Глава 7. Лицо этого города

***

Пустота была тяжелой. Она не оставляла Турбо с тех пор, как он вернулся от тускло-красных ламп и чужого тепла. Он сделал то, что считал «чистым» развлечением, но оно не сработало. Вместо сброшенного пара внутри остался только привкус отвращения. Отвращение к самому себе. Но почему?... Он ощущал себя обманутым и слабым, как любой лох, которого они же и раздевают. А сила — единственная правда, которая у него была. Ему нужно было вернуть это чувство — чувство абсолютной власти, которое затыкало рту всем внутренним сомнениям. ​Сила требовала жертвы — крови, или по крайней мере унижения кого-то другого, чтобы закрыть эту открытую рану сомнения и избавиться от призрака Алисы, которая не носила его кольцо. Турбо нужно было доказать миру, и главное — себе, что он по-прежнему Царь, а не марионетка своих же желаний. ​Ноги сами принесли его к тяжелой железной двери подвала — их качалки. Здесь всегда пахло сыростью, старым железом и мужским потом. Валера рванул дверь на себя и спустился по ступеням. Внутри горел тусклый свет. Несколько совсем молодых пацанов, которых еще толком не пришили, — возились возле самодельной штанги. Они громко смеялись, обсуждая какую-то школьную ерунду, один сидел на лавке, болтая ногами, вместо того чтобы работать. ​Они были слишком расслаблены. Слишком беспечны. Они забыли, в какое время живут. ​— Весело вам? — спросил Турбо тихо, останавливаясь в проходе. ​Смех оборвался мгновенно, словно кто-то перерезал провод. Пацаны вскочили, вытягиваясь в струнку. Тот, что сидел на лавке — худой, длинноволосый парень по кличке Камбала, — чуть не уронил блин от штанги. ​— Привет, Турбо — пробормотал он, бегая глазами — мы тут… тренируемся. ​— Я вижу, как вы тренируетесь, — Турбо медленно сделал шаг вперед, снимая кожаную перчатку — Языками вы тренируетесь. А мышцы у вас — кисель. Он подошел к Камбале вплотную. Парень был выше него, но сейчас казался маленьким и сжавшимся. Турбо чувствовал его страх — этот сладкий, знакомый запах подчинения. Это было нездоровое, почти опьяняющее удовольствие — видеть, как чужая воля хрустит и ломается под твоим взглядом. Этот животный ужас в бегающих глазах Камбалы стал для него единственным действующим обезболивающим, способным заглушить то унизительное чувство ничтожности, которое в нём поселилось. Турбо буквально пил эту чужую слабость, наполняясь ею, как вампир. — Ты думаешь, улица будет ждать, пока ты насмеешься? — Турбо ткнул пальцем ему в грудь, больно, жестко, наслаждаясь тем, как вздрагивает тело напротив. Камбала поспешно отшатнулся, его лицо было бледным. Валера уже добился того, что хотел — показал всем младшим, что любая беспечность карается. Ему не нужно было драться с ними; достаточно было оставить их в состоянии испуганной настороженности. ​— Короче, — голос Турбо стал резким, деловым — быстро взяли себя в руки и начали заниматься. Услышу снова ваш бесполезный писк, вы знаете, что с вами будет. Пришли в качалку, так качайте мышцы, тело, а не свой рот. Рот в драках не пригодится. Вся его желчь, накопившаяся внутри, нашла выход. Сбросив напряжение на Камбалу, Турбо почувствовал себя немного лучше — пустота стала не такой липкой. Теперь он мог заняться тем, что любил больше всего — своим телом. Он подошел к стойке с гантелями, подхватил самые тяжелые и начал работать с ними резко, злобно, словно пытаясь избавиться от внутреннего бешенства через физическое усилие. С каждым подъемом железа его мышцы наливались свинцом, вены на руках вздувались, как веревки. Боль была чистой, понятной, она выжигала мысли. ​Но образы не уходили. Вместе с потом, который начинал течь по его спине и вискам, в голове всплывала Алиса. Он представил её лицо в тот момент, когда он целовал ту шлюху в доме. Только вместо дешевой потаскухи в его фантазии к стене была прижата Алиса. Он делал рывок гантелей, и в этом движении была имитация хватки — как если бы он сжимал её бедра, грубо, до синяков, чтобы она поняла, чья она. Ему было нужно, чтобы она кричала от боли, смешанной с восторгом, — так, как только он мог ей это дать. Жар внутри него становился невыносимым. Он качал мышцы, чтобы быть сильнее, чтобы, когда он придет к ней, у нее не было ни единого шанса ускользнуть. ​«Моя», — хрипел его внутренний голос в такт тяжелому дыханию — «Только моя» Турбо тяжело выдохнул, отбрасывая железо на пол с громким звоном. Грохот эхом разлетелся по подвалу, заставив младших вздрогнуть. Он провел ладонью по мокрому от пота лицу, зачесывая волосы назад. Его грудь ходила ходуном, футболка прилипла к торсу, очерчивая каждый мускул. В паху тянуло. Эта тренировка не успокоила его — она только разогнала кровь, превратив раздражение в тяжелую, пульсирующую похоть, смешанную с желанием наказать её за свои же страхи. ​— Хуёво гантели поднимаешь, Турбо. ​Валера резко повернулся. В подвал спустился Кощей в своей обычной мятой кожанке. Он спокойно прошел мимо оцепеневших парней, небрежно махнув им головой, и направился прямо к Турбо. Его взгляд остановился на груде брошенных гантелей и мокрой от пота футболке Турбо. ​​— Заходишь, как к себе домой, Кощей? — Турбо выплюнул это сквозь сжатые зубы — Я не спрашивал твоего мнения. Кощей пожал плечами, снимая перчатку с левой руки. Он даже не смотрел на Турбо, рассматривая потрескавшуюся краску на стене. ​— Мнение тут ни при чем, Турбо. Чистая механика. Ты не железо ебёшь, а воздух. Ты что, в зеркало не видишь? Жрёт тебя девка твоя. Кощей медленно подошел к стойке с гантелями. ​Небрежно скинув свою мятую кожанку на старый сломанный стул в углу, он взял одну из гантелей — ту, которую Турбо только что бросил в приступе ярости. Кощей поднял её пару раз, легко, будто это была детская игрушка, и повернулся к Валере. ​Кощей медленно опустил гантель, но продолжал смотреть Валере в глаза, его взгляд был насквозь циничным. ​— Ты так усердно пыхтел и напрягался, Валера, что даже я вижу, где у тебя сейчас вся кровь сконцентрировалась. Ты настолько не контролируешь себя, что она уже поимела тебя, пока ты тут свои комплексы качаешь. ​Он спокойно перешагнул через скамью, направляясь к другому краю подвала, оставляя Турбо среди грохота брошенного железа. Валера стоял неподвижно, чувствуя, как по спине течет холодная струйка пота. Слова Кощея попали в цель, и от этого хотелось выть. Он смотрел, как Кощей невозмутимо ложится на скамью для жима, снимает гриф и начинает работать. Ровно. Технично. Без лишних эмоций. Именно так, как у Валеры сейчас не получалось. ​ Эта спокойная сила бесила больше всего. Кощей выглядел как человек, который уже всё понял про эту жизнь, в то время как Турбо метался, как загнанный зверь. ​— Мудрец херов, — злобно выплюнул Валера, подходя ближе. Он навис над Кощеем, который продолжал мерно выжимать штангу — Ты я смотрю, в чужих штанах лучше разбираешься, чем в своих делах. Только язвить и умеешь. ​Кощей не сбился с ритма. Вверх — вниз. Вверх — вниз. ​— Зато я не потею от злости, как подросток, — спокойно отозвался он снизу, глядя в потолок. ​Валера сжал зубы так, что скулы свело. Ему хотелось ударить по грифу, уронить штангу ему на грудь, сделать хоть что-то, чтобы стереть эту ухмылку. Но вместо этого он шумно выдохнул, чувствуя, как безысходность пересиливает гордость. ​— Раз ты такой умный. Как бы ты поступил, а? Если бы твоя баба начала морозиться? — резко спросил Турбо, пнув носком кроссовка блин от штанги — В подвале бы её запер? ​Кощей сделал последний жим, с грохотом поставил штангу на стойки и медленно сел. Он вытер лицо краем майки и посмотрел на Турбо как на дурачка. ​— В подвале запирают тех, кого боятся потерять, Валера. Это слабость, — он усмехнулся, разминая шею — Хочешь показать, что она твоя? Сделай это красиво. Как хозяин. ​Он встал, похлопал Турбо по плечу — жест был почти отеческим, но от него веяло холодом. ​— На свидание её позови, — сказал Кощей просто — Не в подъезд, не на дискач, где вы жметесь по углам. А официально. В кино своди, в кафе мороженое купи. Когда девка видит, что пацан не ссыт с ней при свете дня ходить — она тает. После этих слов, Кощей снова принял удобную и начал снова качаться. Ненависть к Кощею была настолько сильна, что Турбо не мог позволить себе ослушаться — потому что если он провалит этот план, Кощей будет прав. И это самое страшное. ​Валера пошёл к своему месту. Он медленно перевел взгляд с двери на Камбалу и других младших, которые делали вид, что упорно жмут руки на скамейках. ​— Всем отбой, — глухо бросил Турбо, выпрямляясь во весь рост — Домой идите. И чтобы никаких слухов. Если кто-то узнает, что здесь был Кощей или о чем мы базарили — я вас сам раздену. Поняли? Пацаны закивали в едином порыве, схватив свои куртки. Свобода в такой форме была им дорога. Через секунду подвал опустел, кроме Кощея, оставив Турбо среди железа, пота и своей пульсирующей похоти и злости.

***

Они стояли около школьного двора. Уроки давно закончились, и улицы уже начинало окутывать осенне-зимнее темное время, но светлый, рыхлый снег, выпавший ночью, отражал последние лучи солнца, делая пейзаж праздничным. Алиса и Ритта играли в снежки. Это была беззаботная игра, чисто для забавы, и обе девушки были захвачены этим детским весельем. Алиса громко смеялась, уворачиваясь от комков, которые бросала Рита. Её пальто винного цвета было припорошено снегом, а щёки горели от мороза и смеха. ​— Ты меня не поймаешь! — крикнула Алиса, забегая за толстое дерево у школьного забора и быстро лепя новый, крепкий комок. ​— Ах, так! Получи! — закричала Рита в ответ, и её снежок разлетелся о ствол дерева рядом с головой Алисы. Алиса наслаждалась каждой секундой. Она почувствовала, как у самого основания шеи, там, где воротник блузки плотно прилегал к коже, приятно кольнуло что-то твердое — это была тонкая серебряная цепочка, на которой теперь висела брошь-лебедь. Она носила его под одеждой, как самый сокровенный секрет и самый сильный талисман, который напоминал ей о её выборе. О её любви к нему. Алиса была более ловкой — она умудрялась уворачиваться от бросков Риты и при этом метко отвечать сама. Она нарочно бросила очень мягкий комок в голову Риты, который рассыпался мелкой пудрой по её темной шапке. ​— Сдаюсь! Сдаюсь! — закричала Рита, поднимая руки вверх и смеясь до слез — Ты меня ослепила, Алиса! Всё, у меня замерзли руки, пошли отсюда. ​Девушки вместе отряхнулись от снега, возвращаясь к более серьезному виду. Алиса поправила пальто и снова ощутила под ним холодное присутствие серебряного лебедя — напоминание о том, что мир не состоит только из снега и смеха. ​— Ладно, пошли, — сказала Алиса, надевая перчатки — Мама сказала, что ей нужны овощи для салата. Я заскочу в магазин у угла, а ты иди прямо. ​— Точно тебе помощь не нужна? — спросила Ритта, но уже начинала отходить в сторону своей улицы. ​— Не-а, я быстро. Беги уже, тебя там ждут, — ответила Алиса, помахав подруге рукой. ​Она повернула на соседнюю улицу, и перед ней показалась светящаяся вывеска небольшого продуктового магазина. Магазин был тесным, но теплым, наполненным запахом свежего хлеба, специй и немного — хлорки. Негромко играло радио, и за прилавком скучала пожилая продавщица. Алиса сняла перчатки и сделала вид, что полностью погружена в поиск нужного товара. ​Она медленно прошла мимо рядов с консервами, затем свернула к стеллажам с крупами и мукой. ​Алиса нагнулась, чтобы взять пакет с нижней полки, и тут в поле её зрения попала знакомая спина. Спина была широкой и напряженной, затянутой в темно-синюю олимпийку. Рядом с ней стояла корзина, наполненная случайными продуктами. Он стоял неподвижно, глядя на стенд с сигаретами. Алиса медленно выпрямилась, её руки инстинктивно коснулись серебряной цепочки с брошью на шее. ​Это был Зима. Алиса решила немного над ним подшутить, чтобы увидеть хоть какую-то живую реакцию, и отомстить за свою недавнюю тревогу. Она осторожно, стараясь не задевать скрипящий пол, подошла к нему украдкой, буквально на цыпочках. Его спина была настолько близко, что она чувствовала легкий запах мороза и мокрой шерсти от его олимпийки. ​Как только она подошла вплотную, Алиса быстро просунула пальцы ему под майку — на самые бока и резко надавила. — Попался! ​Реакция Зимы была мгновенной. От внезапного прикосновения он бешено дернулся, издав глухой, сдавленный звук, похожий на вскрик. Он потерял равновесие, и его широкое плечо с силой задело тонкий пластиковый стенд с сигаретами, стоявший рядом. Стенд накренился, а затем с шумом и грохотом рухнул. ​Пачки сигарет посыпались вниз, обрушившись прямо на голову и плечи Зимы и Алисы одна за другой, словно грошовый дождь. Вид Зимы, на которого падал сигаретный град, и его лицо, полное абсолютного детского испуга, был слишком смешон. Она откинула голову назад и громко, заливисто рассмеялась, схватившись за бока — смех был чистым, беззаботным, словно она вновь оказалась на школьной площадке. ​Однако, когда грохот утих, и Алиса увидела, как Зима медленно стряхивает с себя пачки «Явы» и «Космоса», а пожилая продавщица, оторвавшись от кассы, смотрит на них с возмущенным ужасом, смех мгновенно оборвался. ​— Ой, Зима. Привет… — прошептала она, неловко икнув от остатков смеха. Ей стало мгновенно стыдно за свою неуместную шалость — Прости, я просто не ожидала тебя тут увидеть. ​Не дожидаясь его ответа, она тут же опустилась на колени, пытаясь собрать сигареты, разбросанные по грязному полу, но её руки дрожали. ​Зима стоял над ней. Он медленно положил руку на её плечо и слегка надавил — достаточно, чтобы приструнить её без слов. ​— Ты, как маленький ребенок, Алиса, — сказал он тихо, но его голос был жестким — Смешно тебе? Весело? Что ты делаешь? Ты в магазине. А не на школьной площадке. ​Она сжалась под его рукой, и её сердце заколотилось бешенно, словно она только что убежала от опасности. Она почувствовала себя самой неуместной и глупой девочкой в мире. Зима смотрел на её склоненную голову и трясущиеся руки и мгновенно понял, что переборщил. Его целью было остановить её шалости, но не напугать её. Он тяжело вздохнул, отпуская её плечо. ​— Ладно, давай я помогу тебе — сказал он уже гораздо мягче, почти с усталостью. ​Он опустился рядом с ней на корточки — неповоротливый, широкий, абсолютно неуместный в этом продуктовом магазине. И вместе с ней он стал собирать рассыпанные сигареты. Его большие пальцы ловко подхватывали пачки «Ватры» и «Столичных», одна за другой, аккуратно складывая их в корзину для дальнейшей расстановки. За минуту они собрали почти всё. ​Зима поднялся первым, встряхнул руки и указал кивком на полную корзину Алисы. ​— Иди плати за свои продукты, Алиса, — сказал он. ​Алиса покорно согласилась и пошла к кассе. Продавщица смотрела на неё злобно, её глаза были полны подозрений, но она ничего не сказала, потому что все пачки сигарет, на удивление, уцелели — в магазине было слишком тесно, чтобы что-то разбить по-настоящему. Алиса вышла из магазина с пакетом и опущенной головой. Стыд и осознание собственной неуместной шалости тяжелым грузом висели на ней. Ей казалось, что все прохожие смотрят только на неё, на «девочку, которая устроила погром». Сразу за ней вышел Зима. Он медленно доставал из кармана пачку, слегка пошатываясь — либо от усталости, либо от пережитого шока. Он достал сигарету из пачки, бросил её в рот и резко чиркнул зажигалкой. ​Сигарета загорелась, и он сделал первую, глубокую затяжку, которую тут же выдохнул тонкой струйкой в холодный воздух. ​Алиса выпрямилась, понимая, что молчать нельзя. Надо хоть как-то исправить ситуацию. ​— Зима, — начала она тихо, её голос дрогнул — Я правда очень извиняюсь… Прости, Вахит. ​На слове «Вахит» Зиму слегка передёрнуло, пропустив один удар в сердце. Снова она произносит его имя так бестыдно. Но он не подал виду. Он сделал еще одну затяжку и резко выпустил дым. ​— Ладно, Алиса, — сказал он, используя её имя как наказание, чтобы усилить контраст — Успокойся. Никто не пострадал. Деньги за стенд я отдам. Но ещё раз ты так сделаешь, сама знаешь, что будет. ​Он снова смотрел мимо неё, замедляя взгляд на толстом шерстяном шарфе, который он отдал той рыжей девушке — осознание того, что у него нет шарфа, который скрыл бы его напряжение от Алисы, было еще одной маленькой ценой его чести. И зачем он отдал свой шарф?.. Алиса покорно кивнула, почувствовав, что его суровое предупреждение всё же лучше, чем его молчаливое презрение. ​— Хорошо, Зима. Я поняла. Я больше не буду, — тихо согласилась она, крепче прижимая к груди пакет муки. ​Зима сделал еще одну затяжку, его глаза были прикованы к ней. Он бросил мимолетный взгляд на пакет, который она неуклюже держала, и на её школьный портфель — он был визуально набит толстыми учебниками и тетрадями. Ему показалось, что ей непросто тащить всё это в такой холод. ​— Далеко тебе до дома, Алиса? — спросил он, и в его голосе проскользнула та самая неуловимая нотка заботы, которую она слышала лишь несколько раз. ​— Ну… полчаса пешком наверное, отсюда до дома, — честно ответила Алиса, слегка удивляясь его вопросу. Полчаса. Пешком. В сумерках. Зима невольно почувствовал раздражение — не к ней, а к ситуации, которая делала её уязвимой. Внутри него снова поднялось это странное чувство — смесь долга, тревоги и запретного влечения, которое он испытывал только рядом с ней. Он не мог отпустить её одну. ​Он выбросил недокуренную сигарету в урну — еще один жест контроля и решимости. ​​— Давай сюда сумку, — сказал Зима, протягивая руку — Я проведу тебя до дома. Валера узнает, что ты одна тащишь этот груз и идешь в темноте — мне отвечать придется. Пошли. Но естественно, это была ложь. Турбо узнает и свернёт Зиме шею. ​Алиса ничего не ответила, но с готовностью передала ему в руки тяжелую, набитую учебниками сумку и пакет с мукой. Зима повесил сумку на плечо и, удерживая пакет в другой руке, сделал шаг вперед, направляясь в ту сторону, которую она указала кивком. Он просто пошел — без романтики, с тяжестью долга и ответственности. ​Алиса двинулась рядом с ним. С одной стороны, ей было невыносимо неприятно за свой детский и неуместный поступок в магазине. Его жесткий голос еще стоял в ушах, и она чувствовала, что он считает её легкомысленной дурой. ​Но с другой стороны… ​Она идет с ним. Он несет её тяжести. Он защищает её от темноты и холода. Все её внутренние переживания вдруг сместились в один громкий, радостный аккорд. Её переполнили чувства, которые она не могла и не хотела скрывать. Она медленно подняла голову, и на её лице расцвела бесстыдная, яркая улыбка. ​Под её пальто, на серебряной цепочке, брошь-лебедь качнулась в такт её волнующейся груди. Алиса почувствовала себя в полной безопасности и осознала свою неоспоримую власть над этим холодным парнем, который нашел время взять её сумку. Она вздернула подбородок с гордой головой и уверенно двинулась рядом с Зимой по заснеженной улице.

***

Они шли по заснеженной, уходящей в сумерки улице. Зима шел чуть впереди, его фигура казалась монолитной под тяжестью школьной сумки. Алиса, освобожденная от ноши и переполненная невыносимым счастьем, начала говорить. ​Она говорила легко и весело, словно пытаясь заполнить теплом всю холодную пустоту вокруг Зимы. Она рассказывала ему всё — о глупой игре в снежки с Риттой, о школьном учителе по литературе, который вчера заснул прямо на уроке. Её голос был звонким, почти детским, и в нем не было ни намека на их настоящее, тревожное положение. ​— Ты наверное, никогда не смеешься, Зима? ​Зима не смотрел на неё. Он смотрел вперед, контролируя каждый перекресток и каждый вход во двор. Его молчание было тяжелым и настойчивым, но он знал, что если он не будет отвечать хотя бы изредка, Алиса начнет тревожиться. ​— Бывает, — коротко ответил он, и голос его был настолько низким, что казалось, он произнес это больше для себя. ​— А что бывает? Смеешься или спишь на уроках? — не унималась Алиса, оживившись. ​— Бывает, что смешно, — отрезал Зима, поворачивая на более темную улицу и прижимая Алису ближе к себе невидимым жестом. ​Она замолчала на секунду, наслаждаясь хоть каким-то его вниманием. Её глаза попали на его руку, которая держала пакет — рука была грубой и сильной, и она невольно подумала, как это странно — эта рука способна и напугать, и защитить, и нести обычный пакет с продуктами. ​— Знаешь, Валера если бы увидел нас, то упал бы со смеху. Особенно глядя на тебя и на пакеты со школьной сумкой — Алиса обхватила себя руками и начала поглаживать по рукам. Холод давал о себе знать. Да и ещё этот снег… ​Зима наконец посмотрел на неё. Взгляд был коротким, но тяжелым. Его внимательный глаз мгновенно заметил, как она обхватила себя за руки — не от холода, а от нервного напряжения, которое скрывалось за её болтовней. Он почувствовал, что её веселье — фальшивое, и его жесткость тут же сменилась той самой, невысказанной заботой. ​— Ты настолько весёлая, Алиса, что дрожишь, — он остановился и резко повернулся к ней лицом, нарушив их равномерный шаг ​— Чего ты так веселишься? Что такого смешного в том, что я несу твои вещи? — вопрос Зимы был прямым, как холодное лезвие, и пронзил Алису насквозь. Внутри неё мгновенно смешались стыд и та самая любовь, которая лишала её способности логично мыслить и действовать рядом с ним. Она почувствовала, как её сердце начинает бешенно колотиться, будто пытаясь пробить ребра и выпрыгнуть к нему в руки. Когда человек влюблен, он не знает, как вести себя — он либо излучает безумную радость и неуклюжесть, либо замыкается в себе. Алиса выбрала первое, и теперь он разоблачил её защитную реакцию. ​Её глаза наполнились обидой. — В прошлую нашу встречу ты был весёлый. Ты никогда со мной так не разговаривал. ​Зима не ответил. Он смотрел на неё, и его лицо было каменным — он знал, что был веселым только до тех пор, пока она не оказалась в его руках, и что любая легкость между ними — ложь. Он не мог позволить себе быть веселым, когда нес её домой и думал о Турбо. ​Его молчание убило её больше, чем любое слово. Слова Зимы обидели её и унизили — он разрушил её маленький счастливый мир на эти полчаса. Она резко ускорила шаг, оставляя его позади с её тяжелой сумкой и пакетом пролуктов, словно пытаясь убежать от его взгляда и от своих чувств на этом холоде. Зима не сразу понял, что происходит. Его мозг еще обрабатывал её обиженный каприз и её обвинение в том, что он «злой». Он смотрел ей вслед — миниатюрная фигура, ускоряющаяся в полутьме. ​Только когда Алиса отошла на десяток шагов и завернула за угол дома, Зима встряхнулся. Его моментально охватило раздражение и чувство нарушенного порядка. — Алиса, стой, я сказал! Куда ты так спешишь? — Зима повысил голос — я просил тебя — ни шагу отходить! Но она не слышала или делала вид, что не слышит. Зима выругался себе под нос. ​Он быстро перешел на тяжелый, упругий бег, почти не чувствуя тяжести ноши. Силуэт Алисы маячил впереди за углом, и Зима, несмотря на свое раздражение, чувствовал только одно — он должен быть рядом с ней. Несмотря на сумку, набитую тяжелыми книгами, он нагнал её через несколько метров и схватил Алису за локоть — резко, но не больно. Он притянул её к себе, вынудив резко остановиться и повернуться. ​Её дыхание было тяжелым и прерывистым от бега. Они стояли друг напротив друга в полумраке, и сейчас между ними было минимальное расстояние. Алиса смотрела на него широко распахнутыми, испуганными глазами, в которых уже не было ни смеха, ни озорства — только чистый страх перед его силой. ​Зима не отпустил её локтя. Он тяжело дышал, но его голос был ровным и страшным в своей сдержанности. ​— Ты меня не слушаешь, Алиса, — сказал он, и каждое слово было выковано из холода — Я сказал — ни шагу отходить. Я за тебя отвечаю. ​Зима тряхнул её за локоть, чтобы усилить свой приказ, и выпустил её. Снова вокруг них установилась тяжелая, пропитанная тревогой тишина. Он смотрел на неё, но Алиса была настолько обижена, что упорно не смотрела ему в глаза. Её взгляд был опущен на снег, а от холода, бега и волнения её щеки были слегка красные. — Я за сегодня чувствую себя самой настоящей дурой перед тобой, Вахит, — вдруг сказала Алиса, используя его имя как самое сильное обвинение. Она сделала короткий, прерывистый вдох — И ты так считаешь. Я по твоим глазам это видела еще в магазине. Смешно мне было потому, что мне неловко от того, что ты меня видишь в таком виде — в виде маленькой, глупой девочки, которая не может себя контролировать. Зима не подал виду, что его имя прозвучало как выстрел. Он смотрел на её обиженное, запыхавшееся лицо. Он не хотел видеть её беззаботной, потому что беззаботность могла её уничтожить. Ему было легче назвать её «глупой», чем признать, что её радость вызвана им самим. Он разрушил её защиту, но не предложил ничего взамен. ​Алиса сжала свои плечи, пытаясь стать еще меньше, и начала дрожать — теперь уже не от холода, а от внутренней обиды. Она кусала губы, сдерживая свои слёзы, но они уже стояли в глазах горячей пеленой. Весь его мир, построенный на контроле, расчетах и дистанции, рухнул перед одной маленькой, дрожащей девчонкой. Его пальцы, только что крепко сжимавшие ручки сумок и тяжелых пакетов, разжались сами собой. Продукты с глухим стуком упали на снег, но он даже не обернулся. Его руки, холодные от мороза, легли на её хрупкие плечи. Он чувствовал, как она вздрагивает под его ладонями, как её дрожь передается ему, заставляя его собственное сердце биться где-то в горле. Он хотел встряхнуть её, чтобы она перестала плакать, и одновременно хотел спрятать её от всего мира, даже от самого себя. ​— Алиса… — хрипло выговорил он. Он видел, как первая крупная капля сорвалась с её ресниц и медленно, почти лениво покатилась по бледной щеке, оставляя за собой блестящий след. За ней последовала вторая. В его голове всё замолчало. Все аргументы, все оправдания стёрлись. Остались только эти капли. ​Его руки неосознанно, словно ведомые чужой волей, переместились с её плеч выше. Он обхватил её лицо ладонями, почти полностью скрывая её щеки в своих больших, грубых руках. Кожа Алисы казалась ему обжигающе горячей на фоне морозного воздуха. ​Большими пальцами он начал осторожно, почти боязливо вытирать слёзы, смахивая их к самым вискам. Он делал это так бережно, будто касался крыльев бабочки, боясь, что от одного неосторожного движения она рассыплется в прах. Его движения были неумелыми, рваными, но в них было столько скрытой нежности, сколько он не позволял себе проявлять никогда в жизни. ​— Не плачь, слышишь? — почти неслышно прошептал он, и его голос сорвался — Ты же знаешь… я не умею с этим… Большие, мозолистые ладони, так бережно стирающие её слёзы, стали для неё полным потрясением. Удивление на мгновение вытеснило даже обиду. Зима не заметил, как под его пальцами её щеки вспыхнули еще ярче, наливаясь густым, жарким румянцем, который невозможно было списать на мороз. Дрожа в его руках, Алиса медленно опустила взор, и, повинуясь какому-то безотчетному порыву, просто качнулась вперед. Она прижалась лбом к его жесткому плечу, пряча лицо в складках его куртки. Зима почувствовал, как она выдохнула — рвано, с остатками всхлипа — прямо ему в шею. — Забавно, — произнесла она тихо, её голос ещё слегка дрожал — Как будущий врач, у меня не должно быть такой эмоциональности. В его мире «будущее» было понятием растяжимым и опасным, а врачи были теми, кто зашивал раны в подпольных кабинетах после стрелок. И представить эту хрупкую, тонкую девочку среди белых халатов и запаха спирта было странно, но удивительно правильно. — Ты на врача поступаешь? — спросил он. Алиса кивнула. ​— Да. Поступаю в Москву. В Медицинскую академию, — сказала она, её глаза вдруг загорелись твёрдой, неженской целью — Валера ещё не знает об этом. И я не знаю, как ему сказать. ​— Ты боишься его? — спросил он напрямую, как привык. ​Алиса задумалась. Она закусила губу, её взгляд скользнул по его рукам. ​— Нет, дело не в этом, — ответила она тихо — Я боюсь, что он сделает так, что я никуда не уеду. Он захочет, чтобы я осталась здесь, чтобы была с ним, рядом. А я не хочу. ​Она наконец подняла на него взгляд — взгляд, полный молитвы и просьбы о понимании. — Ты должен понимать, что это не всегда так будет. Я не смогу быть постоянно с ним, оберегать его. Я ему не мама, Вахит. Причины ты знаешь. Улица почти совсем затихла, и только мягкий хруст их ботинок на утрамбованном снегу нарушал тяжелую тишину. Одинокий, далекий свет уличного фонаря вытягивал тень Зимы длинной и искаженной по тротуару. Он нес её груз — и будущие надежды, завернутые в учебники, и скромный пакет. Её признание, острое и честное, висело в холодном воздухе, определяя истинную, невозможную природу её отношений с Валерой. Ему была знакома эта тяжесть, неустанное, удушающее давление — быть тем, кто отвечает за всех. ​Он не смотрел на неё, держа взгляд направленным вперед. Внутри что-то глухо кольнуло — не резкая боль, а холодный сквозняк, просочившийся сквозь броню. Белые коридоры институтов, экзамены, чужие города — всё это находилось на другой планете, куда ему, со своими шрамами и «универсамовскими» законами, билета не было. И эта мысль о её неизбежном уходе коснулась его сердца так мимолетно, как первая снежинка, которая тает раньше, чем успеваешь её заметить, оставляя после себя лишь едва ощутимую сырость. В этот момент Алиса нежно коснулась его плеча и начала медленно поглаживать его поверх куртки. Его плечо было твердым и неподвижным, словно камень. ​— Сохрани это в секрете, пожалуйста, Вахит, — её голос был мягким и ласковым, но с оттенком отчаяния — Придёт время, и я сама скажу ему об этом. Она медленно опустила руку, её глаза снова заблестели. Алиса вдруг почувствовала себя невероятно легкой, словно это короткое, почти целомудренное объятие и высказанная вслух правда сняли с её плеч многолетний груз. Они направились к её дому. Шли медленно, не стремясь сократить расстояние между этим моментом и реальностью, которая ждала их за дверью. Хруст снега под ногами казался единственным звуком во всей вселенной. Алиса шла рядом, изредка бросая взгляды на его суровый профиль, и чувствовала, как её любовь к нему, прежде похожая на тревожный огонек, теперь превращается в ровное, неугасимое пламя. Ей стало ясно. С этим местом, которое она еще вчера считала своей клеткой, будет расставаться мучительно тяжело. Потому что теперь у этого места было его лицо.