Глава 12. Анатомия "безупречного" разрыва

***

Быть дочерью ведущего хирурга города означало быть экспонатом за витриной: всегда чистые воротнички, безупречные гаммы на пианино и взгляд, полный послушания. Здесь не бегали, не повышали голос и не хлопали дверями. — Алиса, спину ровнее, — негромко говорил отец за ужином, даже не поднимая глаз от газеты. И она выпрямлялась. Мгновенно. Будто внутри неё был стальной стержень, который вставили еще в колыбели. Мама лишь бросала на неё сочувственный взгляд, поправляя серебряную ложку, но никогда не спорила. Безупречность была их семейной религией. Улица для Алисы долгое время была лишь декорацией за окном автомобиля. Там, за стеклом, жили другие люди — шумные, угловатые, «неправильные». Отец называл их «социальным шумом». — Видишь их, Алиса? — говорил он, не отрывая взгляда от дороги — Это социальный шум. Фоновые помехи прогресса. Люди-функции, у которых нет ни амбиций, ни будущего. Они рождаются, чтобы заполнить собой пустоты между нормальными жизнями. Он внушал дочери, что эти шумные компании во дворах — опасные переносчики хаоса. В его размышлениях пацаны в спортивках были симптомами болезни общества. Грязные ногти, сленг, вечный запах семечек и дешёвого пива — отец описывал это как набор признаков деградации. — У них нет стержня, — продолжал он, поправляя идеально накрахмаленный манжет — Только инстинкты стаи. Они держатся кучами, потому что поодиночке каждый из них — ничто. Пустое место. Алиса слушала и послушно смотрела в окно. В её детском представлении улица превратилась в некое подобие джунглей, населенных существами, лишенными души. Она видела в них угрозу своей чистоте, своему белому платью и тому будущему, которое отец уже расчертил для неё тонким скальпелем. В детстве она смотрела в зеркало и видела не себя, а результат многочасовых трудов мамы над её косами и результат отцовских наставлений. Её послушание не было слабостью — это был единственный способ выжить в семье, где любовь выдавали порциями за «хорошее поведение». Если ты безупречна — тебя любят. Если ты оступилась — ты становишься тем самым «социальным шумом», который отец так презирал. Алиса вышла из магазина, прижимая к себе теплый свёрток с багетом. Воздух был колючим, пахло мокрым асфальтом и бензином. Она поправила берет, стараясь не задеть идеально уложенные локоны, и уже собиралась идти к припаркованной машине отца, когда внимание её привлёк парень, что бесстыдно таращился на неё: спортивные штаны с лампасами, обувь в пятнах засохшей грязи и взгляд — дерзкий, липкий, прошивающий насквозь. Алиса всматривалась в его глаза, что так нагло залезли ей в душу, будто искали что то. Внутри неё поднялась волна такого острого, холодного отвращения, что во рту стало горько. Она смотрела на его немытые волосы, на сбитые костяшки пальцев, на то, как по-хозяйски он занимал это пространство, и чувствовала… брезгливость. Словно она случайно наступила на что-то склизкое. «Социальный шум«, — пронеслось у неё в голове голосом отца. »Биологический мусор«. Она не испугалась. О нет, страх придет позже. Алиса вздернула подбородок, глядя сквозь него, будто на его месте была пустая стена. Алиса прошла мимо него, чувствуя, как от него пахнет табаком и дешевой кожей. Она шла к машине, мечтая только об одном: прийти домой и вымыть руки. С мылом. Дважды. Инструмент в тяжелом футляре оттягивал плечо, и Алиса чувствовала, как с каждым шагом её идеальная осанка дает сбой. Отец не приехал. «Срочная операция, Алиса, доберешься сама, ты уже взрослая», — коротко бросил он в трубку. И вот она, «взрослая», в кашемировом пальто, шла через дворы, которые раньше видела только из окна. Ей казалось, что тишина вокруг — ненастоящая. Она кожей чувствовала чье-то присутствие. Какой-то взгляд — тяжелый, немигающий — сверлил её спину. Алиса ускорила шаг, сердце застучало по ребрам, как напуганная птица. Она обернулась — никого. Только тени старых тополей корчились на снегу. Нога соскользнула с обледенелой тропинки, футляр с инструментом качнулся, увлекая её за собой. Алиса не успела даже вскрикнуть — мир перевернулся, и она всем телом рухнула в глубокий, рыхлый сугроб. Холод мгновенно прошил одежду. Снег забился в рукава, за шиворот, обжег лицо. Она попыталась опереться на руки, но ладони проваливались еще глубже. Паника захлестнула её с головой. Ей казалось, что этот сугроб — живой, что он засасывает её, лишая дыхания, лишая её привычного контроля. Она барахталась, как раненое насекомое, чувствуя себя беспомощной, жалкой и… совсем не безупречной. Чьи-то руки, грубые и сильные, бесцеремонно вцепились в её плечи. Пальцы впились сквозь дорогое кашемировое пальто так глубоко, что Алиса вскрикнула от острой боли. Её не просто поднимали — её рывком оттягивали назад, вырывая из снежного плена, как тонущую вещь. — Пусти! — сорвалось на хриплый крик. В этом мире, где её всегда касались осторожно, вежливо или с любовью, эта грубость ощущалась как удар. Она была парализована этой силой, невозможностью двинуться даже на миллиметр. — Тише ты! — раздался над самым ухом низкий, прокуренный голос. Он развернул её к себе, и в свете тусклого фонаря она увидела его глаза. Это был тот самый мальчик с хлебного. В них не было того презрения, с которым она смотрела на него. В них было странное, пугающее любопытство хищника, который поймал на своей территории экзотическую птицу. — Живая хоть? Зовут-то тебя как?.. Для Алисы мир в это мгновение перестал быть четким. Всё поплыло, как в тумане: и тусклый свет фонаря, и колючий снег, и тяжелый футляр, брошенный в сугробе. Она смотрела на него снизу вверх, и её привычный, выверенный до мелочей уклад жизни осыпался, как старая штукатурка. ​Эта резкая линия челюсти, этот наглый взгляд, даже этот шрам — всё казалось ей каким-то невероятно правильным. В его грубости она вдруг увидела не угрозу, а силу, которой ей так не хватало в её вакуумной комнате. Она видела его профиль и находила черты божественно правильными. Даже боль в плечах, где только что впивались его пальцы, перестала быть помехой. Она казалась ей подтверждением того, что она — живая. Что она здесь. Что её заметили. — Алиса… — прошептала она, сама не узнавая свой голос. Он звучал так беззащитно. Валера снова посмотрел на неё, и на его губах заиграла та самая, уже знакомая усмешка. Но теперь в ней не было злобы. — Алиса, значит — повторил он, будто пробуя имя на вкус — Ну пойдем, провожу. А то опять в какую-нибудь дыру провалишься. Алиса даже не помнит, так ли он ей сказал, но для неё значения это не имеет. От слова насовсем. Она сделала шаг за ним, послушно, как привязанная. Она еще не знала, что этот сугроб был самым безопасным местом, в которое она попадала. По сравнению с тем, что ждало её в руках этого «идеального» парня, холод снега был просто лаской. Диалоги в её голове потом будут звучать иначе. Может, он буркнул что-то невнятное, может, выругался, когда она зацепилась футляром за куст, но Алиса запомнит это как музыку. — Осторожней, — доносилось до неё сквозь гул крови в ушах. И ей казалось, что в этом коротком слове больше заботы, чем во всех правильных речах родителей. Для неё он стал оглушительной тишиной, в которой наконец-то замолчали все чужие голоса, решавшие за неё, как жить. Она добровольно надела на себя этот ошейник, приняв его за драгоценное ожерелье. …Вернувшись домой, Алиса долго стояла перед зеркалом в ванной. Дрожащими руками она смывала грязь со щеки, но когда дело дошло до того, чтобы переодеться, она замерла. В отражении на неё смотрела всё та же «дочь хирурга» — бледная, с тонкими чертами лица, в кашемире, который всё еще хранил запах морозного воздуха и его куртки. Она вспомнила тот миг у подъезда, когда решилась обнять его. Это было быстро, неловко, но её тело до сих пор помнило жесткость его плеч. Он выбрал её именно потому, что она — такая. Безупречная. Правильная. Далекая от его грязных дворов, как звезда. Она начала медленно расстегивать пуговицы. В зеркале ванной, под безжалостным светом люминесцентных ламп, на её тонкой, почти прозрачной коже проступили отчетливые багровые пятна. Следы его пальцев. Алиса коснулась одного из них — самого темного, на левом плече. Было больно, но эта боль больше не смущала её. Напротив, она вызывала странную, болезненную улыбку Она поняла: чтобы он продолжал так на неё смотреть, она обязана оставаться этой куклой. Она должна быть еще чище, еще правильнее, еще идеальнее. Её «безупречность» из отцовской повинности превратилась в её личное оружие. Она вышла к ужину, села на свое место и идеально ровно взяла вилку. — Извини за опоздание, папа, — тихо произнесла она, глядя в тарелку — Этого больше не повторится. Отец удовлетворенно кивнул, не подозревая, что его дочь только что продала свою свободу в обмен на иллюзию того, что она кому-то нужна.

***

В полумраке комнаты по побелке ползли косые тени от уличного фонаря, похожие на длинные пальцы, пытающиеся дотянуться до её горла. Турбо врал. Каждое его слово в гостиной было насквозь пропитано фальшью, напыщенным бахвальством человека, который лишь громко лаял из-за чужой спины. Он мог сколько угодно кричать о своей победе, но она-то знала правду. Она плотнее прижала подушку к уху, словно пытаясь сохранить в памяти этот образ: Зима, один против всех, и его тихий голос, перекрывающий шум машин… Алиса отбросила подушку и медленно, словно во сне, подошла к зеркалу. Из зазеркалья на неё смотрела бледная девушка с огромными, полными затаенной боли глазами. Её длинные волосы тяжелым шелком ложились на плечи. Турбо обожал эти волосы. Она вспомнила, как его грубые, пахнущие табаком пальцы перебирали пряди, как он наматывал их на кулак, когда хотел притянуть её ближе. Для него это был поводок. Его любимая игрушка. Глядя на своё отражение, Алиса почувствовала, как внутри что-то надламывается. Холодная, отрезвляющая мысль обожгла сознание: он любил её именно такой. Валера любил этот образ, который она старательно взращивала в себе с самого детства, чтобы выжить здесь, среди серых панелек и жестоких правил. Он любил «правильную» девочку, свою верную спутницу, которая всегда ждет, всегда понимает и пахнет так, как ему нравится. — А любил ли он меня настоящую? — прошептала она, и голос сорвался. Алиса закрыла глаза, пытаясь вспомнить хоть один момент, когда ей не приходилось фильтровать слова, прятать свои настоящие страхи или подстраиваться под его жесткий ритм жизни. Внезапная волна тошнотворного отвращения поднялась от самого желудка к горлу. Она больше не хотела быть этой версией себя — удобной, покорной, «длинноволосой Алисой». Рука сама потянулась к ящику и сжала холодные кольца тяжелых портновских ножниц. Сбрось это, Алиса. Выплесни всё. Ты — это не то, что они из тебя лепят. Щелчок. ​Первая прядь упала на пол, как убитая птица. ​​Щелчок. Ещё одна прядь. Внезапно перед глазами вспыхнула гостиная. Рыжая макушка Айлин, её вызывающе прижатая к руке грудь, её торжествующее лицо. Зима позволил ей коснуться того, к чему Алиса боялась даже прикоснуться взглядом. ​Ярость — чистая, обжигающая, как спирт на ране — затопила сознание. «Если ты не решишься, то потеряешь его навсегда»… ​Щёлк! Щёлк! ​Ножницы вгрызались в густую массу волос с остервенением. Алиса кромсала их, не заботясь о ровности, не жалея красоты. С каждым падением пряди ей становилось легче дышать, словно ножницы разрезали невидимую удавку, стянутую на горле. ​Она срезала с себя липкие прикосновения. Каждая упавшая на пол прядь уносила с собой запах его табака и тяжесть его власти. Хватит. Быть. Удобной. Хватит. Быть. Ребёнком. Пора. Принимать. Решения. Самостоятельно. Она срезала свою ревность — ту жгучую, унизительную боль, которая вспыхнула, когда эта рыжая сука прижалась к Зиме. Алиса будто кромсала само воспоминание о том, как чужая грудь касалась его руки. Она срезала ту слабость, которая заставляла её ждать спасения. Когда последняя длинная прядь коснулась пола, Алиса подняла взгляд на отражение. Лицо стало острее, взгляд — жестче. Среди обрезков волос в зеркале теперь стоял кто-то другой. Кто-то, кто больше не позволит решать за себя. Но эта новая жесткость продержалась лишь несколько секунд. Внезапно тишина квартиры стала невыносимой, а холод от остриженного затылка пробрал до костей. Первый всхлип хлынул из горла прежде, чем она успела прижать ладонь ко рту. Ноги подкосились, и Алиса опустилась на колени прямо на кучу срезанных волос. Она заплакала — сначала беззвучно, содрогаясь всем телом, а потом навзрыд, закрыв лицо руками. Слезы обжигали щеки, смешиваясь с мелкими волосками, которые кололи кожу, словно тысячи микроскопических игл… Она дождется момента, когда эта иллюзия спокойствия и контроля, которую они так долго выстраивали вокруг неё, даст трещину. И тогда она сделает свой ход, разрушая этот карточный домик до самого основания.

Школьная раздевалка пахла хлоркой. После недели, проведенной в бреду простуды, этот запах казался Алисе тошнотворным. Болезнь высушила её, сделала еще прозрачнее, но вместе с жаром ушла и последняя неуверенность. Турбо не пришел. Ни разу. За семь дней он не нашел и десяти минут, чтобы заглянуть к ней, отделавшись парой коротких звонков с пафосными рассказами о том, как «пацаны держат район». Раньше она бы плакала, кусала губы и искала ему оправдания. Потому что когда-то она любила его. Всем сердцем. Сейчас ей было просто скучно. Она смотрела на телефон как на кусок пластика, не вызывающий ничего, кроме глухого раздражения. ​Алиса сняла шапку и встряхнула головой. Теперь это движение было легким — волосы больше не липли к шее, не тянули назад. ​— Мать твою… Алиска? — голос Риты раздался откуда-то со стороны подоконника. Рита замерла с кроссовком в руке, глядя на подругу так, словно та только что вернулась с фронта. Её новая прическа — рваная, дерзкая, почти мужская — открыла тонкую шею и сделала взгляд огромных глаз пугающе прямым. ​— Привет, — спокойно ответила Алиса, вешая куртку на крючок. Рита отбросила обувь и в два шага оказалась рядом, бесцеремонно обходя её по кругу. ​— Ты что сотворила? — Рита протянула руку, чтобы коснуться колючего затылка, но Алиса мягко, но твердо перехватила её запястье — Турбо же тебя убьет. Он же на твои косы молился, как на икону. ​— Пусть попробует, — голос прозвучал низко и уверенно — Волосы были его. А эта голова — моя. Понимаешь разницу? Рита присвистнула, во все глаза разглядывая подругу. В раздевалке стало тихо — другие девчонки тоже начали оборачиваться, чувствуя, что от «тихой Алиски» не осталось и следа. ​— Ну ты даешь, подруга… — прошептала Рита, и в её глазах мелькнуло искреннее восхищение — Опасно выглядишь. Зима видел? Алиса слегка потупила взгляд, и предательский румянец, вопреки её воле, залил бледные после болезни щёки. Она резко отвернулась к зеркалу, делая вид, что страшно увлечена завязыванием шнурков, лишь бы скрыть это внезапное смятение. ​— Нет, не видел, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал как можно ровнее — Я же болела. Взаперти сидела, никого не впускала. Она провела ладонью по своим жёстким, коротким прядям, чувствуя, как покалывает кожу. Рита продолжала сверлить её взглядом, пытаясь разгадать, что на самом деле творится в голове у подруги. ​— Ну, Зима — это тебе не Валера, — хмыкнула Рита, присаживаясь рядом на лавку — Тот-то точно орать начнёт, а этот… Не боишься? Алиса выпрямилась. Она посмотрела Рите прямо в глаза — без вызова. — Мне всё равно, — отрезала Алиса — Правда, Рит. Меня не особо волнует, понравится ему это или нет. Она взяла свою сумку и закинула её на стул, чтобы не пачкалась. ​— Пошли, а то на физру опоздаем. Не хочу, чтобы на меня пялились в коридоре до звонка. Но в глубине души, там, куда не проникал даже её собственный самоконтроль, Алиса знала: она лжёт. Её волновало. И именно этот страх перед его взглядом заставлял её сжимать кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. Школьный спортзал встретил их скрипом кед по лакированному паркету, гулкими ударами баскетбольных мячей и резким свистком физрука, который разлетался под высоким потолком. Алиса вышла из раздевалки следом за Ритой, чувствуя себя так, словно она вышла на арену без доспехов. Без привычного «щита» из длинных волос её лицо казалось беззащитно открытым, а шея — слишком тонкой. ​— Опа… — послышалось из угла, где кучковались парни из параллельного. Десятки глаз уставились на неё. Шепотки поползли по рядам, как змеи. Алиса видела эти вытянувшиеся лица, эти недоуменные взгляды девчонок. ​— Алиса, это что еще за самодеятельность? — рявкнул физрук, потирая переносицу — Ты в армию собралась? ​— Мне так удобно, — коротко бросила она, становясь в строй. ​Рита встала рядом, демонстративно толкнув плечом какую-то особо любопытную девицу. ​— Направо! Шагом марш! — скомандовал учитель. ​Они побежали. Круг, еще один. Алиса чувствовала, как холодный воздух зала обжигает её легкие, всё еще слабые после болезни. Она бежала и чувствовала, как из неё выходит вся тяжесть той недели. К концу урока, когда девчонки, тяжело дыша, потянулись обратно в раздевалку, Алиса чувствовала не усталость, а странный, звенящий подъем. Коридоры школы превратились в бурлящую реку: хлопанье дверей, топот сотен ног и запах казенной еды из столовой. Они с Ритой медленно шли по направлению к лестнице, зажав в руках стаканы с едва тёплым чаем. Рита, как всегда, оживленно жестикулировала, пересказывая какие-то сплетни. — Слушай, а ты вообще думала, что дальше? Я имею ввиду, ты подстриглась, вся такая дерзкая… — Рита шутливо толкнула её плечом. Алиса остановилась и медленно повернулась к подруге. Она посмотрела на Риту с глубоким, почти материнским пониманием, словно видела её насквозь — все её страхи и попытки усидеть на двух стульях между «пацанскими понятиями» и нормальной жизнью. ​— Я хочу разорвать с ним, Рит, — произнесла Алиса. Голос её был ровным, без единой дрожи — осталось только подобрать момент, чтобы это сделать. Рита поперхнулась чаем, её глаза округлились так, что стали похожи на две медные монеты. — Ты уверена? ​— Уверена, — тихо, но твердо ответила Алиса — Я больше не могу жить во лжи, Рит. Каждое его слово, каждое обещание — это гниль. Я устала просыпаться с ощущением, что я тону в этом болоте, изображая счастливую «невесту героя». ​Она сделала паузу, глядя на свои руки, которые теперь больше не прятала. ​— Мне всё равно пришлось бы это сделать. После школы я уезжаю в Москву. Я уже всё решила. Там другая жизнь, другие люди… Я не собираюсь вечно быть тенью в его биографии. Рита медленно кивнула, и на губах её заиграла слабая, искренняя улыбка. В этот момент она по-настоящему зауважала Алису. В мире, где все старались приспособиться и выжить в тени сильных мужчин, Алиса выбрала самый сложный путь — путь к самой себе. Рита поняла: та маленькая девочка, которую нужно было опекать, осталась в прошлом вместе с отрезанными волосами. Алиса выросла. И этот рост был пугающим, но прекрасным. Они остановились у заляпанного пальцами информационного стенда, где поверх старых расписаний красовался свежий, кричаще-яркий плакат. ​«ВЕЧЕР МОЛОДЕЖИ В ДК «МАЯКОВСКИЙ». ТАНЦЫ, МУЗЫКА, НОВЫЕ ВСТРЕЧИ!» Суббота. 7:00. ​— Слушай, — она хитро прищурилась, — раз уж ты у нас теперь свободная и независимая женщина… Пойти не хочешь? В эту субботу. Просто потанцуем, выпьем газировки, на пацанов посмотрим со стороны. Как в старые добрые времена, а? Алиса посмотрела на плакат. ДК «Маяковский» был центром притяжения для всего района, и она прекрасно понимала, что «Универсам» будет там в полном составе. ​— Пойду, — коротко ответила Алиса, и в её глазах зажглись озорные, почти забытые искорки — Почему бы и нет? Терять мне всё равно уже нечего. Суббота наступила незаметно, принеся с собой тусклый, серый рассвет. Алиса сидела перед зеркалом, накинув на плечи халат. На столе, среди расчесок и флаконов, безучастно лежал лебедь — серебряная брошь, подаренная Зимой. За всю неделю она так и не нашла в себе сил даже коснуться её. Металл казался ей слишком холодным, почти мертвым. Раньше этот лебедь был для неё символом тайной связи, чем-то, что давало надежду на понимание. Теперь же, глядя на его изящные крылья, она видела лишь то, как Вахит похлопывает по плечу Айлин. Алиса протянула руку, коснулась пальцем холодного серебра и тут же отдернула его. Стало снова больно. Рядом на вешалке ждало платье. Оно было простым, глубокого тёмного цвета, безжизненно свисая с плечиков, словно чужая тень. Алиса замерла, глядя на его строгие линии, и вдруг почувствовала, как уверенность, которую она так тщательно выстраивала всю неделю, начала осыпаться мелкой крошкой. А стоит ли вообще сегодня идти? ​Зачем ей этот шумный, пропахший потом и дешевым одеколоном зал? Зачем эти косые взгляды, шепотки за спиной и неизбежное столкновение с Валерой? Может, лучше остаться здесь, в тишине своей комнаты, спрятаться под одеялом и притвориться, что этой субботы просто не существует? Она представила, как входит в ДК, как музыка бьёт по ушам, и ей стало почти физически душно. Иллюзия свободы была прекрасна, пока она сидела дома, но реальный мир за окном всё ещё принадлежал «универсамовским». ​Алиса протянула руку к платью, желая просто убрать его обратно в шкаф, как вдруг тишину квартиры вспорол резкий, дребезжащий звук. Домашний телефон, стоящий в коридоре, надрывался с какой-то особенной, почти агрессивной настойчивостью. ​Алиса медленно вышла в коридор, глядя на серую трубку. Она поднесла трубку к уху, но молчала, ожидая, когда тишина на том конце провода обретет голос. ​— Алло? Алиса, ты что ли? — голос Турбо прозвучал неожиданно громко. В нем не было привычной агрессии, скорее какая-то странная, неуклюжая забота, от которой ей стало еще холоднее. ​— Да, я, — тихо ответила она, глядя на свои босые ноги на линолеуме. ​— Ну ты как? Оклемалась? — спросил он. Послышался щелчок зажигалки и его тяжелый выдох — Всю неделю не звонил, дел было невпроворот… Алиса закрыла глаза. — Ничего Валер, нормально всё. ​— Вот и отлично, — в его голосе прорезались властные нотки, привычка распоряжаться чужим временем — Давай, собирайся. Сегодня в «Маяке» танцы. Я за тобой зайти не успею, сразу там буду, у входа встретимся. Наденешь то синее платье, понял? Которое я тебе в прошлый раз говорил. Хочу, чтобы ты выглядела как надо. Алиса сжала трубку так сильно, что костяшки побелели. «Выглядела как надо». Снова этот тон, снова она — лишь деталь его образа. ​— Я не уверена, что пойду, — произнесла она, сама удивляясь своей смелости. — В смысле «не уверена»? — голос его стал ниже, суше — Давай, не делай мне голову. Будь у входа в семь. Все, жду. В трубке раздались короткие, равнодушные гудки. Алиса еще долго стояла в пустом коридоре, слушая этот монотонный звук. Он даже не спросил, что у нее болит. Он не спросил, как она провела эти две недели в одиночестве. Она медленно положила трубку на рычаг. Сомнения, которые терзали её пять минут назад, испарились, оставив после себя лишь горькое, отчетливое понимание. Он никогда блять не изменится. Она вернулась в комнату и остановилась перед шкафом. Цвет этого платья казался слишком кричащим, фасон — удушающим. Ей почудилось, что в складках этой ткани до сих пор застрял запах его одеколона и табака. Это платье пахло её покорностью. Оно пахло теми вечерами, когда она молча стояла рядом, пока он решал, «кто прав, а кто виноват», и когда она послушно улыбалась его друзьям. Алиса вдруг поняла, что если она наденет его сегодня, то навсегда останется той девочкой с длинными косами, которую можно сломать и перекроить под себя. Алиса медленно отошла от зеркала к шкафу, стараясь унять дрожь в пальцах. Она начала перебирать вешалки, пока рука не наткнулась на чехол, задвинутый в самую глубь, за зимние вещи. Когда последние штрихи макияжа были нанесены, Алиса едва узнала себя. Она редко красилась, но сегодня тени подчеркнули глубину её глаз, сделав их почти бездонными на фоне бледной кожи и рваных прядей волос. ​Тишину прервал еще один звонок. На этот раз это была Рита. — Алиса, ты там уснула? — голос подруги в трубке дрожал от предвкушения — Я уже на выходе, тебя жду. Давай быстрее, а то лучшие места у сцены займут. Алиса положила трубку. Настало время выходить. Она уже накинула пальто, когда взгляд снова упал на стол. Серебряная птица лежала в круге света от настольной лампы, и её холодный блеск будто гипнотизировал. Алису захлестнула волна сомнений, густая и вязкая, как деготь. Зачем ей это? Зачем брать с собой частичку Зимы туда, где она собирается окончательно разорвать связь с этим миром? Это было похоже на безумие — идти к Турбо, имея у самого сердца подарок от его лучшего друга. Это была ловушка: надеть её означало признаться самой себе, что Зима всё ещё важен. Что его холодный взгляд в ту ночь у ворот не убил в ней надежду. Что она всё еще ждет от него чего-то, кроме молчания. Пальцы замерли в сантиметре от металла. Ей действительно больше нечего терять. Она скоро уезжает. Она меняет жизнь. Эта суббота — финал долгого спектакля. Она решительно шагнула к столу, взяла лебедя и, не давая себе времени передумать, закрепила подвеску на шее. Металл обжег кожу холодом, но Алиса лишь упрямо вскинула подбородок. Теперь образ был завершен. Она вышла из квартиры.