Глава 10. Лишь бы не тронули тех, кто рождён в несчастье

***

Валера помнил запах хлорки, которой мать пыталась отмыть кровь с пола после очередного «застолья» отчима, и едкий дым дешевых папирос, который выедал глаза в их крохотной комнатушке. У Валеры никогда не было отца. Тот испарился из жизни, как только услышал первый крик младенца в роддоме, оставив после себя лишь пустую графу в свидетельстве и вечное чувство ненужности в душе сына. ​Его детство не было временем игр. В семь лет он узнал, что если не успеть положить тарелку в шкаф, её могут разбить о твою же голову. Валера привык быть тенью. Он умел передвигаться по скрипучим половицам так бесшумно, что даже вечно пьяный отчим не всегда замечал его присутствия. Собака была единственным, что Валера по-настоящему любил. Он любил её — по-своему, отчаянно, как единственное живое существо, которое не пыталось его ударить. В тот вечер дома было подозрительно тихо. Валера ворвался в квартиру, скидывая на ходу куртку. — Жулька! Ко мне! — позвал он, но вместо привычного цокота когтей по линолеуму услышал лишь мерное тиканье настенных часов. Сердце кольнуло нехорошим предчувствием. Он пробежал по комнатам — пусто. На кухне, в полумраке, за столом сидел отчим. Перед ним стояла начатая бутылка. — Где пёс? — голос Валеры дрогнул, срываясь. Отчим медленно поднял голову, и на его губах заиграла липкая, нехорошая усмешка. Он кивнул в сторону балкона. — Надоел твой волкодав. Выл под ухом. Я его… пристроил. Валера рванул к балконной двери. Рывок, холодный воздух в лицо, и взгляд вниз, на серый, утоптанный снег под окнами. Мир вокруг Валеры схлопнулся. Из груди вырвался не крик, а какой-то утробный, животный вой. Он бросился вниз по лестнице, перескакивая через три ступеньки, вылетел во двор и упал на колени прямо в грязь рядом с собакой. Руки тряслись, он пытался нащупать пульс, звал, умолял, захлебываясь слезами и слюной. — Жулька… ну же, ну, вставай, дурак… — шептал он, размазывая кровь и слёзы по лицу. Сверху, с балкона, донёсся сухой, хриплый голос отчима: — Чё ты ноешь как девка? — он сплюнул вниз — Привыкай, Валерка. Всё, что ты любишь, у тебя заберут. Если не сможешь это удержать в кулаке. Валера чувствовал, как внутри него что-то умирает, превращаясь в холодный, колючий лед. В тот день он понял: любить — значит владеть. А владеть — значит охранять так, чтобы никто не смел даже взглянуть в ту сторону. Был колючий ноябрь, из тех, когда небо висит над Казанью грязной мокрой тряпкой, а изо рта валит густой пар. Валера стоял в очереди, злой, с обветренными в кровь костяшками, и сжимал в кармане смятую рублёвку. И тут появилась она. Она стояла чуть впереди, в нелепой пушистой шапке, которая постоянно сползала ей на глаза, и в пальтишке, которое явно было ей велико. Алиса что-то тихо высчитывала, шевеля губами, и в этом жесте было столько беззащитности, что у Валеры внутри что-то странно кольнуло. Когда она обернулась, то случайно задела его взглядом — огромными, какими-то запредельно чистыми глазами. Валера никогда в жизни не видел такого взгляда у человека. Это было за гранью его понимания, его привычек в жизни. Валера смотрел в эти глаза и видел в них то, чего сам был лишён: покой, какую-то детскую веру в то, что мир не хочет тебя сожрать. Он ещё не знал её имени, но уже понял: этот «свет» нельзя оставлять просто так. Его нужно забрать себе, пока другие не затоптали. А потом был февраль. Тот самый день, когда сугробы были выше человеческого роста, а мороз кусал за щеки до немоты… Ветер швырял колючую крошку прямо в лицо, а сугробы во дворах намело такие, что в них можно было спрятать человека целиком. Она шла впереди. Её тонкое пальто хлопало на ветру, и она казалась Валере какой-то нереальной, будто сделанной из прозрачного, тончайшего стекла, которое вот-вот треснет от этого мороза. Он шел следом, насупившись, пряча руки в карманах куртки, и не сводил с неё глаз. А в следующую секунду она исчезла. Просто провалилась в рыхлую белую пасть сугроба, скрытую под настом. У Валеры внутри всё оборвалось. Секундная тишина — и в голове, перекрывая свист ветра, загремел, завыл пьяный голос отчима: Заберут! Слышишь, Валерка? Всё, что любишь — заберут! Он бросился к ней, вгрызаясь руками в снег. Первобытный, животный ужас парализовал горло. Когда он нащупал её плечо и рванул на себя, он не соизмерял силу. Он вытаскивал её из этой снежной ловушки так, будто спасал от стаи волков. Его пальцы стальными клещами впились в её худые запястья. — Больно! Отпусти, больно! — вскрикнула она, её глаза наполнились слезами, а на бледной коже под его хваткой уже начали проступать багровые, уродливые пятна. Но он не ослабил хватку. Наоборот, сжал ещё крепче, чувствуя, как под пальцами перекатываются её тонкие косточки. — Не реви! — прошипел он ей прямо в лицо. В его двенадцатилетних глазах в ту секунду не было сочувствия. Там горело что-то звериное, темное — то самое, что рождается из боли и бессилия. Он сорвал с шеи свой колючий, вонючий шарф и начал тереть её мокрый нос и щеки с такой яростной грубостью, будто хотел содрать с неё саму эту слабость, саму эту возможность быть уязвимой. Валера вдруг осознал, что всё ещё держит её за запястья. Дыхание его было тяжелым, пар вырывался из легких рваными толчками. Он посмотрел на её руки — багровые следы от его пальцев на фоне белого снега выглядели как клеймо. В голове всплыло что-то из другой, «правильной» жизни, о которой он слышал только в кино или от учителей. Надо же что-то сказать. Надо как-то… обозначиться. — Живая хоть? — он шмыгнул носом и отвел взгляд в сторону, на серую панельную многоэтажку — Зовут-то тебя как? Он знал. Конечно, он знал. Он знал, в каком подъезде она живет, в какое время выходит из школы, кем выходит и какой хлеб покупает. Он неделями ходил за ней тенью, прячась за углами и в дверных проемах, впитывая каждый её жест. Но сейчас, стоя в метре от неё, он должен был услышать это имя из её уст. Ему нужно было, чтобы она сама впустила его в свою жизнь. — Алиса… — тихо ответила она, чуть дрожа от холода. — Валера я, — он снова посмотрел на неё, и на секунду в его взгляде мелькнуло что-то человеческое, почти уязвимое — Туркин. Он хотел сказать что-то ещё, может быть, извиниться за запястья, но вместо этого просто снова нахмурился и мотнул головой в сторону её дома. Он снова посмотрел на её тонкую фигурку, которую ветер качал из стороны в сторону. — Слышь, — он замялся, бросив быстрый взгляд по сторонам — Провести… может тебя? А то опять в какую-нибудь дыру залезешь. Алиса посмотрела на него — серьезно, без тени насмешки. Она видела его грубость, видела багровые следы на своих руках, но почему-то именно сейчас ей показалось, что этот злой мальчик — единственное надежное место во всем заснеженном городе. — Проведи, — тихо ответила она и шмыгнула носом — Если тебе не трудно. Валера ничего не ответил. Он просто подошел ближе и снова взял её за руку. Но теперь он не сжимал запястье до боли. Его ладонь, грубая и горячая, накрыла её маленькие пальцы, почти полностью пряча их в своем кулаке. Он тащил её за собой по глубокому снегу, не оборачиваясь, чувствуя, как её ладонь тонет в его кулаке. Алиса спотыкалась, едва поспевая за его широким, злым шагом, но Валера не замедлялся. В его ушах всё ещё звенел её вскрик, а перед глазами стоял тот рыжий комок под балконом. Моё. Не отдам. Не заберёте. Когда они дошли до её подъезда, он резко остановил её, заставляя смотреть прямо в свои глаза — холодные, почти что жестокие для своих ранних лет. — Запомни, Алиска, — он придвинулся почти вплотную, перекрывая ей кислород своим присутствием — Если кто слово скажет, если кто посмотрит не так — мне говори. Поняла? Алиса кивнула, улыбнувшись. И вдруг, прежде чем он успел отстраниться, она шагнула вперёд и обвила руками его шею. — Спасибо, Валера, — прошептала она ему в воротник. Туркин застыл на секунду, как вкопанный, а потом очень робко, неестественно, будто обнимал заряженную бомбу, прикоснулся руками к её спине. Его локти торчали в стороны, он дышал через раз, боясь разрушить это странное, тёплое ощущение. И тут его взгляд упал на её руки, выглядывающие из-под рукавов. На бледной коже чётко выделялись багровые следы от его недавней хватки. Внутри него, где-то в самом подвале души, вдруг вспыхнуло странное, тёмное и извращённое удовольствие. Она помечена. Она моя. Эта мысль на мгновение обожгла его, и Валера тут же отпрянул, напуганный этой вспышкой собственного безумия. Он грубо отвернулся, пряча лицо в тени подъезда. — Иди уже, — буркнул он, борясь с желанием снова схватить её за эти отметины. В тот вечер, глядя, как она исчезает в дверях подъезда, он впервые осознал: он будет уничтожать любого, кто встанет между ним и его «стеклянной» девочкой. Даже если этим «любым» окажется весь мир. Или он сам. ​Иначе Валера снова окажется в той щели за шкафом. Один. В темноте. Без ирисок. Без смысла.

***

Казань плавилась под июльским солнцем. Валера прижимался лбом к пыльному стеклу, безучастно разглядывая выцветшие улицы, пока автобус лениво тащился мимо хлебного. И тут его будто током ударило. ​Алиса стояла у самой стены, прижатая к серым кирпичам. На ней был лёгкий сарафан, в котором она казалась ещё тоньше. А перед ней — какой-то заезжий хмырь из «низов», вальяжный, самоуверенный, перегородивший ей путь грязной лапой. Валера видел, как она вжимает плечи, как испуганно мечутся её глаза — те самые глаза, которые он когда-то поклялся спрятать от всего мира. ​Внутри него что-то лопнуло. С оглушительным звоном. Валера не стал ждать остановки. Он рванул на себя створки дверей, вынося их почти с мясом, и вылетел на ходу. Ноги обожгло ударом об асфальт, он едва не пересчитал рёбрами бордюр, но даже не заметил боли. ​— Слышь, ты, гнида. Руки убрал! Пацан даже не успел договорить свою сальную шутку. Удар в челюсть пришёлся идеально, с оттяжкой, вложив всю ненависть, накопленную за годы в щели за шкафом. Валера почувствовал, как хрустнули собственные костяшки, но этот звук был для него слаще любой музыки. Чужак отлетел в пыль, как тряпичная кукла, выплевывая кровавую слюну на раскалённую землю. ​— Валера! — Алиса вскрикнула, вжимаясь в стену магазина — Валера, не надо! Уходи, пожалуйста! ​​— В сторону, Алиса! — отпихнул её, закрывая собой — Я тебе сейчас эти пальцы по одному в глотку запихаю, понял?! ​Валера уже готов был добить первого, но тут из-за угла посыпались. Трое, четверо… нет, пятеро. Глаза у всех пустые, в руках — арматура. ​— О, гляди, защитник нашелся, — сплюнул один, тот, что повыше — Чё пацан, за девку жизнь отдашь? ​— Я вас всех здесь закопаю! — он кинулся на них. ​Первый удар арматурой пришелся по плечу. Боль была острой, ослепляющей, но Валера только оскалился. Успел достать одного в висок, повалить, но их было слишком много. Его сбили с ног. Грязь забила рот, а потом началось… ​Её кто-то грубо оттолкнул. Валера видел, как она упала в лужу, как запачкалось её платье. И это выбесило его сильнее, чем сапог, влетевший ему в рёбра. ​— Алиска… беги… — прохрипел он, выплевывая соленую кровь — Беги, я сказал! ​Удар по затылку. Мир взорвался искрами. Снова ботинок в лицо. Я чувствовал, как лопается кожа на брови, как нос превращается в кашу. Но он не закрывался. Валера тянул руку к ней, к её туфлям, которые мелькали в паре метров. ​Последнее, что он помнил — это её крик. И мысль: Лишь бы убежала. Лишь бы не тронули. Ради этого и сдохнуть было не западло. Сознание возвращалось рывками, вместе со вспышками невыносимой, тошнотворной боли. Валера не чувствовал своего лица — только раскаленное железо там, где раньше был нос и челюсть. ​Его тащили. Грубо, за шкирку, как дохлого пса. Затылок то и дело бился о ступеньки, и каждый удар отзывался колокольным звоном в черепе. Валера пытался зацепиться пальцами хоть за что-то, но руки были чужими, ватными. ​— Живой он вообще? — донесся до меня чей-то голос, хриплый и прокуренный — Кровищи-то, как с кабана. ​— Дышит еще. Живучий… — ответил другой. ​Тьма снова накрыла его, мягко и душно. Валера лежал на холодном бетонном полу. Пахло сыростью, машинным маслом и дешевым табаком. Это было какое-то подвальное помещение, похожее на качалку или убежище: повсюду развешаны цепи, стоят самодельные штанги, а вдоль стен на лавках сидят пацаны. Много пацанов. Все смотрят на него как на забавное насекомое. ​В центре, на старом кожаном кресле, сидел он — высокий, с холодным, как у рептилии, взглядом. Кощей. ​— Очнулся, герой? — Кощей медленно затянулся сигаретой, пустив дым мне в лицо — Зима, глянь, твой «братец» по несчастью проснулся. ​Из тени вышел угрюмый пацан с тяжелым взглядом. Он подошел, присел на корточки рядом со мной и бесцеремонно схватил меня за подбородок, поворачивая голову к свету. Боль прошила до позвоночника, но Валера только зарычал, пытаясь перехватить его руку. Рот наполнился кровью, он сплюнул её прямо на бетон под ноги Кощею. ​— Алиса… — голос был не его, а каким-то карканьем — она… смогла убежать? Пацаны вокруг заржали. Кощей усмехнулся, склонившись ко мне: ​— Убежала твоя девчонка. Не парься ты так. Он выпрямился, достал из пачки новую сигарету и чиркнул спичкой. Яркий огонек на мгновение осветил его острые скулы и бездонные, мертвые глаза. Кощей сделал глубокую затяжку, наполнив легкие едким дымом, и замер. ​Он молчал долго, просто сверля меня своим холодным, колючим взглядом. Казалось, он видит Валеру насквозь — все его страхи, всю его никчемную влюбленность в Алиску, всю его злость. Валера пытался не отводить глаз, хотя веки весили по тонне. ​— А теперь слушай сюда, — Кощей медленно выдохнул дым мне прямо в лицо, и я закашлялся, давясь кровью — Мы за тобой долго наблюдали. Не одну неделю. Есть у меня на тебя свои причины и свои планы. ​Он сделал еще одну затяжку, и его взгляд стал еще более тяжелым, придавливая меня к бетонному полу сильнее, чем удары чужаков. ​— Мне понравилась твоя отвага. Глупая, суицидальная, но отвага. Прыгнуть впятером на арматуру ради юбки… — он криво усмехнулся — У нас такие люди в дефиците. Те, кому терять нечего. ​Кощей щелчком отправил окурок в угол, где тот рассыпался искрами. ​— Ты сегодня сдох за неё, Валерка. Считай, что того пацана больше нет. А теперь ты встанешь и начнешь жить для нас. Идёт? Внутри Валеры что-то окончательно рассыпалось вместе с этим окурком. В голове набатом стучала одна-единственная мысль: «Я слабый». Это осознание жгло сильнее, чем разбитые ребра. Валера видел Алису в грязи, видел занесенную над ней руку и понимал — он не защитил. Он просто стал мешком для битья, который она, рыдая, оттаскивала в сторону. ​Это унижение было невыносимым. Оно травило душу, превращая вчерашнего влюбленного мальчика в озлобленного зверя. Он больше не хотел быть тем, кого жалеют. Не хотел быть тем, кто молит о пощаде. ​Если плата за это — душа, то пусть забирает. Без этой брони Валера всё равно долго не протянет. ​Валера сглотнул густую, соленую кровь и поднял взгляд на Кощея. В его глазах больше не было страха или боли. Вахит сидел на корточках рядом, сосредоточенно копаясь в старой аптечке. Его пальцы, уже тогда привычные к грубой работе, действовали удивительно ловко. Он смочил тряпку спиртом и без предупреждения прижал к моей рассеченной брови. ​— Ш-ш-ш… — зашипел Валера, дернувшись от резкой боли. ​— Сиди смирно, — отрезал он, даже не взглянув на него — Если загниет, Кощей тебя сам пристрелит, чтоб не мучился. ​Валера перевел дыхание, глядя на его сосредоточенное лицо. Один вопрос не давал ему покоя с того момента, как он пришел в себя. ​— Слышь… — я замялся, выплевывая остатки крови — А что он имел в виду под «братец»? Я же тебя первый раз в жизни вижу. ​Вахит на мгновение замер. Его рука с бинтом остановилась в паре сантиметров от его виска. Он медленно поднял глаза — серьезные, пустые и какие-то слишком старые для его возраста. ​— То и имел, — глухо ответил он, возвращаясь к перевязке — Я здесь тоже не из-за хорошей жизни оказался. Подрался со старшими в своем дворе. Трое их было, лбы здоровые. ​— Из-за девчонки? — спросил он, чувствуя какую-то дурацкую солидарность. ​Вахит коротко и зло усмехнулся, туго затягивая узел на его голове так, что искры из глаз посыпались. ​— Нет. Из-за собаки. Они над ней издевались… палками, камнями. Весело им было, понимаешь? А она даже зарычать не могла, только скулила. ​Он замолчал, и Валера увидел, как на его шее забилась жилка. ​— Ну и я влез. Правда не успел открыть рот, как мне въебали прямо в лицо. Я упал и потерял сознание. А очнувшись… Валера заметил, что у парня проступил румянец на щеках. Но это было лишь на мгновение, стоило ему полностью вернуть хладнокровный вид. Он не стал его допытывать. ​— И как? — спросил он, глядя на свои дрожащие руки — Помогло? Больше не бьют? ​Вахит посмотрел на него в упор. В его взгляде промелькнуло что-то похожее на жалость. ​— Отчасти помогло — его лицо помрачнело — Здесь либо ты волк, либо тебя едят. Третьего не дано. Судьба — такая интересная штука. Они оба были избиты, оба сломаны, и обоих «подобрали» в моменты самого благородного, но самого беспомощного порыва. Интересное стечение обстоятельств. Валера всматривался в черты лица Вахита, пытаясь разглядеть в нём человека, который всего час назад, возможно, так же, как и он сам, вытирал чужую кровь со своих кулаков. Лицо Зимы казалось высеченным из камня: резкие, чеканные скулы, тяжёлая челюсть и губы, сжатые в тонкую, горькую линию. Но больше всего поражал взгляд — глаза цвета февральского неба, в которых не осталось места для детских иллюзий. В них была только глухая, бездонная серьезность. ​Валеру заворожила методичность его движений. Вахит не суетился. Он отрывал полоски бинта с пугающей точностью, его пальцы, несмотря на сбитые костяшки, двигались уверенно и плавно, словно он занимался этим всю жизнь. ​Валера шмыгнул носом и резко, по-мальчишески, вытер его рукавом куртки, размазывая свежую кровь по лицу. Несмотря на опухшую щеку и заплывший глаз, на его лице вдруг проступила странная, почти неуместная здесь детская улыбка. ​— Слышь… Вахит, — он неловко качнулся, пытаясь удержать равновесие — Раз мы оба такие «отмороженные»… давай дружить, а? Ну, типа, вместе. Чтоб в следующий раз нас не по одному в асфальт вкатывали. ​Он протянул свою разбитую ладонь — ту самую, которой недавно пытался дотянуться до Алисы. Вахит медленно вытер свои пальцы о чистую часть бинта. Он не улыбнулся в ответ — его мир уже был слишком холодным для улыбок — но в его взгляде на секунду промелькнуло что-то теплое, почти живое. Вахит сжал его руку. Крепко. До хруста. ​— Дружить здесь некогда, Валер, — глухо произнес Вахит, но руку не отпускал — Но спину я тебе прикрою. Идёт? ​— Идёт, — кивнул Валера, и его детская улыбка стала шире, несмотря на боль в разбитой губе. ​В этот момент в сыром подвале двое избитых подростков заключили союз, который окажется прочнее любой клятвы на крови. Они еще не знали, что впереди их ждут годы боли, потерь и одна общая тайна на двоих. Тайна по имени Алиса.