Глава 8. Хрупкий мир на гвоздиках

***

В кабаке «Снежинка», который Кощей «держал» уже второй год, сегодня было непривычно людно и шумно. У входа дежурили двое крепких парней из старшаков, лениво переминаясь с ноги на ногу и обдавая каждого входящего внимательным, недобрым взглядом. Внутри пахло жареным мясом, тяжелым табачным дымом и тем самым специфическим ароматом власти, который всегда следовал за Кощеем. На длинных столах, сдвинутых в центр зала, теснились бутылки с этикетками, которые обычному человеку достать было невозможно. Хрусталь, взятый «напрокат» из соседнего ресторана, тускло поблескивал в свете желтых ламп, отражая лица тех, кто сегодня пришел засвидетельствовать свое почтение хозяину района. Сам именинник восседал во главе стола. Его кожанка была расстегнута, открывая вид на безупречно белую рубашку — редкий жест щегольства, который только подчеркивал его статус. Кощей, развалившись на своем «троне», благосклонно принимал дары: кто-то притащил японский магнитофон, кто-то — дефицитный блок сигарет, а кто-то просто клялся в верности, осушая стакан водки залпом. Дверь кабака с грохотом распахнулась, впуская внутрь облако морозного пара и группу парней из «Универсама». Впереди всех шел Турбо. Он выглядел непривычно собранным, в чистой, выглаженной куртке, с выражением лица человека, который идет ва-банк. Турбо прошел к столу, чеканя шаг. Он сел напротив Кощея, не дожидаясь приглашения, и по-хозяйски придвинул к себе тарелку с нарезкой. ​— С днюхой, Кощей, — буркнул Валера, глядя имениннику прямо в глаза — Желаю, чтоб руки не дрожали. Ни в личной жизни, ни в деле. Кощей, лениво жевавший кусок мяса, вдруг замер. Его глаза, подернутые хмельной дымкой, но всё еще острые, сфокусировались на Зиме. Он поманил его пальцем — медленно, властно, как подзывают верного, но строптивого пса. ​— Зима, — голос Кощея прозвучал негромко, но из-за внезапно наступившей тишины его услышали все — А чё ты там прирос к стулу, как неродной? Подойди к имениннику. Зима не спешил. Он медленно поднялся, поправил олимпийку и подошел к главе стола, остановившись в паре шагов. Его лицо оставалось каменным, а взгляд — пустым, как замерзшее окно. Для него этот кабак с его фальшивым блеском и пьяными криками сейчас казался декорацией из другого, гнилого мира. ​— С днюхой, — коротко бросил он, не меняя выражения лица. Кощей наклонился вперед, обдавая Зиму запахом дорогого коньяка и сигаретного дыма. ​— Рассказывай, чё притих? Может, тоже какую «жемчужину» в сугробе нашел, а нам не говоришь? Или ты у нас теперь выше всей этой суеты? Зима посмотрел на него сверху вниз. Кощей со своими подозрениями сейчас казался ему мелким и суетливым. ​— Просто смотрю, Кощей, — спокойно ответил Зима — Смотрю, как ты праздник справляешь. Думаю, надолго ли у тебя этого хрусталя хватит. Кощей смотрел на Зиму долго, изучающе, и в этом взгляде вдруг проступила неожиданная, пугающая доля уважения. — А ты дерзкий, Зима, — произнес Кощей уже без смеха, почти ласково — Сколько себя помню, всегда мне этим нравился. Пока другие кулаками машут и слюной брызжут, ты думаешь. Холодный ум, сдержанность… Редкие качества в нашем свинарнике. Кощей медленно поднялся со своего места. Он подошел к Зиме вплотную, так близко, что тот почувствовал тяжелый, приторный запах дорогого коньяка, смешанный с едким табаком. Именинник положил руку Зиме на плечо, и его пальцы впились в ткань олимпийки мертвой хваткой. ​— Послушай меня внимательно, — прошептал Кощей, наклонившись к самому уху — Группировка — это не только мышцы. Это голова. Турбо — он боец, верный пес, но вожаком должен быть тот, у кого сердце — кусок льда. ​Кощей обдал лицо Зимы очередным перегаром и хитро прищурился, понизив голос до едва уловимого шепота: ​— Время идет, Зима. Я не вечен на этом троне. И когда придет срок передавать дела… я хочу, чтобы их принял кто-то, кто не разменяет власть на дешёвые эмоции. Понимаешь, к чему я клоню? Предложение Кощея было ядовитым даром, короной, сделанной из колючей проволоки. Кощей не убирал руки с его плеча, и Зима чувствовал, как пальцы «старшего» подрагивают — то ли от выпитого, то ли от азарта игры. Но здесь, в этом узком пространстве между ними, было тихо, словно они оказались под стеклянным колпаком. ​— Понимаю, Кощей, — так же тихо ответил Зима, и ни один мускул не дрогнул на его лице — Только время — штука капризная. Он медленно убрал руку с плеча Зимы, напоследок чуть сжав пальцы, словно ставя невидимое клеймо. ​— Пусть это останется между нами, Зима, — прошептал Кощей, и в его голосе проскользнула сталь — Ты меня понял? ​— Понял, — коротко кивнул Зима. Для него этот секрет стал новой мишенью на спине, но он принял условия игры. Сквозь пьяный гул кабака и дребезжание плохой музыки прорвался звук мощного мотора. Тяжелая машина припарковалась прямо у входа, взвизгнув тормозами по обледенелому асфальту. Кощей вдруг преобразился. Его лицо, только что искаженное заговорщицким шепотом, осветилось торжествующей, почти безумной улыбкой. Он выпрямился, поправляя воротник своей белоснежной рубашки. ​— А вот и особый гость пожаловал — протянул Кощей, глядя на закрытую дверь — Самый дорогой подарок на мой день рождения. Дверь «Снежинки» медленно отворилась, впуская внутрь густой клуб морозного пара. Но вместо ожидаемого громилы-авторитета в кабак влетела девушка, внешность которой сложно забыть. Айлин выглядела ослепительно и совершенно неуместно в этом прокуренном мужском царстве. На ней была дорогая шубка из светлого меха, накинутая поверх платья, которое едва прикрывало колени. Её тонкие каблучки звонко застучали по заплеванному кафельному полу. — Коще-е-ей! — её звонкий голос разрезал тяжелую тишину кабака, как бритва. ​Она подбежала к главе стола, не обращая внимания на застывших с открытыми ртами пацанов. Айлин с разбегу бросилась на шею имениннику, обнимая его так крепко, словно он был её единственным спасением. Кощей расплылся в довольной, почти нежной улыбке. Он обхватил её за талию, прижимая к себе. ​— С днем рождения! — промурлыкала она, целуя его в щеку — Ты же не думал, что я пропущу такой праздник? Кощей, сияя от гордости, обвел взглядом своих притихших бойцов. ​— Знакомьтесь, пацаны, — громко объявил он, не выпуская Айлин из объятий — это моя родная сестра, Айлин. Красавица, правда? Вся в брата! Пацаны, которые только что пускали слюни на эффектную красотку, резко отвели взгляды — пялиться на сестру Кощея было чревато потерей зрения, а то и головы. Зима застыл, и его пальцы, сжимавшие стакан, побелели. Он узнал её мгновенно. Те же глаза, тот же изгиб губ, которые он видел в полумраке бара, когда она, не таясь, рассказывала ему о своей «работе». Та самая Айлин, которая казалась ему символом падшего города, теперь стояла здесь, в ореоле сестринской любви Кощея. Айлин, лучезарно улыбаясь, обвела взглядом столы. Когда её взор наткнулся на Зиму, её улыбка на мгновение застыла. Она узнала его. Узнала того угрюмого пацана, перед которым раскрылась больше, чем следовало. Она знала, что сейчас её жизнь находится в руках этого молчаливого парня с холодным взглядом. Кощей, ничего не замечая, прижал сестру к себе еще сильнее. ​— Чё замолчали-то? — усмехнулся он — быстро очнулись и начали плясать. Сегодня такой хороший день! Его приказ подействовал как детонатор. Пацаны начали шуметь, чокаться, выкрикивать поздравления, стараясь перекричать музыку и собственные мысли. Кощей, довольный произведенным эффектом, усадил Айлин рядом с собой, самолично наполняя её бокал самым дорогим вином, что было в запасах «Снежинки». К середине вечера дым стал настолько густым, что лица начали расплываться. Турбо, уже изрядно захмелевший, поднялся с места, чтобы произнести очередной тост, его голос дрожал от возбуждения. Вахит же сидел неподвижно, чувствуя, как внутри него растет странное, глухое одиночество. ​Кощей вдруг наклонился к сестре и что-то шепнул ей, указывая на Зиму. Айлин кивнула, грациозно поднялась и, придерживая подол платья, направилась в сторону Зимы, неся в руках два бокала. Шлейф её сладких духов на мгновение вытеснил запах табака, создавая вокруг них крошечный, пугающий оазис чистоты. Она протянула ему бокал, и её пальцы на долю секунды коснулись его руки — холодные, несмотря на жару в помещении. ​— За именинника, — произнесла она вкрадчиво, глядя ему прямо в глаза. Зима молча принял бокал. Его кадык дернулся, когда он сделал глоток, не сводя с неё тяжелого взгляда. Вдруг Айлин вскинула брови, словно что-то внезапно вспомнив. Она изящно развернулась и вернулась к брату. Наклонившись к самому его уху, она что-то зашептала, прикрыв рот ладонью. Кощей сначала нахмурился, а затем его лицо разгладилось, и он коротко, властно кивнул. ​— Зима! — голос Кощея перекрыл музыку, заставив Турбо вздрогнуть и обернуться — Сестренка говорит, подарок мой в машине забыла. Тяжелый, говорит, коробка неудобная. Сходи с ней, помоги дотащить. А то мои оболтусы у входа еще чего доброго уронят. ​Кощей подмигнул Зиме, явно довольный тем, что проявляет такое доверие к своему «наследнику». Турбо проводил их взглядом, в котором смешались недоумение и смутная, беспричинная ревность.

***

Тусклые фонари, раскачиваясь на ветру, бросали на истоптанный снег рваные, длинные тени. Огромная черная машина Кощея застыла у обочины, похожая на спящего зверя, её лакированные бока матово поблескивали под слоем инея. Снежинки, крупные и тяжелые, медленно опускались на мех её шубы, не тая, а застревая в ворсинках, словно крошечные бриллианты. Зима молча подошел к багажнику. Слышно было только его тяжелое дыхание и тихий хруст снега под подошвами. Он открыл замок, и в свете тусклой лампочки показалась большая, перевязанная атласной лентой коробка. Айлин стояла рядом, спрятав руки в муфту. Она не спешила помогать — она смотрела на его широкую спину, на его сосредоточенное, застывшее лицо. В этой темноте, вдали от глаз брата, её маска праздничного веселья осыпалась, обнажая усталость и затаенный страх. Зима подхватил коробку, ощущая её неожиданную тяжесть. Он уже собирался захлопнуть багажник, когда Айлин сделала шаг ближе. Её духи здесь, на холоде, пахли иначе — резче и тревожнее. ​— Спасибо тебе, — произнесла она едва слышно. Голос её, лишенный кабацкой наигранности, звучал хрупко — За то, что не сказал ему… про всё это. ​Она подняла на него глаза, и в их глубине отразился весь тот ужас, который она испытывала перед собственным братом. ​— Если бы мой брат узнал, чем его «святая сестра» занимается по ночам… — она осеклась, и облачко пара от её дыхания тут же растворилось в темноте — Он бы меня живой в этот снег закопал. И тебя за компанию. Он смотрел на нее без жалости, но и без былого презрения. Теперь они были повязаны одной цепью, в которой звеньями служили ложь и страх. — Ага — глухо отозвался он. Он не стал заверять её в своей преданности или обещать молчать до гроба. Ему это было не нужно. Она видела, как он перехватил коробку удобнее, и его пальцы в черных перчатках сжались на картоне так сильно, что тот жалобно хрустнул. На мгновение её маска уверенной в себе «королевы» окончательно треснула. Айлин опустила голову, и густые ресницы скрыли её взгляд. На её щеках, тронутых морозом, проступил едва заметный румянец — не от холода, а от того странного, колючего чувства, которое вызывал в ней этот угрюмый пацан. Она была привычна к грубости, к сальным шуточкам или фальшивому обожанию, но эта суровая правда обезоруживала её. ​— Погоди… — тихо позвала она, когда он уже сделал шаг к дверям. ​Зима остановился, не оборачиваясь, лишь слегка повернул голову. Айлин подошла к нему почти вплотную. Её движения стали робкими, лишенными привычной грации. Она протянула руку и коснулась его шарфа, который немного выбился из-под куртки. Он чувствовал её тепло, её сбивчивое дыхание и то, как его собственного шарфа коснулись её пальцы. Айлин аккуратно поправила его, закидывая край за плечо, словно стараясь защитить его от пронизывающего ветра. Шерстяная ткань тут же впитала аромат её духов — приторно-сладкий, смешанный с запахом дорогого табака и мороза. Теперь этот запах принадлежал ему. ​— За это тоже спасибо — прошептала она, глядя куда-то в район его подбородка, не решаясь встретиться с ним глазами — За то, что не оставил меня тогда мёрзнуть. Она произнесла последнее слово с такой странной интонацией, что стало ясно: речь не только о погоде в тот вечер у бара, но и о той ледяной пустоте, в которой она жила всё это время. Зима ничего не ответил. Лишь его кадык снова едва заметно дернулся. Он резко развернулся и первым толкнул тяжелую дверь кабака, впуская внутрь вихрь снежинок и запах женщины, которую он должен был презирать, но которую теперь невольно защищал.

***

​С самого детства музыка была для Алисы отдельной вселенной. Старенькое пианино в музыкальной школе, а потом и пыльная гитара, которую она откопала на чердаке, были её единственными настоящими друзьями. В каждой мелодии она находила утешение, надежду и обещание другой жизни — той, где не пахнет сырыми подъездами и страхом, а только свободой и гармомонией. Музыка была её крыльями, на которых она мечтала улететь далеко-далеко, что держало её взаперти. Она вышла из проходной школы, сжимая в руке потрепанный портфель. Зимний воздух тут же обнял её холодом, заставляя запах школьной столовой быстро выветриться из волос. Алиса поежилась, сильнее кутаясь в тонкое пальто, и уже собиралась идти знакомой тропинкой домой. ​Вдруг её взгляд наткнулся на знакомую фигуру, прислонившуюся к шершавой стене школы. ​Турбо стоял чуть поодаль от входа, и когда Алиса заметила его, он неуверенно помахал ей рукой. В другой руке, словно чужеродный предмет, он держал небольшой, скромный букет — три помятые алые гвоздики, обернутые в шуршащий целлофан. Видно было, что он купил их наспех у какой-нибудь старушки на базаре, и цветы уже успели подмерзнуть, их лепестки чуть потемнели по краям. Он ждал её. И это означало, что сейчас ей снова придется погрузиться в его мир. ​— Привет, — произнес Валера, подходя к ней. Его голос был чуть более мягким, чем обычно, но в нем все равно чувствовалась натужная неестественность — Заждался уже. Это тебе. Она видела, как он переминается с ноги на ногу, как ждет её реакции, скрывая за привычной развязностью мальчишеское волнение. Но, глядя на Турбо, Алиса вдруг почувствовала укол совести. ​Алиса почувствовала слабый, горьковатый аромат подмороженных цветов. ​«Он ведь старается, — пронеслось в голове — Как умеет, но старается» ​Она заставила себя улыбнуться — мягко, почти искренне — и протянула руку, принимая букет. Холодный целлофан зашуршал, а подмороженные лепестки коснулись её ладони. ​— Спасибо, Валер, — тихо сказала она, поднося цветы к лицу — Красивые. Турбо заметно расслабился. Его плечи, вечно напряженные, словно он каждую секунду ждал удара в спину, наконец опустились. На лице проступила довольная, широкая улыбка, которая делала его моложе и как будто проще. ​— Ну, я это… решил, чего с пустыми руками-то, — буркнул он, пряча руки в карманы куртки — Пойдем? Погода вроде ничего, не сильно метет. Они шли через старые дворы-колодцы, где небо сужалось до лоскутка темно-синего бархата. Турбо вышагивал впереди, то и дело оборачиваясь, чтобы убедиться — она рядом, она никуда не исчезла. Его кулаки в карманах куртки были сжаты, а плечи подпирали тяжелое вечернее небо. Алиса же смотрела на его широкую спину и видела в ней стену, которая медленно, но верно закрывала от неё горизонт. Подмороженные гвоздики в её руках постепенно теряли форму от тепла её дыхания, лепестки становились мягкими и темными, как её собственные мысли. Они вышли к замерзшему пруду в парке. Обледенелые ветки ив склонялись над белой пустыней льда, поскрипывая под порывами ветра. Турбо остановился у парапета, стряхивая варежкой снег с камня, чтобы она могла опереться. Он не умел говорить о чувствах, поэтому просто стоял рядом, слишком близко, заслоняя её от ветра своим телом. Алиса замерла, не в силах отвести взгляд от пруда. В сумерках лед казался не белым, а глубоким, синевато-стальным, испещренным причудливыми трещинами, похожими на ветви сказочных деревьев. Заиндевелые ивы, склонившиеся над зеркальной поверхностью, сверкали в свете первых звезд, словно хрустальные люстры в огромном концертном зале. Ветер, пробегая по льду, издавал тонкий, едва уловимый звон, который в ушах Алисы складывался в грустную, но величественную симфонию. Здесь было красиво. По-настоящему. ​— Зачем мы пришли сюда, Валер? — негромко спросила она, не оборачиваясь. Голос её прозвучал чисто и почти по-детски восторженно на фоне свиста ветра. Турбо, который всё это время пристально наблюдал за ней, а не за пейзажем, шмыгнул носом и поправил шапку. Он посмотрел на лед, не видя там ничего, кроме замерзшей воды и мусора, вмерзшего у берега, но восторг в её глазах заставил его на мгновение замолчать. ​— Да так… — он пожал плечами, стараясь казаться равнодушным — Тут тихо. Пацаны сюда редко забредают, никто не мешает. Думал, тебе понравится. Он замолчал, подбирая слова, что давалось ему с трудом. ​— Скоро лед совсем окрепнет, — добавил он, глядя на её тонкий профиль. — Можно будет через весь пруд на ту сторону срезать. Быстрее до дома. ​Алиса едва заметно вздохнула. Он привел её к этой ледяной сказке просто ради тишины и короткого пути, не чувствуя и сотой доли того трепета, что испытывала она. Алиса на секунду прикрыла глаза, проглатывая легкую горечь от его слов. Но она видела, как он замер рядом, ожидая её одобрения, как он старался выгородить для неё эти десять минут тишины в их шумном, агрессивном городе. Она повернулась к нему, и ветерок бросил ей в лицо прядь волос. Алиса коснулась его руки, обтянутой грубой кожей перчатки. ​— Всё равно, Валер… место прекрасное, — мягко произнесла она, заглядывая ему в глаза — Правда. Спасибо тебе. Ты молодец, что нашёл его. Турбо буквально расцвел на глазах. Он неловко кашлянул, польщенный её похвалой, и даже как будто стал выше ростом. Для него это было высшей наградой — услышать, что он сделал что-то правильно в её, таком непонятном для него, «красивом» мире. ​— Да ладно тебе… — он отвернулся, стараясь скрыть довольную ухмылку и свой румянец на щеках — Главное, чтоб тебе нравилось. Он на мгновение накрыл её ладонь своей. Она понимала, что он любит её так, как умеет — собственнически, грубо, но по-своему преданно. И эта преданность была самой крепкой цепью, которая удерживала её на этом берегу, не давая улететь в свои мечты. Ноги Алисы начали подмерзать, а тяжесть портфеля и букета стала почти ощутимой. Ей хотелось еще немного посидеть здесь, в этой тишине, прежде чем возвращаться в душный мир обязательств. ​— Валер, давай присядем ненадолго? — тихо попросила она — Красиво здесь, уходить не хочется. ​Турбо тут же встрепенулся. Он огляделся и кивнул в сторону старой деревянной скамьи, притаившейся под густыми ветвями ели. Он шел впереди, размашисто сметая снег с сиденья широкой ладонью, пока дерево не показалось из-под сугроба. Алиса аккуратно опустилась на край, положив портфель рядом и бережно пристроив букет гвоздик. Мороз начал щипать щеки, и она плотнее запахнула пальто. ​ Турбо постоял секунду, глядя на неё, а потом в его глазах блеснула какая-то идея. ​— Слышь, подожди здесь, — бросил он, не дожидаясь ответа. Через минуту он вернулся, держа в руках бумажный сверток, сквозь который уже проступали жирные пятна. ​— На, ешь. Горячий еще, с мясом, — Турбо сунул ей в руки пирожок, почти насильно заставляя взять его — А то бледная какая-то, одни глаза на лице остались. Алиса приняла угощение, чувствуя, как тепло от теста согревает замерзшие пальцы. Ей было странно видеть его таким — неуклюже пытающимся проявить нежность, которая всё равно отдавала приказом. ​— Ты такой заботливый — тихо ответила она, откусывая край, подозрительно глядя на него — Давно так… не делал. Глядя на Турбо, который сидел рядом, гордо выпятив грудь в своей неизменной куртке, она вдруг почувствовала резкий укол тошноты — не от еды, а от воспоминаний. ​Раньше эта его грубоватость казалась ей проявлением силы. Раньше она думала, что это и есть любовь — когда тебя ведут за руку, когда за тебя решают. Но теперь всё это казалось фальшивкой. Хуже всего, что это она понимает. Но ведёт опасную игру, где пытается защитить его, надеясь, что правда не всплывёт наружу, ради «кого» она гуляет с ним. ​— Я всегда за тебя горой, ты же знаешь — буркнул Турбо, недовольный её подозрительным тоном — Просто времена сейчас такие… Кощей лютует, пацаны на нервах. Вот поженимся, съедем от предков твоих, будешь мне каждый день такие пирожки печь. Алису резко затошнило от его слов. Снова. До встречи с ним она обещала себе, что даст шанс не смотреть на него с неприязнью. Но с каждым днём ей становится всё сложнее и сложнее… Он по-хозяйски приобнял её за плечи, притягивая к себе. Алиса заставила себя не вздрогнуть. Слова о замужестве и общей кухне прозвучали для неё как приговор к пожизненному заключению. ​— Поженимся, Валер… — эхом отозвалась она, глядя на темные окна своей школы в конце улицы — Ты далеко забегаешь, Валер. Нам всего лишь восемнадцать. Турбо самодовольно усмехнулся, принимая её слова за девичью скромность. Он сильнее прижал её к себе, так что Алиса почувствовала жесткую ткань его куртки у самого виска. От него пахло дешевым одеколоном и морозом — запахами, которые раньше не вызывали у неё ничего, кроме привычки, а теперь казались удушающими. — Жизнь — она здесь, Алиса — Турбо хохотнул, обдавая её лицо паром — В этих дворах. Я здесь вырос, я здесь силу взял. Скоро Кощей меня «старшим» сделает, бабки потекут… Ты в мед-училище после школы тут доучишься, будешь в нашей поликлинике белым халатом шуршать. Красота же! Вся жизнь на ладони. Алиса закрыла глаза на секунду, и перед её внутренним взором вспыхнули огни Ленинградского вокзала и строгие колонны московского университета. «Вся жизнь на ладони» в понимании Турбо была для неё тесной клеткой с видом на мусорные баки. С каждым его словом ком в горле становился всё больше, а пирожок, который она всё еще сжимала в руке, окончательно остыл. Алиса подумала, что время пришло завести этот разговор. Но она начнёт издалека. ​— Валер, а если я… захочу большего? — она спросила это так тихо, что звук почти затерялся в порыве ветра — Если мне здесь тесно станет? — Большего? — он переспросил с непониманием, которое быстро сменилось ревнивым раздражением — Куда больше-то? Ты за мной, как за каменной стеной. На районе тебя никто не тронет, имя моё — твой пропуск везде. Чего тебе еще надо, а? Золотых гор? Так я добуду, ты только скажи. Он не понимал. И никогда бы не понял, что ей нужны не «золотые горы», добытые в драках, а право дышать без его разрешения. Алиса через силу улыбнулась, чувствуя, как лицо превращается в безжизненную маску. Алиса поняла, что зря думала, будто он поймёт. Лучше бы этот разговор не заводила. ​— Просто мысли вслух, Валер. Устала я сегодня. Два абсолютно разных человека, объединенных только холодом и этой ледяной пустыней перед ними. Турбо был счастлив, думая, что они стали ближе. Алиса же просто наслаждалась красотой, понимая, что этот вечер — лишь короткая передышка перед неизбежным финалом.