Часть 2. Тебя

"Везде происходят революции, отчего же не во мне?" Фредерик Бегбедер

— Ты влюблена? Огневиски в бокале закружилось, но он не спешил делать глоток. Рука замерла и стекло прижалось к губам. Умнейшая ведьма своего поколения могла бы сейчас вычислять мощность ударной волны каждого из ответов, но Малфой знал, что она скажет правду. Она всегда была честна с ним. Иногда даже слишком. Да. Он ждал ответ «да». Это было бы проще. Что бы он ни означал. Она молча рассматривала его. Ему думалось, что она искала в нем то, что теперь вызывало раздражение или разочарование. Долго. Пока ее глаза окончательно не остекленели. — Нет. Он знал причину, по которой она не моргала. Так в своих глазах Гермиона пыталась утопить вину за то, чего не делала. За то, что не делала. За то, что не любила.

***

Малфой сидел в кресле напротив гардеробной и наблюдал за женой. Вещи левитировали по комнате. Слишком много вещей. Раскрытый чемодан лежал у его ног, а в голове звучал вопрос: «Откуда вообще в Мэноре этот сундук на колесиках?!» Когда Гермиона закончила, он встал и подошел к ней. Рука дрогнула, прежде чем коснуться ее щеки. Как будто сама ее магическая аура сигнализировала ему «не-твоя-не-твоя-не-твоя!». — Всего на неделю, да? — убирая за ухо короткую кудряшку у лица, наивно спросил он. Было ли для Малфоя облегчением, что она уходит не к другому мужчине, а в пустую съемную квартиру, чтобы «разобраться с чувствами»? Или это становилось еще одним испытанием, потому что некого было винить, некого было убивать, не перед кем было искупать вину, просить о прощении, стоять на коленях? Драко всегда казалось, что любовь — это огонь: что она должна греть, иногда жечь, но пылать постоянно. Теперь он понял, что любовь — это дыхание. Иногда его нужно затаить, чтобы не задохнулся другой. Или затушить пламя, чтобы не расходовать кислород. Когда она кротко кивнула, его руки притянули ее за плечи, и они прижались друг другу так, будто на самом деле прощались на дольше, чем на семь дней. Объятие уже наполнилось теплом их тел, а они все еще стояли неподвижно. — Мне так страшно, Драко, — шепотом призналась она. Удивительно, как они оба по-прежнему были готовы отдать друг другу последний вдох, но это больше никому не было нужно. И мне страшно, любимая.

***

Малфой потянулся рукой вперед и, нащупав только холодные простыни, улыбнулся. Играет. Он не открывал глаза, подозревая, что она, как обычно, проснулась раньше, и наблюдает за ним и за тем, как он ищет ее наощупь, чтобы прижать к себе и вдохнуть теплый запах ее утреннего тела. Драко притворно подтянул руку обратно к себе, будто оставил попытки. Он ждал, что Гермиона потеряет бдительность, или подползет ближе, проверить, не заснул ли он снова, и тогда он схватит ее и продержит в постели до обеда. Конечно, ему не хватило терпения на эту обманчивую паузу. Он резко схватил дальний конец одеяла, а потом досадливо простонал, ощутив под пальцами сатин, а не кожу. Малфой уступчиво открыл глаза, все еще улыбаясь. Чтобы понять, что все это время ему никто не улыбался в ответ. Нужно просто переждать. Всего одна неделя.

***

— Хозяин, Фрампи спрашивает нужно ли готовить ужин и на хозяйку сегодня? Малфой поднял глаза на эльфа, стоящего у двери в его кабинет, и еле удержался, чтобы не прикрикнуть. — Что за глупые вопросы? Конечно, как всегда! Все будет в порядке. С этим сталкиваются многие пары. Еще одна и все.

***

Текст перед глазами плыл, а свет торшера разъедал зрачки желтизной и слегка пощипывал. Драко взмахнул рукой, чтобы опустить роллеты на окнах и уснуть прямо на диване в кабинете. В спальне он не ночевал с того самого утра. Он собрал документы в аккуратную стопку, постучал ей по столу, выравнивая, и, нащупав нужный ящик, потянул за прохладную латунную скобу. Дальше щелчком он велел дверце шкафа открыться — хотел достать плед (прошлой ночью он все-таки замерз). Или трансфигурировать его из второй подушки, если его там не окажется. Вот и вся его подготовка ко сну. Но холодное лунное сияние все еще боролось с теплым светом торшера за право задавать тон комнате. Бумаги, тщательно выровненные по высоте и длине, так и остались лежать на столе. А плед действительно пришлось трансфигурировать из подушки — лишь с третьего раза и уже с палочкой. Поместье не слушалось: окна не пропускали солнце, замочные скважины не принимали кровные пароли, мебель ломалась, а при попытке чинить — рассыпалась в труху. Сначала он думал, что дом борется с ним. Словно без нее его магия была неполноценной и недостаточной, чтобы управлять им. Но на самом деле поместье никогда не было враждебно — оно просто было растеряно. Точно так же, как и он сам. Сложно. С такими чувствами сложно разобраться так быстро. Месяц. Месяц — это здраво.

***

На тридцать первый день Малфой разнес камин для перемещений, и куски портала, разлетаясь под силой его агрессивной магии, ранили его самого. Пораженный и жалкий он лежал на полу, пока Топси по его приказу не принесла пергамент и перо. Рукой, у которой осколки повредили сухожилие, он неаккуратно вывел: «Вернись». Что угодно. Только вернись. И филин с письмом выпорхнул в темную ночь.

***

Он ворвался в квартиру, как только она открыла двери. За Драко следовал стойкий спиртово-карамельный запах. Но не она. Гермиона просто развернулась, опираясь спиной на косяк. — Кто? Скажи мне кто?! Малфой уже возвращался обратно к двери — туда, где стояла она. Ну же, хватит подбирать слова или что ты там делаешь в своем молчании? — Что тебе сказать? — Это мужчина? Ты его хочешь? Просто смотришь на него и испытываешь вину, потому что замужем? — он приближался к ней. — Это просто! Давай решим это! Гермиона отошла к гостиной, избегая близкого контакта. — Или это твоя сраная работа? Ты устаешь? У тебя не хватает времени на нас? Хочешь откроем тебе частную экспертную компанию? Просто. Скажи. Малфой провел руками по волосам, опустив голову вниз, все еще расхаживая туда-сюда. — Я? Это я! Давай же! Скажи это, — он не отставал, наседал, наступал сильнее и сильнее, пока она не оказалась в тупике между шкафом, стеной и ним. За требовательным криком пряталась мольба. Возвышаясь над ней, он на самом деле стекал на колени. Отчаянная попытка вывести ее на эмоции, только чтобы понять, какие использовать ему самому. Он старался ничего не трогать — ни предметы в квартире, ни ее. Это было небезопасно. Как близко он ощущал себя к возможности просто схватить ее и увезти, заставить и подчинить. Как сильно он хотел этого. И как абсолютно не мог. — Скажи, что я ужасный муж, что тебя раздражает мое присутствие, что я тебе противен! Еще шаг. — Мне нужно знать! Крик сбил его дыхание. Волнение сбило ее. — Кто, блять, виноват? Удар по стене рядом. — Я! Я виновата! — наконец она нарушила свое жалостливое молчание. — Я не смогла! Я сломалась! Я! Это все я! А потом она открыла зажмуренные от истеричного крика глаза и выдохнула прямо ему в лицо: — Я больше не могу любить тебя. Рука дернулась, но не замахнулась. Он впервые в жизни захотел дать ей пощечину. Она как будто почувствовала — резко отвернулась и замолчала. Он не знал, как долго они стояли так. Но уже у двери, не оборачиваясь, сдавленным дрожащим голосом он почти что стонал: — Я так ненавижу тебя. Я до безумия тебя ненавижу. Его жена всегда все понимала. Даже сейчас. Ему нужен был кто-то, на ком он мог выместить свой гнев. Кто-то, кого он мог ненавидеть. И она предложила ему себя. Если бы все было так просто, любимая.

***

— Малфой? Что ты здесь делаешь? Из дверного проема в растянутых домашних штанах, без футболки и пинтой в руках на него смотрел самый ненавистный ему член Золотой троицы — Рональд Уизли. — Она у тебя?! Малфой толкнул его в грудь и прошел в гостиную. — Кто? И какого Мерлина, ты, блять, вообще врываешься ко мне? Рон поставил банку на стол, чтобы освободить руки. Правильно, Уизел. — Это же о твоем разводе с Браун ежедневно трубит Пророк! Скоро будет и о моем! Малфой бросился к спальне и, не обнаружив никого за дверью, быстрым шагом вернулся к Уизли. — Что? Вы с Гермионой… Он не успел договорить. Кулак прилетел ему прямо в челюсть, и глаза мгновенно налились агрессией. Рон схватил его за руку и толкнул в стену, прижимая шею предплечьем. — Какого хера ты себе позволяешь? — Признайся, Уизел, ты до сих пор хочешь ее, да? Драко разогнался от мстительного отчаяния до провокации на избиение за тридцать секунд. Он знал, что Рон действует быстрее, чем думает, и это было ему на руку — жалость и сочувствие не успеют просочиться сквозь его оскорбленное достоинство. И Малфой действительно сжался пополам, когда кулак Уизли пришелся в живот. — Думай, что говоришь. Аврорское самообладание вернулось к нему быстро. Он отошел от Драко в противоположную сторону — к холодильнику на кухне, откуда достал еще две банки пива. Одну он приложил к кровоточащей губе, вторую — безмолвно предложил Малфою. — Что произошло? Надо было идти к Маклаггену. Тот бы точно не пожалел сил, чтобы хорошенько его отметелить. — А никто мне не дает ответ на этот вопрос. Драко поднялся с пола на ноги и подошел к островку на кухне. — Ты вот знаешь почему Лаванда оставила тебя? Крышка звонко треснула, пиво в банке зашипело, и прежде чем ответить, Уизли сделал глоток и слегка прищурился от боли — видимо, запекла рана. — Это я ее оставил. Нерв на лице Малфоя дернулся, оно отразило неодобрение вместе с отвращением, будто он впервые чувствовал себя единственным лузером, находясь рядом с Уизли. — Сказал ей, что больше не любишь? — На самом деле, я даже не помню, чтобы когда-то говорил, что люблю. Горькая тишина наполнилась фантомными звуками ее голоса: я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя… — Она говорила, что любит тебя? — спросил Драко, не осознавая, что Рон не поймет, что он имел в виду Гермиону, а не Лаванду. — Теперь это уже неважно. Малфой потянулся к банке, открыл ее и влил в себя почти все содержимое. Скривился от вкуса пива и сжал жесть в кулак. — Ты бы вернулся к Браун, если бы она умоляла? Уизли даже замер, когда понял степень хреновости ситуации. — Малфой на коленях? Я бы посмотрел на это, — Рон попытался перевести в шутку его вопрос. Но смешно не было. И злости тоже не было. Было пусто. И когда в ответ Уизли не услышал ни слова, то тогда с полной серьезностью добавил: — Драко, если хочешь, чтобы тебя разукрасили, лучше приходи на бои в клуб. Там хотя бы есть колдомедики. Да уж. Если даже Уизел сочувственно зовет тебя по имени, значит, стоять на коленях перед своей уже-не-влюбленной-в-тебя женщиной — это еще не крайняя степень унижения.

***

Оказаться у Министерства по-волшебному романтично можно было только магловским способом. Конечно, всегда был риск, что в один день она все-таки пройдет бумажную волокиту с подключением квартиры к каминной сети Министерства, но сегодня он стоял у своей машины в своем лучшем костюме напротив неработающей телефонной будки и смотрел на часы. Разве им не должны доплачивать за переработки? В этот раз ему повезло. Даже имя героини войны — ничто по сравнению со сносящей на своем пути любой здравый смысл бюрократический машиной, поэтому она уходила с работы через улицу. Не одна. — Привет, милая, — громко сказал Малфой, обращая на себя внимание, пока Гермиона переступала порог телефонной будки, вложив руку в чужую мужскую ладонь. — Драко? — Нижняя линия ее челюсти напряглась, и он надеялся, просто, блять, мечтал, чтобы она села к нему в машину без пререканий. — Что ты здесь делаешь? — У нас сегодня ужин. Ты забыла? Малфой улыбнулся и открыл пассажирскую дверь. — Да, — его жена прикрыла глаза и выдохнула, прежде чем наигранно улыбнуться. — Совершенно вылетело из головы. Чего Драко не ожидал, так это того, что в их разговор влезет кто-то третий. Высокий широкоплечий парень, одетый совсем не по-министерски, судя по джинсам под мантией, отгородил ее от него, заслонив спиной. — Гермиона, если ты не хочешь с ним ехать… — услышал Малфой и не удержался, чтобы подойти. — Эй-эй, парень, даже не пытайся сделать вид, что ты сможешь что-то сделать. Когда тот развернулся, Драко оценивал не угрозу, а вероятность, что после работы она собиралась провести время именно с ним. Маггловская одежда, немного раздолбайский вид, псиные защитнические инстинкты. Даже его волосы под фонарем отливали чем-то рыжим. В целом, Малфой уже обдумывал план захвата силой, если она не пойдет добровольно или если рыцарство парня не померкнет после одной лишь фразы. Похитить собственную жену в непосредственной близости к Аврорату считается глупой идеей? — Крис, все в порядке, — ее рука легла на плечо предполагаемого поклонника и она обошла его. — Это мой муж. Увидимся завтра на работе, ладно? Так она оказалась в его машине. — Мы едем в твой любимый ресторан. Гермиона молча смотрела в окно, пока они двигались по Вестминстерскому мосту. Он ждал, что она вот-вот откроет окно, высунет руку, а потом и голову, и будет наслаждаться неравномерным дыханием ночного города, звезды над которым меркли, а миллионы огней в темноте горизонта лишь разгорались. Но этого не происходило. — Ты выглядишь уставшей. — Я устала, — наконец ответила она. — У меня есть для тебя кое-что, — Малфой потянулся к заднему сидению и поставил ей на колени картонный пакет. — Открой. Она не спеша открывала коробку, пока его предвкушение превращалось в нервное напряжение, и он вел машину, постоянно возвращаясь к ней взглядом. Грани камней в ожерелье впитали в себя весь существующий в движущейся машине свет, и пролили его в салон. Инкрустированное бриллиантами и одним огромным рубином колье в виде обвивающейся вокруг шеи змеи общим весом около пятидесяти карат должно было точно убедить ее, что она ошибается. — Драко… — Знаю-знаю, к нему точно нужен браслет. И я… — Драко. — Ладно, ты меня раскусила. Конечно, у тебя будет повод, чтобы надеть их. Все-таки участие в международной конференции в Женеве… — Остановись. — Надеюсь, это ясно, что ты будешь там выступать, а не слушать. — Что?! — И прости, что без цветов. Они в багажнике, просто этот твой Краш… — Драко, стоп, — она захлопнула коробку и в салоне стало темнее. — Ты не можешь так просто брать и увозить меня, когда тебе хочется. — Тебе не понравился сюрприз? — Мне это не нужно. — А что тебе нужно? Отпуск? Дети? Легко! — Драко, ты меня не слышишь… — Я прекрасно слышу, ты… — Мне нужно пространство. — Хочешь, я буду делать все, что ты скажешь? Без единого возмущения. Это, конечно, будет трудно, но… — Я же полюбила тебя за обратное. Это единственное, что было способно заставить его заткнуться и повернуть голову на нее. — А разлюбила за что? Салон залило мраком, когда они въехали в тоннель, но он все равно видел, как она выдерживает его взгляд. Если одному из них было больно, другой никогда не прятал глаза. Никто не мучился в страданиях в одиночестве, кто бы ни был их причиной. Так было во время войны. Так оставалось и сейчас. В ресторан они не поехали. Гермиона временно жила в Уолворте, поэтому Драко просто свернул с маршрута к ее новому дому. — Драко, я не буду забирать это. Он даже не поместится в лифт. Гермиона смотрела на огромную корзину бордовых роз, которую он пытался достать из багажника. — Нет, ты заберешь и букет, и ожерелье, — бескомпромиссно отрезал Малфой. — Чтобы если ты приведешь кого-то, они видели, кого ты отвергаешь. Чтобы понимали твою планку. Чтобы знали твои аппетиты. И думали до того, как коснутся тебя, смогут ли обеспечить такой же уровень. — Драко, все и так знают, кто мой муж. Вспышка. И молящее, почти без воздуха: — Что мне сделать, чтобы так и осталось? Одержимое собственническое нутро она вмиг укрощала, и он становился безотказным поверженным ручным зверьком. Кстати, ни на один вопрос она ему так и не ответила.

***

Драко встал в шесть, принял душ, гладко выбрился и уложил волосы. Завтрак был подан к семи, почта проверена к половине восьмого, а он — готов к рабочему дню ровно за минуту до перемещения через камин. Только пройдя сквозь портал и проронив на туфли несколько струек летучего пороха, он впервые за десять лет подумал о том, чтобы не пойти на работу. И не пошел. Его сотрудники видели его измученным, больным, пьяным, возбужденным и даже раненым. Но не с разбитым сердцем. С разбитым сердцем — никогда. Так прошло семь недель.

***

О прибытии миссис Малфой его известили эльфы. Обеспокоенная Топси забежала в кабинет, не дожидаясь разрешения, будто он может быть не готов к этой встрече. Впрочем то, что лицо Драко не было гладко выбритым, а манжеты рубашки не отличались белизной, как и отсутствием мятых заломов на локтях и у воротника, делало опасения эльфийки не безосновательными. Малфой потер глаза, чтобы в следующую секунду более четко рассмотреть перед собой женский силуэт. — Привет, сын. Прибытие Нарциссы из Франции должно было объясняться каким-то чрезвычайно важным событием, и хотя слухи о разводе в чистокровной семье не могли считаться пустяком, Драко знал, что его мать здесь не поэтому. По крайней мере, потому что он под угрозой прекращения любых связей запретил родителям вмешиваться в его личную жизнь. — Привет, мама. Несмотря на усталость, он подчинился зову отточенных с детства манер: поднялся и сделал небольшой поклон. Собственно, те же манеры не позволяли ему спросить, по какой причине она прибыла в поместье в такой поздний час и почему на ней торжественный черный, как дань ее девичьей фамилии. Холодность встречи могла бы образовать сквозняк, гуляющий через вытравленные отверстия в груди сына и матери, если бы не эльфы, появившиеся между ними. — Миссис Малфой, Фрампи так рада, так рада вас видеть! Что пожелает хозяйка? Чай с молоком? Или, может быть, что-то из еды? — Просто чай. Нам двоим. Когда они уже сидели в столовой (сервированной эльфами слишком празднично, даже для обожаемой ими Нарциссы), он лишь тогда заметил, что композиции на сезонных гобеленах пожелтели, а розовые пионы в вазах сменились пунцовыми гортензиями. — Я вижу, что с тобой происходит, — начала Нарцисса. Кому как не ей знать каково это — убеждать себя, что жизнь не закончилась только потому, что рядом нет того, кто был всем? В любое другое время Драко бы обрадовался ее визиту. Они не были близки, но Нарцисса всегда поддерживала его. И он мог бы спросить: «Как ты справилась, мам?», «Что будет дальше?», «Уже не болит?», если бы ему не было так до смешного безразлично — можно ли вообще с этим справиться, что его ждет впереди и будет ли болеть то, что уже сейчас так слабо трепещет в груди. — Драко, ты можешь поговорить со мной. Тебе станет легче, я обещаю, — она положила горячую от чая ладонь поверх его руки. Он ощущал ее стремление утешить его, но материнское сердце не всесильно. Оно способно уберечь от смерти, но не от нелюбви. — Ты заслуживаешь быть счастливым, как никто другой, мой мальчик, — ее нежность ощущалась даже сквозь терновую колючесть его впалых щек и закаленной гордости. — Если бы я могла забрать все твои страдания… Драко все еще молчал, но невидимая в полумраке слеза скатилась и коснулась ее пальца, из-за чего Нарцисса слегка вздрогнула. — А знаешь, любовь — это же не так важно. Правда. — Закивала она, будто хотела убедить не только его, но и себя, подавляя собственный всхлип. — Гораздо важнее то, что остается после нее. Да? У Нарциссы осталось прощальное письмо из Азкабана и память о жертве, принесенной ради семьи. У Драко… ничего. Он был нищим и неживым. Она прижала его к себе и не отпускала, пока единственное подтверждение его человечности не высохло на щеках. Лишь когда он наконец отстранился и увидел на ней серьги, подаренные отцом последним мирным сентябрем на ее тридцатидевятилетие, он вспомнил, что сегодня за день. И тогда вина все-таки захлестнула его. С днем рождения, мама.

***

На диване перед ним, запрокинув голову назад, сидел Тео. Такие встречи уже давно не помогали, но поддерживали самообман Драко, что он просто пьет с другом после работы. В руке неприятно ощущалась тяжесть от бутылки огневиски, и Малфою хватило сил исправить это только одним способом — он позволил горлышку выскользнуть из расслабленных пальцев, и толстое стекло глухо ударилось о паркет. Звон осколков был бы предпочтительней, — подумал Драко. Бутылка упала на одну из граней, алкоголь начал хлестать на пол, а он ничего не делал. Вина за эту беспомощность растрескивалась где-то по краям его мутного сознания, но быстро поглощалась пустотой, за которой ничего не было видно. Пустота теперь поджидала его везде. На днях рождения у друзей. На переговорах с партнерами, которых он добивался месяцами. В барах, где он случайно видел ее. В любимом сливочном бисквите. В чтении допоздна. Раньше он много говорил о том, что сделал, и том, что мог бы, спрашивал советов и ни одному из них не следовал, расчленял себя самоедством и иногда бросался обвинениями. А друзья принимали его и слушали. Теперь он чаще молчал и лишь изредка комментировал какие-то неважные вещи или вставлял бессвязные фразы, отвечать на которые внятно вряд ли у кого-то бы вышло. Потому что Тео перед ним бубнел настолько неразличимо, что ему казалось, будто это он остался за толстым стеклом все еще целой бутылки вместо алкоголя. — Жаль… — он апатично пялился на то, как янтарная жидкость напитывает древесину и разливается по желобкам половиц. — Этот был мой любимый. Малфой усмехнулся и, увидев остатки в роксе перед собой, подумал о том, что не понимает: хочется ему допить его или нет. — Ты, наверное, думаешь, что я зря разоряю твой бар, раз не смог даже бутылку спасти, — язык медленно немел, говорить было сложно, и он вздохнул. — Но ты молчишь, потому что знаешь, это не моя сильная сторона… Спасать. Драко потер глаза и обнаружил перед собой пустой диван. Видимо, Нотт ушел за новой бутылкой. Ему было пора домой. Он встал с дивана и медленно, чуть пошатываясь и цепляясь руками за темноту собственной гостиной, зашагал к дверному проему. Он не помнил, как дошел до постели. Точно, Тео, скорее всего давно ушел. Или его здесь и не было.

***

За жизнь Драко успел испытать широкий спектр отрицательных эмоций в разной интенсивности: слепое обожание, ужас, ненависть, отвращение. Несмотря на все пережитое, худшей из них он считал жалость. Хоть предрассудки на счет неравенства он давно оставил, жалеть кого-то означало для Малфоя дискредитировать способность человека к конкуренции, самозащите и самостоятельному принятию решений о своей жизни. И победа, и проигрыш в стычках с такими людьми были для него одинаково поражением, поэтому он не окружал себя ими ни на войне, ни в бизнесе, ни в дружбе. При этом он никогда не задумывался над тем, испытывал ли кто-то жалость по отношению к нему, хотя интуитивно и вел себя так, чтобы не давать повода. Драко не ожидал, что спустя годы это будет он сам. Он смотрел на свое отражение в зеркале большой ванной комнаты, уперевшись руками в гранитную чашу умывальника. Даже в шестнадцать, когда за ним по коридорам Хогвартса тянулся черный дым обязательств перед Темным Лордом и угрозы жизни его матери, он выглядел менее жалким. Теперь ни решительности, ни страха не было. Только запустелость и отрешенность, будто кто-то должен прийти и дать ему инструкции к нормальной жизни. Той, что раньше ему никогда не было достаточно, и от которой он отталкивался, как ото дна. Сейчас же он был под землей. Драко закатал рукава рубашки, а потом и вовсе снял ее через голову и отбросил в сторону. Каждым движением он будто чиркал спичкой по эмоциональным рецепторам, и смотрел в зеркало, ожидая увидеть там ту чистую ярость, которую он заслужил испытывать за то, что сделал с собой. Он готов был даже причинить себе физическую боль, лишь бы лицо скривилось и подтвердило, что оно еще способно транслировать что-то, кроме безразличия. Уже замахнувшись, он замер — намерение перебила внезапная тоска по себе самому, по Драко, который мог послать министра, прослезиться на собственной свадьбе, по пьяни поцеловаться с другом, обставить почти бессмертного и безумно злого темного волшебника, придумать заклинание для колдографических портретов в поместье… А за тоской — идея о том, что «отпустить» это не состояние, а решение. И что пришло время откопать себя и отряхнуться. Малфой до сих пор не ощущал прилива сил или вдохновения, но помнил, что он хорошо умел себя заставлять. — Топси! — И эльфийка тут же появилась рядом. — Приготовь мне свежую одежду. — Хозяин, мистер Нотт просил передать, что в ближайший месяц он будет в отъезде и не сможет принимать… — Я собираюсь не к нему. У меня дела в офисе. Ему не показалось, что прежде чем исчезнуть исполнять приказ, маленькая эльфийка заулыбалась.