и понимания того, что это имя принадлежит только ей, и никто больше не смеет его так произносить. Этот звук открыл в Зиме что-то первобытное и глубоко спрятанное. ​Он от этого почти споткнулся, но тут же восстановил равновесие, сильнее сжав её ноги. Его сердце, которое только что успокоилось после погони, снова почувствовало это опасное тепло и начало биться с бешеной, неконтролируемой скоростью. Он почувствовал, как пульсирует вена у основания его горла, там, где лежало её лицо, и этот пульс отдавался отчаянным эхом по всему его телу. ​Он напрягся, чтобы отстраниться, чтобы сказать ей — всё, хватит, это неправильно. Но тут же почувствовал, как тяжесть её тела в его руках становится абсолютно расслабленной, а дыхание на его шее выровнялось и стало ровным, сонным и глубоким. ​Она спала. Она просто уснула — истощенная всеми этими эмоциями, бегом и напряжением. ​Зима замер, испытывая самое сильное смятение в своей жизни. Его сердце всё ещё колотилось от её шепота, но теперь над ним нависла другая ответственность: он нес спящую девушку, которая полностью доверилась ему. Это было тяжело, неловко, и абсолютно не входило в его планы. Но теперь он нёс её ещё осторожнее и нежнее, боясь разбудить. Так, постепенно шаг за шагом, он дошел почти до вокзальной площади. Он остановился под желтым светом огромного фонаря, в месте, где уже было много людей, но не видно их компании. Надо было заканчивать этот абсурдный поход. ​Зима осторожно потряс её за плечо, одновременно приглушенно шепча ей на ухо. ​— Алиса, вставай. Мы пришли. ​Та нехотя открыла глаза, её взгляд был замутнен сном и отчаянной усталостью. Она сначала не поняла, где находится, и просто смотрела на Зиму — в его темное, напряженное лицо, которое было так близко. Зима аккуратно нагнулся и поставил её ноги на твердый, холодный асфальт. Он почувствовал резкую пустоту в руках, когда её тело отделилось от него. ​Алиса постояла секунду, приходя в себя. Она быстро поправила пальто и руками пригладила волосы, приводя себя в порядок с привычной женской сноровкой. Затем она наклонилась, взяла свою сумку с его плеча, перекинула её через себя и выпрямилась. Наконец они вышли из тени и направились к зданию вокзала — огромному и гудящему от толпы людей. Зима шел впереди, сохраняя на лице каменное выражение контроля, который едва скрывал внутреннее смятение. ​Их компания нашлась сразу же. Они стояли кучей возле закрытых киосков в ожидании, напряженные и раздраженные долгим ожиданием после своих «дел» и возникших неурядиц. ​Турбо увидел Алису и Зиму среди толпы и сразу же взорвался — его лицо потемнело от гнева и усталости. ​— Вы где так долго ходили?! — рявкнул Турбо, переходя на крик, несмотря на людей вокруг. Он рванул к ним, его глаза горели лихорадочным блеском — Я сказал — в парк! Это же не другой город! Алиса всё ещё не пришла в себя окончательно. Её сознание было наполнено ярким контрастом: мрачный ужас погони и невыносимая нежность руки Зимы на её теле. В памяти всплыл его пульс у горла, его силуэт, который оберегал её от всего зла мира. Это было самое сокровенное, самое настоящее, что с ней происходило за всю её жизнь. ​От усталости она слегка пошатнулась, но тут же почувствовала, как её затопляет волна эмоционального подъема. Она начала улыбаться — сначала чуть заметно, а потом засмеялась — громко, звонко, искренне, невзирая на толпу и гнев Турбо. ​Вся группа недоумённо уставилась на неё. Даже Зима невольно повернул голову, чтобы посмотреть на этот взрыв неконтролируемой радости. Алиса сделала шаг к Турбо, проигнорировав его крик, и взяла его за плечо. Её глаза блестели, и она изобразила на лице самое яркое, самое искреннее сожаление. ​— Ах, Валера! Как жаль, что тебя не было рядом! — воскликнула она, и её голос был полон наигранного восторга и абсолютного очарования — Мы бы так хорошо провели время вместе! Вся злость Турбо мгновенно испарилась, сменившись смущением и торжеством от её внимания. Он покраснел, застигнутый врасплох её театральной и лестной речью, и неловко погладил её по плечу. ​— Ну, я рад, Алиса, — пробормотал он, пытаясь восстановить контроль над ситуацией. Он оглянулся на пацанов, ища поддержки, но те молчали — Я же тебе говорил, Москва — это тебе не Казань! Тут другой размах! И всё это было надо сделать со мной. Надо было тебе подождать меня. Он наконец почувствовал себя героем, хотя и пропустил всё «веселье». Алиса помотала головой, пододвигаясь к нему ещё ближе. — Город был великолепен! Столько всего было! Я почувствовала себя… живой, — добавила Алиса, обводя глазами всех присутствующих. На слове «живой» она сделала едва уловимый акцент, который был понятен только ей. Ведь она говорила о Зиме, о Вахите, который подарил ей эти незабываемые эмоции на грани опасности. В моменте она даже поняла: как хорошо, что Валеры не было рядом. Ведь тогда не было бы ни погони, ни скрытного смеха, ни того чувства, когда тебя несёт на руках сильный и невозмутимый человек. Всё было бы скучно и не так. Мысленно она поблагодарила Валеру за такую возможность. ​В этот момент послышалось глухое объявление по вокзальной громкой связи, оповещающее о подаче поезда. Кощей оттолкнулся от стены, направляясь к перрону. ​— Вот и наш приехал, — протянул Кощей, бросив ехидный взгляд на Алису — Этот поезд будет вести нас всю ночь, петляя другим путём, так как тот мы упустили из-за ваших «романтических» прогулок. Поздравляю. ​Турбо отмахнулся, словно отгоняя надоедливую муху. Он взял Алису за плечи, притягивая к себе с собственническим удовольствием. ​— Глупости не говори! Ничего страшного, — сказал он бодро — Главное, Алисе понравилось. Подумаешь, потеряем немного времени. В дороге отоспимся. ​Кощей лишь усмехнулся, слегка закатив глаза от этой показушной отходчивости Турбо. В любом случае, его это не касалось: его интересы были улажены, а чьи ещё отношения треснули — его не волновало. ​Вся группа подвинулась к выходу на перрон. Турбо шёл впереди, Алиса — под его рукой, на которой он гордо нес свою красивую добычу. Зима и Адидас шли чуть поодаль, с тяжелыми сумками. Кощей замыкал шествие, по-прежнему наблюдая за всеми с позиции самого умного и невозмутимого. Они поднялись по ступенькам и стали садиться в душный, ночной поезд, который должен был увезти их назад в Казань другой, незнакомой дорогой.

***

За грязным окном поезда тянулась глубокая, чернильная ночь. Поезд набирал ход, мерно покачиваясь на стыках рельсов. Иногда в стекле мелькали тусклые огни редких станций и одиноких поселков, но чаще всего — лишь бесконечный, темный пейзаж с призрачными силуэтами деревьев и заснеженных полей. ​В душном купе жизнь шла своим чередом. Кощей, которого московские «дела» вымотали больше всех, уже забрался на верхнюю полку и громко спал, закинув руку за голову. ​Адидас сидел напротив, обнимая Светлану за плечи, и вполголоса обсуждал с ней предстоящее возвращение и их дальнейшие планы. Ника, подруга Светланы, вышла в тамбур — возможно, покурить или просто подышать холодным воздухом. ​Зима сидел в дальнем углу, сжавшись в своей куртке. Его глаза были прикрыты, и казалось, что он дремал, но любой резкий звук заставлял его мгновенно напрягаться. Он был рядом, но так далеко от всех в этом купе. ​Турбо воспользовался общей расслабленностью и углубился в свой рассказ, полный деталей и самовосхваления. ​— И вот, Алиса, — он присвоил себе всю славу переговоров, — сидит передо мной этот москвич — жирный, наглый такой торгаш. Хотел нас заставить заплатить вдвойне за наши же «услуги». Я ему говорю — ты не понял, пацан. У нас свои понятия, и мы не терпим, когда нас за лохов держат! ​Он перешёл на шепот, наполненный тайным знанием. ​— Он стал бычиться, поднял руку, хотел по столу стукнуть. А я что? Я спокоен, как скала. Смотрю ему в глаза и говорю: Сейчас ты узнаешь, что такое Казань. И всё! Он сразу сник. Сразу понял, что перед ним не какие-нибудь провинциалы, а настоящие люди с силой. Всё порешали, как мне было нужно! Поняла, как дела делаются? Алиса кивала с заметной усталостью, изображая живой интерес, хотя на самом деле ей было наплевать на «москвича» и «договорённости». Ей хотелось поскорее лечь и наконец отдохнуть от этого сумасшедшего дня. ​— Ты настоящий герой, Валера, — ответила она с таким убеждением, что даже Турбо поверил в искренность её слов — Я знаю, что ты всегда всех защитишь. И я рада, что тебя все так уважают. ​Турбо расцвел от гордости. Он был доволен этим восторгом и тем, что снова утвердился в глазах своей девушки. ​— Точно! Совсем забыл! — воскликнул он, хлопнув себя по колену так, что Кощей наверху заворочался — Я тебе подарок приготовил! Ты с моей головой совсем мне память отшибла! ​Алиса слегка оживилась. Её глаза заблестели от привычного интереса к красивым вещам. ​— Какой подарок? — спросила она. ​Турбо снова зарылся в свою сумку, которая была наполнена нехитрым трофеями из Москвы. Наконец, он выудил оттуда небольшую, но тяжелую коробочку, обернутую в старую газету. С трепетом он снял обертку и достала из бархатного футляра — кольцо. Массивное кольцо из красного золота с крупным, блестящим темным камнем, инкрустированным по центру. Оно было грубым, ярким и кричащим, как и всё, что ценилось в их мире, но при этом — безусловно дорогим и привлекающим внимание. ​Турбо держал его на своей широкой ладони, а свет тусклой лампы в купе отражался в полированном металле и камне. ​— Это — в знак того, как я люблю тебя, Алиса, — сказал он нежно, в его глазах было искреннее обожание и гордость за такой дорогой жест — Чтобы все знали, кто тут самый главный человек для меня. Он наклонился к ней и аккуратно, дрожащими от волнения пальцами, надел кольцо ей на безымянный палец правой руки. Тяжелое, грубое золото резко контрастировало с её тонкой, нежной кожей. ​Алиса невольно ахнула, удивленная таким роскошным жестом. Она посмотрела на руку, поворачивая её так и эдак, чтобы увидеть блеск камня под разными углами. ​— Валера, боже мой, оно очень красивое! — взволнованно прошептала она — Но оно такое дорогое… Откуда ты его взял? ​​Турбо довольно улыбнулся, понимая, что попал в самую точку. Этот подарок был сильнее любых слов. ​— Секрет, — подмигнул он ей, гордо сжимая её руку с новым кольцом — Это московский секрет. Главное, что теперь оно твоё! ​Кольцо тяжело и холодно лежало на её пальце, и этот вес говорил об их статусе больше, чем любые слова Турбо. Алиса посмотрела на руку, поворачивая её так и эдак, любуясь камнем. ​— Валера… спасибо, — искренне поблагодарила она, и её голос был мягок. Кольцо было настоящим подтверждением его чувств и её статуса — Ты знаешь, как меня удивить. ​Турбо сиял, удовлетворенный её реакцией и всеобщей завистью, которую он явно ожидал от остальных. Он обнял Алису и притянул её к себе, словно закрывая свой трофей от чужих глаз.

***

Разговоры в купе постепенно стихли. Кощей давно похрапывал наверху. Адидас и Светлана устроились на своей полке, укрывшись одеялом. Ника вернулась из тамбура и быстро заснула на верхней полке напротив Зимы. В купе осталась только тусклая желтая лампа над дверью и тяжелый воздух, пропитанный запахом сигарет и дорожной пыли. Алиса же проснулась посреди ночи от странного ощущения дискомфорта и духоты. Тело Турбо было тяжелым и горячим, полностью обездвиживая её. Она осторожно высвободилась из его объятий, с трудом поднялась и подошла к запотевшему окну, чтобы посмотреть на ночь. Слабый свет из коридора падал на купе, освещая спящих пацанов и поблескивая на золотом кольце на её руке. Алиса повернулась, чтобы посмотреть на угол, где сидел Зима. Место было пусто. ​В ней мгновенно проснулось любопытство, смешанное с необъяснимой тревогой. Куда он мог уйти посреди ночи? Это было непохоже на него. ​Алиса аккуратно, стараясь не задеть спящего Турбо и не разбудить храпящего Кощея, проскользнула мимо них и бесшумно вышла в коридор поезда. За дверью было гораздо холоднее и стоял неприятный сквозняк. ​В коридоре было темно, лишь редкие лампочки горели тусклым желтым светом, бросая длинные, искаженные тени. Она пошла вперед, придерживаясь рукой за стену, и начала медленно проходить мимо чужих купе в надежде найти Вахита. Поезд мерно покачивался и стучал. Она пошла вперед, мимо купе, и почувствовала, как холод железа и сквозняка проникает ей под пальто. Поскольку этот вагон был последним, она дошла до самой двери тамбура и остановилась. В её поле зрения попал силуэт, стоявший на маленькой площадке между дверями — там, где пассажиры обычно курили и смотрели на рельсы. Это был высокий, знакомый силуэт, который напряженно смотрел в ночь. ​Она сразу поняла, что это — он. Его широкие плечи, резкая поза и одиночество говорили сами за себя. Это был Зима. ​Любопытство и необъяснимое влечение были сильнее её усталости. Алиса рванула вперед бегом, несмотря на тряску поезда. Она резко открыла дверь и влетела в тамбур, где было холодно и пахло железом и углем. ​Зима стоял у окна тамбура, опустив голову, и напряженно смотрел на мелькающие рельсы и темноту снаружи. Его руки были засунуты глубоко в карманы куртки, и он выглядел напряженным и одиноким. ​От внезапного хлопка двери он резко вздрогнул и повернулся. Увидев Алису, его глаза широко раскрылись — в них промелькнула неожиданная вспышка смятения, смешанная с привычной замкнутостью. Его эмоции были распахнуты всего на долю секунды, прежде чем он снова надел на себя маску холодной непроницаемости. ​— Что ты тут делаешь? — спросил он резко, но негромко, словно боясь привлечь внимание проводника. Его голос был хриплым от холода тамбура. — Почему не спишь? Валера проснется, будет шум. ​Алиса посмотрела на него — прямо в его темные, непостижимые глаза, и почувствовала, как её щёки предательски наливаются жаром. Её сердце колотилось от этой внезапной, интимной встречи. Она быстро отвернулась, переводя взгляд на закрытую дверь вагона. ​— Духота там, — выдавила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно — Не могла уснуть. Решила выйти и нашла это место. Тут свежее. ​Она сделала паузу, заметив его задумчивость. ​— А ты почему не спишь Вахит? Зима нахмурился, его взгляд стал ещё более колючим. Он почувствовал, как щемит в груди от этого слова, вырванного из привычного контекста. Он не хотел отвечать, не хотел объясняться. ​— Не могу я спать, Алиса, — ответил он коротко, скрепя зубами. Его голос был сухим и глубоким — Голова кругом от этой суеты. Он резко посмотрел на её ноги, которые неустойчиво стояли на трясущемся полу тамбура. ​— Садись, — приказал он почти грубо — Тут трясет, упадешь еще. Тут на полу железная ступенька есть, вот садись на неё. ​Алиса не стала спорить. Её ноги и правда дрожали — от усталости и от напряжения в его присутствии. Она осторожно опустилась на холодную, железную ступеньку у самой двери, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Их разделяло всего два метра ледяного металла, но между ними была целая пропасть — предрассудки, правила и спящий Турбо. Вокруг был только грохот колес, мерный ритм поезда, который уносил их прочь от Москвы, и холодный сквозняк, наполненный запахом дыма и ночного ветра. ​В тусклом свете лампочки Алиса почему-то казалась ему ещё меньше и хрупче, чем в дневное время. ​Зима не мог отвести взгляда от её лица, которое было освещено сбоку. Он чувствовал, что она тоже смотрит на него, хотя и отвернулась. Вся его холодность и закрытость постоянно трещали по швам из-за этой девушки. Он корил себя за то, что взял её на руки, за то, что позволил себе чувствовать тепло её тела и слышать свое имя с её губ. Всё это было предательством по отношению к товарищу, и он знал, что никогда себе этого не простит. Но всё же он не ушел. Он остался здесь, в холоде, с ней наедине. Алиса подняла голову, чтобы снова посмотреть на него, и наконец нарушила эту напряженную тишину. ​— Ты злишься? — тихо спросила она. ​Зима выдохнул сквозь зубы. ​— На что? На то, что ты ночью тут гуляешь и можешь простудиться? — его голос был резким и старался звучать насмешливо. ​— Нет, не на это, — Алиса покачала головой — На то, что было в парке. И под мостом. ​Зима повернулся к окнам, избегая её взгляда. ​— Это всё было глупо и неправильно, так что забудь. ​— Нет, Вахит, — настояла Алиса, называя его имя твердо и отчетливо, словно она имела на это право — ты меня защитил. ​Зима вздрогнул от её слов. ​— Не надо никому про это говорить, — прохрипел он — особенно Турбо. ​— Я же сказала — это наш секрет, — мягко ответила Алиса, её голос был едва слышен сквозь грохот колес. ​Алиса по-прежнему сидела на холодной ступеньке, и теперь она начала нервно теребить пальцы на руках, на которых блестело новое золотое кольцо. Её щёки покраснели ещё больше — от холода, но больше от эмоций, которые вызывала его близость. Она набрала воздуха и произнесла тихо, но отчетливо, глядя на свои руки: ​— Я хотела поблагодарить тебя. За день. Мне было хорошо. Очень хорошо. ​Зима сделал едва заметное движение. Он почувствовал, как невыносимое тепло подступает к его горлу, то самое чувство, которое он испытал, когда нёс её на руках. Даже нет, которое он испытывал постоянно, находясь рядом с ней. Он презирал себя за то, что такая похвала от чужой девушки — девушки его товарища — означала для него больше, чем все похвалы пацанов вместе взятые. Он не мог поверить, что такая красивая и наглая особа может так искренне говорить о чем-то «хорошем» в контексте погони и чужого плеча. ​Он заставил себя ответить, вкладывая в голос всю возможную холодность, чтобы защититься. ​— Не за что благодарить, Алиса. Я же сказал, я просто сделал, что должен был сделать. У нас так принято. Своих не бросаем. Алиса медленно откинула голову назад, позволяя ей удариться о холодную металлическую стену тамбура. Она закрыла глаза, словно пытаясь отгородиться от его холодного разума и от всего остального мира. «Между нами ничего не было и не будет» ​Грохот поезда иногда смешивался с приглушенными голосами. Они услышали, как за соседней дверью тамбура кто-то тихо переговаривается — видимо, кто-то тоже не спал, курил или просто искал одиночества. ​Зима стоял неподвижно, ощущая нарастающее внутреннее напряжение. Его мучил один вопрос, который был гораздо важнее всех их «правил» и «секретов». Он понимал, что не имеет права его задавать, но смятение и… ревность? были слишком сильны. Не успел он одуматься, как слова сорвались с его губ — резко, словно выстрел. ​— Ты любишь его? ​Алиса резко открыла глаза. Она была настолько поглощена своими мыслями, что этот вопрос застал её врасплох и попал ей прямо в сердце. Она подняла на него взгляд — глаза широко раскрыты, в них читалось полное изумление. ​Она наклонила голову и медленно ответила, едва слышно сквозь грохот: ​— А какое это имеет значение? Его вопрос был вырван из него против его воли, и её уклончивый ответ только усилил его мучения. Он хотел услышать «Да», чтобы успокоить свою совесть и окончательно закрыть для себя эту тему, но каждая клеточка его тела жаждала услышать «Нет». ​— Имеет значение, — произнес Зима глухо, его голос стал тверже, словно он говорил с самим собой. ​Алиса медленно подняла на него задумчивый взгляд. Её глаза были тяжелыми и наполненными смесью чувств, которые она не могла и не хотела называть. Она посмотрела на кольцо, потом на темный силуэт Зимы, и вдруг беспечно повела плечом. ​— Нет, — сказала она громче, чем ожидала — я не люблю его. ​Алиса медленно подняла голову, одарив его загадочной, чуть печальной улыбкой. Она будто наслаждалась его смущением и его неспособностью контролировать ситуацию рядом с ней. Её глаза были влажными и глубокими в тусклом свете. ​— Я послушалась твоего совета, — прошептала она, и в её голосе звучала странная, интимная нотка — когда ты говорил мне о том, что это будет делаться для моего блага, моей защиты. Поэтому я с Валерой. Потому что я послушала тебя. ​Зима сжал кулаки в карманах. ​— Это правильно, — выдохнул он сквозь зубы, хотя каждое слово отдавалось в его голове ложью — Это правильно, Алиса. Алиса продолжала сидеть, подтянув колени, и прожигала его взглядом, словно пытаясь разрушить его защитную стену. Её взгляд задержался на его куртке. Она заметила, что из бокового кармана его широкой куртки едва заметно блестит что-то серебристое. Блеск был крайне слабый, но в тусклом свете тамбура это казалось невероятным и привлекало внимание. ​— Что это? — вдруг спросила Алиса, её голос стал живым и игривым, словно она мгновенно забыла о всех предыдущих серьёзных разговорах — У тебя там что-то блестит. ​Зима мгновенно напрягся. Он почувствовал новый прилив смущения и злости на себя за эту неосторожность. Он резко сунул руку в карман, спрятав предмет вглубь ткани. ​— Ничего, — бросил он отрезанным тоном — показалось тебе. ​Но Алиса уже нашла новую игру. Она быстро встала с холодной ступеньки, её движения были ловкими и кошачьими. Она сделала шаг к нему и начала лезть к его карману, на её лице была написана нежная, но упрямая настойчивость. ​— Что значит ничего? Покажи! Покажи мне сейчас же, Вахит! ​Зима почувствовал, как она вторгается в его личное пространство, и его тело напряглось до предела. Он мог бы легко оттолкнуть её, но не сделал этого. Он сдался. ​— Ладно! Чёрт с тобой, — выдохнул он, и вынул из кармана маленький, аккуратный предмет, завернутый в бумагу. ​Развернув бумагу, он показал ей — ту самую изящную, серебристую брошь в виде лебедя, которую она заметила в витрине того винтажного магазина в Москве, рядом с парком. ​— Я видел, как ты на неё смотрела, — объяснил Зима, его голос был почти виноватым — Зашёл и купил, извини за обман, что я забыл тогда на скамейке вещь Он отвернулся, словно разочарованный. — Но сейчас подумал, что значения это не имеет, ведь у тебя теперь есть это дорогое кольцо. Мой подарок — пустяк. ​Алиса удивилась, её глаза мгновенно просияли — не от цены, а от внимания. Она осторожно взяла брошь, держа её рядом с блестящим кольцом Турбо. ​— Пустяк?! Нет! — воскликнула она, светясь от радости — Вахит, я его так хотела! Это самый лучший подарок! Спасибо тебе! Алиса нежно погладила брошь кончиком пальца, сравнивая её тонкость и изысканность с грубым золотом на своей руке. В этот момент хрупкий лебедь был для неё гораздо дороже любых карат. ​Она вдруг оторвалась от броши и посмотрела на Зиму, улыбнувшись так, как она не улыбалась ещё никому сегодня. ​— Ты настоящий… — она запнулась, не найдя нужного слова. — Не такой, как они. Ты замечаешь то, что важно. ​Зима почувствовал себя пойманным. Ему хотелось отвернуться, но теперь он не мог прервать эту связь. ​— Это просто брошь, Алиса, — почти сердито сказал он — Не придумывай ничего. Положи её в карман и иди спать. ​Он резко посмотрел на её руки и заметил, как по её открытым запястьям бежит дрожь. В тамбуре было действительно холодно, а она была одета легко — в городское пальто, не предназначенное для железнодорожного сквозняка. ​— Ты дрожишь, — сказал он сразу более мягким, обеспокоенным тоном — иди обратно. Тут холодно. ​Алиса вздохнула. Она понимала, что им пора заканчивать эту полуночную встречу, пока никто не проснулся. Она осторожно спрятала брошь в карман пальто — ближе к сердцу. ​— Хорошо, — она согласилась с печалью — Спасибо ещё раз. За всё. ​Она сделала шаг к двери купе, замедлив шаг перед тем, как открыть её. Уходить было тяжело — она уносила с собой самый сокровенный секрет и самую чистую радость этой ночи. ​Когда она потянулась к ручке, Зима неожиданно произнес, едва слышно на фоне грохота: ​— Иди уже. И да, тебе это пальто очень подходит. Ты в нём красивая. Его комплимент — такой простой и искренний, впервые за весь день сказанный без цели и без давления — заставил её лицо вспыхнуть ярким румянцем. Она смущенно кивнула, не смея повернуться, быстро открыла дверь и проскользнула обратно.

***

Алиса зашла в тесный, запахнувший хлоркой женский туалет, плотно закрыла за собой дверь и прислонилась к ней, тяжело дыша. Внутри было ещё более тесно, но это было единственное место, где она могла быть абсолютно одна. Она подошла к грязному зеркалу, которое едва отражало её лицо в тусклом освещении. ​Её глаза были широко раскрыты, в них стояла влажная дрожь. Алиса лихорадочно вспомнила всё — взгляд Зимы, его резкий вопрос о любви… ​Она взялась за голову, пытаясь прийти в себя. ​«Иди уже. И да, тебе это пальто очень подходит. Ты в нём красивая» ​Она почувствовала, как по её шее пробежал холодный озноб, смешанный с жаром смущения и радости. ​— Что я делаю? Что я делаю… — прошептала она, смотря на своё отражение в грязном зеркале. Она включила кран, и поток ржавой, ледяной воды вырвался наружу с громким шипением. Она плеснула водой себе в лицо, пытаясь смыть эмоциональный жар. ​Она оперлась руками о край раковины, сгибаясь под тяжестью происходящего. Вот она, невеста «авторитета», с дорогим кольцом, которое ей совсем не греет, и с чувствами, которые она даже боится назвать, к человеку, который на неё едва смотрит. Ей было страшно от собственной неосторожности, от того, что она так откровенно разговорилась с ним. ​Внезапно её пальцы коснулись мягкой ткани пальто и холодного металла броши внутри кармана. ​Алиса аккуратно достала брошь — маленького, серебристого лебедя — и положила на ладонь. Она приблизила брошь к лицу, изучая каждую завитушку металла в тусклом свете. ​Закрыв глаза, Алиса прислонила брошь к своей груди — прямо туда, где было сердце — и вздохнула глубоко, пытаясь запечатлеть этот холод металла и этот момент полного одиночества и искренней радости.​ ​Она почувствовала это осознание — тяжелое, неожиданное, как непрошеный гость. Чувство, которое выбило её из привычной колеи и разрушило её аккуратный мир. ​Она не могла больше отрицать. Всё, что было настоящим в этом сумасшедшем дне и прошлых, всё, что заставило её почувствовать себя «живой», было связано только с ним. И её ответ на его вопрос был правдой — она не любит Турбо. Потому что она уже любит другого. Она любит Зиму. Любит Вахита. ​Тихая, неуместная, запретная любовь к холодному, замкнутому парню, который никогда не позволит себе её взять, но который внимателен к ней так, как никто другой. ​Алиса закрыла глаза снова, крепко прижимая лебедя к груди, и позволила себе ощутить всю тяжесть и сладость этого нового чувства. Она опустила руки и посмотрела на свой безымянный палец. Массивное, грубое кольцо Турбо, подаренное в знак собственности, казалось ей невыносимо тяжелым и отвратительным. После изысканной тонкости лебедя оно было словно кандалы. ​Она осторожно спрятала лебедя обратно — теперь её секрет был надёжно укрыт. ​Затем она взялась за кольцо. Холодное, тяжелое золото неохотно соскользнуло с пальца. Она поднесла его к свету, в последний раз окинув взглядом яркий, кричащий камень, символ статуса, который должен был держать её прикованной к Валере. Это не её жизнь, и это не её любовь. ​Алиса протянула руку и сорвала с крючка маленькое, грязное полотенце или платок, который там висел. Она завернула в него кольцо — один раз, потом второй, пока оно не исчезло внутри комка ткани. Она подошла к ведерку для мусора, стоявшему в углу. Алиса резко разжала пальцы, и ком ткани с дорогим золотом внутри упал в ведро среди скомканной бумаги и окурков. ​Глухой стук кольца о железное дно ведра был самым громким звуком в её жизни.