Глава 6. У каждого есть скелеты в шкафу...

***

…В их старой квартире постоянно стоял этот тяжелый, горький дух — запах запоя. Он помнил, как отец, человек большой и сильный, часами сидел на кухне за разбитым столом, заваленным грязной посудой и бутылками из-под самой дешевой водки. Его глаза были мутными, а разговоры — громкими и бессмысленными. Мать же сидела в другой комнате, уставшая, холодная, постоянно занятая собой, никогда не отвлекаясь на сына. Она спасалась своим отрешением, оставляя его наедине с алкогольным туманом и угрозой. Маленький Вахит сидел в темном углу коридора, прижав колени к груди. Он не смел выйти на кухню, но слышал оттуда каждый звук — кашель, стук бутылки о стол, громкое, влажное чавканье отца. ​— Ты мне посмей сказать, что я не работяга! — басил отец, обращаясь к невидимому собеседнику или к пустоте — Я пашу, как вол, а ты мне про деньги толдычишь, гнида! ​Вахит зажмурился. Он ждал, пока отец замолчит или уснет, чтобы проскользнуть на кухню и взять хоть кусок хлеба. ​— Мам… — тихонько позвал Вахит, глядя на щель под дверью родительской комнаты. ​— Вахит, тихо, — донесся её голос — сухой, бесцветный, словно она говорила из-под воды — Не шуми. Дай мне отдохнуть. Вахит медленно поднялся с холодного пола. Его маленькое сердце сжалось от обиды и окончательного понимания того, что чуда не случится. Он отправился в свою маленькую, захламленную комнату и съёжился на продавленной постели. Он уткнулся лицом в старую, пахнущую пылью подушку, стараясь изо всех сил не плакать. Но одна, горячая, одинокая слеза всё же просочилась сквозь плотно закрытые ресницы и скользнула по его щеке в темноту. Он был сам по себе. …Через некоторое время, которое Вахиту показалось вечностью, он снова открыл глаза. Его разбудил громкий, хриплый храп, исходивший из родительской спальни — звук, который в этом доме был синонимом временной тишины и безопасности. Отец спал. Вахит быстро встал с постели, протер заспанные глаза кулачками. Он ощущал привычную, ноющую пустоту в желудке. Медленно, словно крадучись в ночном лесу, он прошел через коридор и заглянул на кухню. Он нашел нож и остаток черствого хлеба в пакете на подоконнике. Он забрался на старый деревянный стул возле стола, чувствуя, как холод от обитой клеенкой поверхности проходит сквозь тонкую пижаму. Вахит стал есть хлеб — медленно, пережевывая каждый твердый кусочек с наслаждением, которое знает только голодный ребенок. Вот и всё, что ему было нужно. ​За грязным, но незанавешенным стеклом шел густой, тихий снег. Большие, тяжелые хлопья падали на тускло освещенный двор, создавая призрачный, спокойный пейзаж. Но покой был кратковременным. Вахит заметил у подъезда группу подростков, которые явно были старше него. Они стояли в полукруге, смеясь, и посредине этого круга метался маленький, грязный щенок. Парни издевались над ним — пинали его в сугроб, толкали друг к другу, смеялись над его беспомощным визгом. Вахит почувствовал, как горячий комок подступил к горлу. Смесь ненависти и отвращения к этим ребятам, которые использовали свою силу для издевательства, прорастал в его душе с каждой секундой. Хлеб в его руках мгновенно потерял вкус. Вахит быстро вылез из-за стола. Сначала он сходил в родительскую комнату — ему нужно было убедиться, что ничто не помешает ему. Отец храпел сладко и крепко, а мать лежала к нему спиной, завернувшись в одеяло — оба были погружены в свой эгоистичный сон. Тишина внутри квартиры была полной — оно и к лучшему. ​Он быстро накинул свою затертую зимнюю куртку на пижаму, затем натянул на ноги громоздкие, но теплые сапоги — он даже не завязал шнурки. Вахит не думал о последствиях, не думал о том, что парни были старше и сильнее. Он просто открыл дверь и вышел на холод, стремясь спасти тех, кого пытаются уничтожить несправедливо. Холодный воздух ударил Вахиту в лицо, и он почувствовал, как мороз мгновенно проникает сквозь тонкую ткань пижамы. Он сбежал с лестницы и выскочил из подъезда на освещенный тусклым фонарем двор. Снег скрипел под его незашнурованными сапогами, но он не обращал внимания. Группа подростков, отвлекшаяся на свою жестокую игру, не сразу заметила маленькую фигуру. Вахит остановился в нескольких метрах от них. Его голос был тонким и ломким, но в нем была такая сила сдерживаемой злости, что она прорезала тишину ночи. ​— Эй! Отойдите от неё! — крикнул он, используя слова, которые, возможно, даже не до конца понимал. ​Парни сначала вздрогнули, словно их прервали на самом интересном месте. Они повернули головы к источнику шума, увидев мальчишку в расстегнутой куртке и пижаме. ​Первое мгновение было чистым удивлением, а потом — смехом. Затем на их лицах появилось нехорошее, заинтересованное выражение. Их игра внезапно нашла более подходящую жертву. ​— Смотрите-ка, кто вылез! Герой, что ли? — сказал один из них, самый крупный, и сделал шаг из круга в сторону Вахита, заставив щенка заскулить и забиться глубже в снег. Вахит дрожал от холода и злости, но не сдвинулся с места. Он был в разы меньше каждого из них, а высокий парень перед ним казался горой. ​— Отойди от собаки, — повторил Вахит, но теперь его голос был чуть тише, он сдавился от страха и понимания своего безумия — Оставь его в покое. ​Крупный парень ухмыльнулся, показывая желтые зубы. ​— А то что? Ты нас из рогатки обстреляешь, мелкий? Иди спи, герой, пока тебе еще больше не прилетело. Иди к мамке, плакса! ​— Ты гнида. Это было слово отца, самое страшное в их доме. Он понимал, что оно принесет ему только боль, но не смог сдержаться. — Только гниды бьют тех, кто не может ответить! ​Ответ последовал мгновенно. Высокий парень поднял ногу в тяжелом ботинке и с привычной легкостью, словно отбрасывая мелкую соринку, ударил в бок. ​Вахит не успел даже вскрикнуть. Его отбросило в сторону, и он рухнул в сугроб, тяжело ударившись головой о наст. Снег залепил ему глаза и рот. В ушах зазвенело, а в боку вспыхнула острая, обжигающая боль. …Его разбудил холод — пронзительный, влажный, сочащийся сквозь тонкую пижаму. Вахит закашлялся и открыл глаза. Над ним было серое, безрадостное утро. Снег перестал падать, и двор погрузился в ледяное безмолвие. Он попытался пошевелиться и почувствовал резкую, дергающую боль в плечах. Только теперь он понял, что лежит не в сугробе. Парни подвесили его за куртку на железный забор позади подъезда, словно школьный вещдок. Куртка на его плечах натянулась, не давая полностью опуститься на землю, заставляя стоять в полусогнутом положении. ​Боль от удара в бок пульсировала и расходилась тупыми волнами. Горело затылок, а руки посинели от холода. Вахит задрожал, но не от страха, а от ледяной ярости. ​Он опустил взгляд и внезапно почувствовал на голой руке, высунувшейся из-за короткого рукава пижамы, нечто теплое и пушистое. Маленький, грязный щенок — тот самый, которого он защищал — лежал у его ног, свернувшись в тесный комок. Несмотря на холод, щенок не убежал. Он спал около него, рядом с единственным человеком, который за него заступился. Это был первый раз в жизни, когда кто-то — хоть и собака — выбрал его. ​Когда щенок уткнулся носом в его холодную руку, внутри Вахита что-то сломалось. Он больше не почувствовал себя мальчиком. Он понял, что был избит и унижен именно потому, что был слабым, как его отец, когда пил, как мать, когда пряталась в спальне. ​Холод, который охватил его снаружи, стал проникать внутрь, замораживая всё лишнее. Никакой жалости, никаких слез, никакой нужды в защите. Он решил, что никогда больше не позволит кому-либо обижать ни себя, ни тех, кого он выберет защищать. Закрыв в себе все эмоции — боль, страх и даже ту теплую радость за спасенную собаку, — Вахит подумал, что становится сильнее. Ведь только полное равнодушие к боли может сделать тебя неуязвимым. ​Так родился он — тот, кого позже назовут Зимой. Его душа стала такой же холодной, лишённой каких-либо мешающих факторов вроде сомнений или сострадания.

***

Турбо, Кощей и Адидас гуляли по вечерней Казани, на одной из самых широких и шумных улиц. Они шли втроем, заняв почти весь тротуар, и их громкий смех и разговоры отдавались эхом от стен домов. Это была их стихия — улица принадлежала им, они чувствовали свою силу и безнаказанность после успеха в Москве. ​Турбо был в самом центре внимания. Он громко смеялся над шутками Кощея и Адидаса, постоянно похлопывая их по спине — его лицо было нагло-довольным. Вся его вспыльчивость ушла в сторону, оставив только самодовольство и власть. Он говорил о планах на вечер, о том, как им нужно отпраздновать возвращение, и о том, как хорошо, что их девчонки «уселись по домам». Но на самом деле, с тех пор, как он вернулся, его не покидало ощущение легкой, постоянной раздражительности. Он понял, что кольца на пальце Алисы нет только спустя день, когда пытался похвастаться им перед парнями. Он поспешил убедить себя, что Алиса просто оставила его дома, чтобы «не потерять», но эта мысль была горькой и тревожной. Зима не участвовал в их шуме, и даже внешне казалось, что его мысли находятся за пределами этой улицы. Его взгляд был тяжелым и постоянно скользил по лицам прохожих и стенам домов — он искал опасность, хотя на самом деле он просто не мог найти себе места. Он никому не сказал о броши и о своем разговоре с Алисой в тамбуре. Это было его личное. Видеть, как Алиса радуется, на душе становилось тепло. Он решил не портить их идиллию, ведь на самом деле он украл эту брошь. Незамеченным он не смог уйти — у продавщицы был зоркий глаз. Пришлось убегать от милиции. Хорошо, что не поймали тогда. «Иди уже. И да, тебе это пальто очень подходит. Ты в нём красивая» Зима поправил свою шапку, опуская её ниже, чтобы скрыть румянец. — Эй, Зима! Ты чё спишь? Давай быстрее, пока рынок не закрылся! — крикнул Турбо, резко обернувшись и показывая раздражение его молчанием. Зима ощутил на себе недоверчивый взгляд Турбо и вдруг сделал то, чего от него давно не ждали — он усмехнулся. Усмешка была короткой и почти незаметной, но в ней была нотка непривычного веселья, которая резко контрастировала с его обычной угрюмостью. ​— Не спал, — ответил Зима голосом, который вдруг стал легче, чем обычно — Просто считал, сколько денег у вас осталось с Москвы. Чувствую, вы их до утра на рынке спустите, если я вас не придержу. ​Сказав это, он резко перешел на быстрый шаг и подбежал к парням, догнав их и встав рядом с Турбо. Его движения были неожиданно бодрыми, и он даже слегка толкнул Турбо плечом в шутку. Это был чистой воды спектакль — чтобы отвести подозрения и напомнить, что он «в теме». Но Турбо все равно нахмурился, недовольный этой неожиданной фамилиарностью и странной легкостью Зимы. Ему казалось, что он пропустил что-то важное. ​— Смотри мне, не теряйся, — буркнул Турбо, потирая плечо. ​— Не потеряюсь, — просто ответил Зима, но в его голосе была скрытая ирония. Он уже давно потерялся — и нашел себя в другом месте. Именно в этот момент, когда их настроение было натянуто, Кощей отреагировал на мысль о рынке. Он медленно выдохнул всю скуку, накопившуюся за несколько дней молчания в поезде, и тяжело покачал головой. ​— Эх, мужики, — протянул Кощей своим глухим, насмешливым голосом, не обращаясь ни к кому конкретно — Рынок — это фиговая идея. Там только торговля и пыль. Деньги надо тратить на то, что радует глаз и греет душу. ​Он обернулся к Турбо, которого всё еще задевал ответ Зимы, и хлопнул его по плечу с привычной грубоватой фамилиарностью. ​— Мы свое дело сделали — вернулись с полными карманами и с новыми понятиями. Надо отметить это по-мужски, солидно. Без этих бабских выходок с покупкой платочков и жратвой с рук. ​Кощей прищурил глаза, его лицо было довольно и насмешливо. Он понизил голос до заговорщицкого шепота, хотя все равно говорил достаточно громко, чтобы услышал даже Зима на небольшом расстоянии. ​— Давайте лучше поедем на окраину города, пацаны. В тот домик. Там сейчас с той «бригады» девочки новые приехали — в самом соку. Надо спустить пар — по-чистому, как мы умеем. ​Турбо заинтересованно ухмыльнулся, оценивая предложение Кощея. ​— Кощей дело говорит, — кивнул Турбо, его глаза загорелись неприкрытым желанием — Нам нужно отметить. Этот рынок никуда не убежит. Погнали на окраину, пацаны! Вахит, ты с нами? ​Зиму внутри резко передёрнуло от этого предложения. Но он не мог показать этого. Опять начнут подозревать. ​Он подтолкнул Турбо в бок, сохраняя наигранную бодрость. ​— Эй, ты чё, Валера? А как же твоя Алиса? Такая девочка достойная, а ты сразу к «этим»? — в голосе Зимы была нарочито издевательская небрежность, но каждое слово было намеком на предательство и на то, что он видит его насквозь. ​Турбо раздраженно отмахнулся, его ухмылка сменилась досадой. ​— Что Алиса? Алиса — моя невеста. Её я не могу трогать сейчас. Не посмею. Она ждёт. А я — мужик, мне нельзя ждать. Мне нужно спустить пар, иначе я её порву потом. Так что лучше я отмечусь с другими, пока она там дома сидит. Это чистота, понимаешь? ​Зима бросил на Валеру быстрый, издевательский взгляд и изобразил широкую, едкую улыбку, которая не достигла его холодных глаз. ​— Ладно, Валера. Твоя жизнь — твои «чистые» развлечения. Погнали. Не хочу я на этом рынке время терять. ​Зима небрежно повернулся и пошел вперед, превосходя Турбо в безразличии и принятии решения. Турбо остался стоять, наблюдая за ним, и его раздражение росло — ему казалось, что Зима впервые за всю жизнь смеется над ним открыто. Но он ничего не мог сказать.

***

…Домик на берегу Казани, куда привезли их Кощей и Адидас, был неприметным и темным, словно его специально спрятали от глаз обычных людей. Внутри же царил густой, удушающий запах дешевого парфюма, сигаретного дыма и выпивки. Парни зашли, и дверь за ними захлопнулась, отрезая путь к нормальной жизни. ​Турбо сразу же почувствовал себя в своей тарелке. Он широко улыбнулся, увидев полумрак комнаты, освещенной только красными лампами и тусклым светом телевизора, и сразу же пошел вперед — хозяин положения. Как же бесит. Вся сцена была наполнена неприкрытой, вялой пошлостью. В углу сидел какой-то парень из чужой «бригады», с бутылкой в руке, а на старом, продавленном диване расположились девушки. Они были броско накрашены, усталы, но пытались выглядеть задорно, понимая, что они здесь — для работы. Некоторые из них были совсем юные, и в их глазах читалась не задорная вольность, а безразличие и усталость. ​Кощей и Адидас сразу же направились к столу, где стояли бутылки, оставив Турбо в центре комнаты. Турбо остановился перед диваном, рассматривая «товар» с привычной наглостью и чувством права. Ему нужно было забыть об Алисе и о странном поведении Зимы. Это место было его временным убежищем. ​Зима же задержался у двери. Он вошел последним и остановился у самого порога, не снимая куртки — словно боялся испачкаться об этот воздух. Он видел дешевое пиво, тусклый красный свет и глаза девушек — пустые и покорные. Зима остался стоять в стороне, решив, что он будет играть роль наблюдателя, тень на фоне всеобщего разврата. Его глаза стали еще холоднее — словно он ожидал чего-то или кого-то, кто должен был разрушить эту убогую картину. Не успел Турбо сделать и пары шагов, как рядом с ним уже возникла девушка — тонкая, в облегающем черном платье. Она сразу же протянула руки и обвила ими его торс под курткой, прижимаясь всем телом. Пальцы девушки неспеша поднимали его кофту, ощупывая твердый пресс и дразня кожу. ​Турбо отвернулся от общей комнаты, издав глухой звук довольства и удовлетворения. Он приподнял бутылку с пивом, стоящую на ближайшем стуле, и сделал большой, жадный глоток, наслаждаясь и горечью напитка, и теплом женских рук на своем теле. ​— Что застыл, Зима? — крикнул ему Турбо, сдерживая порывы не наброситься на ту девушку — Давай выпьем за Москву! Сбрось пар! Зиму передёрнуло. Тошнота подступила к горлу. Он медленно отошел от двери и с явной неохотой подошел к столу, где Кощей и Адидас уже разливали водку. Он стоял, облокотившись на стену, его темные глаза по-прежнему сканировали комнату, но его внимание было приковано к Турбо — он ждал, когда тот ослабит свой контроль. В этот момент, одна из девушек, сидевшая на диване — броская, в ярко-красной футболке, с длинными белыми волосами, — поднялась и лениво подошла к Зиме. Она явно была опытной и сразу почувствовала его отстраненность — вызов для неё. ​— Ты чё такой мрачный, красавчик? — протянула она, её голос был низким и хриплым от сигарет — Давай я тебя развеселю. Ты сегодня не с нами что ли? ​Зима не ответил, он даже не повернул головы, продолжая смотреть на Турбо. Девушка восприняла это как приглашение. Она прижалась к нему всем телом, обвив рукой его пояс, и повела своей ладонью вниз — поверх его куртки, медленно, вызывающе, доходя до самого края и задерживаясь там, намекая на то, что ждет его дальше. Это достижение рук девушки не взволновало ни на йоту. Он почувствовал только отвращение и ощущение грязи, которая липнет к его одежде. Вся его физическая реакция была направлена на то, чтобы не выдать свою неприязнь — ни ей, ни парням. Адидас протянул Зиме бутылку темного пива, которую достал из сумки-холодильника. — На, друг, твою долю, давай присоединяйся! Жидкость выглядела темной и тяжелой, как весь этот душный дом, как сама их жизнь. Он думал о своем, не участвуя в их празднике, и взгляд его был далек от этой комнаты. ​В этот момент Турбо оттолкнулся от стула, отставляя свою бутылку. Девушка, которая до сих пор висела на нем, широко улыбнулась, предвкушая скорый выход из общего зала. ​— Мы отойдем, пацаны, — бросил Турбо своим обычным, властным тоном, даже не дожидаясь ответа. ​Парни улыбнулись, понимая недвусмысленный намёк. Турбо кивнул ей в сторону темного коридора, и они вдвоем — хозяин и «награда» — скрылись за дверью. ​Зима мельком посмотрел им вслед — взгляд был тяжелым и сухим. Как Алисе не везёт с таким, как он. С тем, кто способен на такой легкий, циничный выбор и такое стремление забыться. ​— Я не пью сейчас, пацаны, — громко ответил Зима, проигнорировав присутствие девушки. Затем он перехватил её руку, которая продолжала его непристойно трогать, мягко, но непреклонно убрал её от себя, не поднимая на неё взгляда. ​— Не волнуйся, — бросил он ей низким, безразличным голосом, наконец посмотрев ей в глаза — поищи себе другого клиента. Хорошей тебе работы. Девушка на секунду опешила от такого абсолютного равнодушия и холода, потом пожала плечами и отошла, ища более податливую цель. ​Зима не стал ждать реакции парней. Он резко повернулся спиной к красным лампам, дымному воздуху и сладкой вони и вышел из комнаты. Дверь за ним захлопнулась с приглушенным стуком, оставляя его в темном коридоре, а затем он сделал еще один шаг — вышел на улицу. В тишине ночи он ощутил одиночество, которое уже стало привычным, но теперь оно было наполнено сладким привкусом решимости. Он пошел на риск, украл брошь и оттолкнул женщину внутри дома. Всё это — ради одного мимолётного взгляда Алисы и её хрупкого счастья. «Я полный идиот» Его сердце было невероятно спокойно — впервые за долгое время он поступил по-настоящему так, как хотел, а не так, как требовали «понятия». ​Внезапно он почувствовал чужое присутствие. Из-за дерева, окруженного густыми кустами, вышла девушка. Она была одета слишком легко для зимнего вечера — в старый свитер и короткую юбку. Была очень худой, с впалыми глазами, отчего её лицо казалось слишком взрослым и серьезным. Её плечи и щеки были покрыты множеством мелких, ярких веснушек, а волосы — ярко-рыжие, почти медные, были собраны в тугие, непослушные кудри. Она была не похожа ни на одну из девушек внутри дома — она была похожа на дикую лесную кошку. ​Она сразу же заметила Зиму, который стоял неподвижно, как статуя. Вместо того, чтобы испугаться или пройти мимо, она решительно направилась прямо к нему. ​— Ты забыл свою девочку там, внутри — неожиданно громко сказала она, остановившись на безопасном расстоянии. Её голос был чистым и звонким, без сигаретной хрипоты — Она очень расстроилась, что ты ушёл. ​Зима медленно повернул к ней голову, его взгляд был непроницаем. ​— А ты кто такая? — коротко спросил он, не выражая удивления. Рыжая сделала еще шаг — теперь она была достаточно близко, чтобы Зима мог разглядеть холодный блеск в её впалых глазах. Она смело протянула ему тонкую, покрытую веснушками руку для знакомства. ​— Меня зовут Айлин, — сказала она с легкой усмешкой, называя самое распространенное имя в Казани. — Рада познакомиться с тем, кто отказывается от девушек ради свежего воздуха. А тебя как? Зима окинул её взглядом — сначала лицо, потом руку, которая так и зависла в воздухе, ожидая прикосновения. Он не шевельнулся. Его безразличие было настолько абсолютным, что рука Айлин показалась вдруг неуместной и глупой. Он смотрел на неё, но его глаза были пусты, как зимнее небо. ​— Зима, — коротко ответил он, не понижая голоса и не давая никаких пояснений. ​Айлин сначала нахмурилась, затем резко опустила руку, но не отступила назад. Она поняла, что перед ней стоит человек, который намеренно отгораживается от всего мира, включая простые правила вежливости. ​— Зима, значит… логично, — протянула она, смотря на него с новым интересом. Зима же продолжал смотреть мимо неё, но его глаза были уже не пусты — в них появилось раздражение от её настойчивости. Он был привычен к одиночеству, но присутствие этой рыжей, веснушчатой девушки было напрягающим и неуместным. ​— Тебе не холодно тут стоять в таком? — вдруг спросил Зима, и в его голосе не было ни заботы, ни насмешки — только констатация факта, как если бы он спрашивал о температуре воздуха. ​Айлин широко улыбнулась впервые — улыбка была наглой и немного дикой. Её глаза сверкали в полумраке. — Холодно, — согласилась она, слегка переминаясь с ноги на ногу — Но тепло там, где я была, было еще холоднее. Зато здесь есть ты. И ты тоже холодный. Может, мы погреемся друг о друга? Две льдинки на одном берегу. ​Через несколько мгновений, сквозь удушающую атмосферу дома и гулкие разговоры парней, Зима внезапно уловил звук, идущий откуда-то сверху. Это были громкие, отчетливые стоны. Они были смешаны с торопливым, тяжелым дыханием. Сцена была пошлой и громкой — никакой уединенности или скромности. В центре заваленной одеждой комнаты, был Турбо. ​Он стоял возле стены, тяжело дыша. Девушка, которую он увел, была наполовину раздета, и Валера жадно, настойчиво целовал её, прижав к стене. Она тоже была в ярости, везде трогая его, пытаясь сорвать с него кофту. ​Зима наблюдал, как Турбо отрывается от её губ, снимает через голову свою толстую кофту и бросает её на пол. Его мощный торс был обнажен, он снова нахлынул на неё, грубо утягивая её глубже в комнату. Никакого возбуждения, никакой зависти — только отвращение, которое усилилось воспоминанием о пьяном отце и беспомощном щенке. ​— Свинья, — прошептал Зима сухо, едва слышно. Айлин услышала шепот и проследила взглядом за той стороной, куда смотрел Зима наверху. ​— Про кого это ты? — спросила она, широко улыбаясь В его памяти всплыл её прежний нескромный вопрос. Эта мысль только усилила его раздражение и отвращение к общей распущенности этого места. Его лицо было настолько непроницаемым, что от него исходил физический холод. ​— Ничего. Подумал о том, что ты нескромна, Айлин, — сказал он низким, ровным голосом, не допуская никаких эмоций — Желания нужно держать при себе. Не позорь ни себя, ни свое имя перед чужими людьми. ​Айлин сделала шаг назад, открыто изумленная тем, что кто-то осмелился читать ей мораль на этом берегу. Её глаза вспыхнули ярче рыжих волос. — Нескромна? — повторила она с горькой насмешкой — Какая скромность в этом мире, Зима? Это не скромность, это — моя работа. Я здесь для того, чтобы говорить о желаниях вслух, чтобы ты и все остальные могли о них забыть хотя бы на час. Для этого я и создана — говорить то, что должно быть запретным. Его раздражало её циничное оправдание, но он не мог отвести глаз от её тонкой шеи, открытой холодному ветру. В его жесткости было что-то еще — нежелание, чтобы эта «дура» — как он мысленно её назвал — простудилась на ночном ветру из-за своей гордости или принципов. ​Без единого слова он сделал резкое движение, скинул с собственной шеи темный, плотный шерстяной шарф, который надежно прятал его горло от осеннего холода. Он подошел к Айлин вплотную — впервые за весь разговор — и быстро, грубовато намотал шарф на её тонкую шею, укрыв её от ветра. Шарф пахнул холодом, сигаретами и чем-то резким. ​— В любом случае, не стой здесь, — сказал Зима тоном, не терпящим возражений, уже отходя от неё — Заходи внутрь и жди свое такси в тепле. Там хоть стены есть. Не дожидаясь её ответа, Зима зашёл внутрь, глухо закрыв дверь. Айлин осталась стоять одна у угла дома, холодный ветер обдувал её тонкие ноги. Она медленно провела рукой по темному, шерстяному шарфу, который теперь лежал на её шее. Шарф был грубым, как и сам Зима, но в нём сохранилось тепло его тела. Она поднесла край шарфа к лицу и глубоко вдохнула — запах был смесью мороза, сигарет и чего-то удивительно чистого. Айлин медленно поняла — этот грубый, молчаливый парень, который отказал ей во всем на свете — от рукопожатия до близости — стал единственным, кто проявил к ней настоящую, бескорыстную заботу. Она крепче укуталась в шарф, понимая, что только что встретила самого странного человека в своей жизни.

***

Кухня была просторной, светлой и пропитанной густым, уютным запахом домашней стряпни — муки, вишни и чего-то дорогого, но родного. Свет из большого окна подчеркивал идеальную чистоту — стены были выкрашены в мягкий кремовый цвет, а на полу лежал полированный, безупречно чистый паркет, покрытый светлым ковром ручной работы. Рабочая поверхность была выполнена из гладкого темного гранита, но сейчас её часть была покрыта толстым слоем белой муки. Здесь царила особая, спокойная тишина обеспеченного дома, где всё было выбрано с большим вкусом и без показной роскоши. Вместо старого стола стоял большой, массивный стол из светлого дерева, за которым Алиса сидела над тестом. Встроенная техника на кухне была современной для того времени, но не броской, и на ней не было ни единой пылинки. Единственным источником света сейчас была неяркая лампа под абажуром, которая отбрасывала мягкие, теплые блики на её руки, и на тонкую золотую цепочку с крошечным кулоном на шее. На Алисе была простая домашняя футболка, её волосы были завязаны в небрежный хвост, а руки — в муке. Она сидела над тестом, аккуратно вырезая кружки и запечатывая внутри сочные темные вишни. Она ощущала знакомый, уютный запах тепла, дрожжей и сладости — запах дома. Рядом с ней на столе лежали небольшая коробочка и маленький блокнот — предметы, с которыми она теперь не расставалась. Алиса поднесла готовый вареник к свету, любуясь его идеальной формой. Мать Алисы, невысокая, усталая, но с очень проницательными глазами, сидела напротив, со спокойным видом продолжая свой труд. Она медленно отодвинула чашку с сахаром и тихо заговорила, не поднимая взгляда на дочь: — Ты в последнее время такая радостная, доченька. Словно тебя подменили. Ходишь, улыбаешься себе под нос. Даже вареники лепишь как-то по-особенному. Что за чудо такое случилось? ​Алиса вздрогнула, отложив кусок теста. Её щеки мгновенно покраснели. Алису всегда впечатлило то, с какой точностью её мама подмечает в ней изменения. Даже малейшие. Это одновременно пугало и восхищало. ​— Я влюбилась, мама, — выдохнула Алиса, слова вырвались из неё быстро, словно она давно держала их в себе — По-настоящему влюбилась. ​Мать не выразила ни шока, ни осуждения, только печаль и задумчивость. ​— Значит, наш Валера — мимо, — тихо констатировала Мать, снова опуская глаза на тесто — Я ожидала этого. Ты была слишком серьезной для него. Алиса даже не была удивлена тому, как мама догадалась, что речь шла не о Валере. Она подумала, что это к лучшему — лишней болтовни им не нужно. Алиса почувствовала облегчение. ​— Кто он, Алис? — мать продолжала работать с тестом, но её голос стал более раздражительным — Надеюсь это не твой одноклассник Семён, который каждый раз к нам приходит, лишь бы поглазеть, да забрать у тебя что-нибудь. ​Алиса отвела взгляд. Её пальцы снова замерли над тестом. Она снова вспомнила про подарок Зимы — маленькая брошь, что бережно лежала у неё в комнате, в коробке. Она лишний раз боялась даже открывать её, ведь боялась, что эта брошь либо разобьётся, либо исчезнет, будто его подарок — это был плод её воображения. ​— Его зовут Вахит, — тихо произнесла Алиса, называя имя впервые вслух вне их круга — он друг Валеры. Они вместе ходят. Мать впервые за всю сцену резко замерла. Её руки, покрытые мукой, застыли над тестом. — Надеюсь ты понимаешь, что Валера — парень вспыльчивый. Мне бы не хотелось, чтобы они подрались за тебя, ведь я уверена в том, что они между собой хорошо дружат. Мама перекинула полотенце себе на плечо, вытирая пот со лба рукой. — Учти, что твои чувства будут иметь последствия. Никогда не забывай об этом, Алиса. Алиса медленно кивнула, не отрывая взгляда от рук матери. Она знала, что Мать права — своим выбором она запустила цепную реакцию, которая может разрушить не только её отношения с Турбо, но и дружбу двух парней, а это в их мире было смертельно опасно. ​— Я понимаю, мама, — тихо ответила Алиса, её голос был твердым, несмотря на страх. Мать смотрела на неё ещё секунду, изучая каждое слово. Убедившись в решимости дочери, она медленно кивнула, вздохнув — как женщина, которая принимает неизбежное и опасное счастье своего ребенка. Она сбросила полотенце с плеча и, наконец, села ровно — напротив Алисы, отставив в сторону тарелку с тестом. Дело с варениками могло подождать. В ней проснулась детская любопытность. ​— Хорошо, — сказала она, её голос стал до наивности любопытным — тогда расскажи мне. Кто он такой? Интересно узнать про парня, который украл сердце моей дочери… Мать смотрела на неё — в её глазах сначала был чистый страх за дочь, которая осмелилась влюбиться в друга своего жениха. Но взгляд Алисы был настолько ясным и решительным, что всякая попытка отговорить её потеряла смысл.