II. тихая вина

– Сынок, это ты? – из глубины квартиры послышался усталый голос женщины средних лет, недавно вернувшейся с тяжелого дежурства. В чуть потрепанных, уже много лет не видавших ремонта стенах витало послевкусие антисептика и полицида, совсем как в больничном отделении неотложной помощи, где и работала мисс Каулитц. Юноша с самого детства помнил эти запахи, и потому привычно вздохнул, вешая на одинокий крючок в прихожей свою кожанку. Вместе с антисептиками на ее ткань приземлялся и аромат алкоголя и чужой тусовки, с которой и недавно вернулся парень, ощущая внутри огромную сквозящую пустоту. Пусть он выпил совсем ничего, состояние парня было отвратительным, состоящим из смеси разочарования и неудовлетворения. От предвкушения, которое так и не увенчалось успехом. Чего он ожидал? Найти новых друзей со своего нового факультета? Нового парня? Просто приятелей, чтобы не быть безликой одинокой тенью в колледже? Чего? Устало потерев лицо, он прошел вглубь квартиры, где увидел, что его мать устало сидела на диване под тяжелым пледом и смотрела какую-то мелодраму по скрипящему телевизору. – Привет... – бесцветно бросил парень, стараясь не выдавать излишней тревоги в голосе, чтобы не вызывать вопросов. Но женщина все равно оказалась проницательнее, как бы он этого не хотел. – Что-то ты поздновато сегодня, все хорошо? Как прошел твой первый учебный день? Ты проголодался? – в привычной родительской манере заботливо засуетилась мисс Каулитц, как только юноша присел на край дивана. Она сразу поняла, что он чем-то расстроен и подавлен. – Все обычно. Сегодня было всего две лекции. – Ты что, выпил? – нахмурилась она, приближаясь к сыну, провоцируя его смущение. – Что? Не совсем. Я... был на студенческой вечеринке в честь начала года и... немного выпил, да, – с легким стыдом признался парень, – но ты не волнуйся, если я ушел оттуда, значит, мое времяпровождение там оказалось не столь успешным. – Удалось с кем-нибудь познакомиться? – на ее лице заиграл интерес. Нет. Нет. Нет. Нет, мама, и не забивай себе голову. – Не совсем, – вздох растворился в стенах тесноватой гостиной, – Я пойду спать, и тебя тоже не хочу тревожить своими проблемами. Мне завтра на учебу, тебе на работу. С тяжестью, одолевающей все его естество, Билл поднялся, унося с собой гнетущую недосказанность. Про всю эту золотую молодежь, которая откровенно издевалась над ним, и не только вечеринке, но и по жизни. Как все снова дразнили его за то, что его выбор не такой «правильный» как нужно. Про ту девицу, на которой он почему-то задерживал свой взгляд дольше положенного, хотя прекрасно видел, как ее лапал и целовал тот парень с косами. Ее парень. Конечно, более крутой и популярный – атлетичный, высокий, симпатичный, обаятельный, богатый. Не такой принц женских мечт, как бледный и слегка застенчивый брюнет, осунувшейся походкой идущий в свою комнату. Где хоть и царил идеальный порядок, но внешне его комната была меньше и хуже той виллы, что он был, пожалуй, во все тысячу раз. Он не хотел всем этим нагружать мать, ей это ни к чему. Он привык все это носить в себе уже долгие, долгие годы. – Если что, в зеленом контейнере в холодильнике есть твоя любимая отварная курица, – сказала вслед мисс Каулитц, – не ложись на голодный желудок. – Хорошо, спасибо, – кивает головой парень и проходит мимо кухни в ванную, невзирая на действительно пустой желудок, – Спокойной ночи. Билл закрыл за собой дверь ванной, щёлкнув выключателем, от которого лампа вспыхнула нервно, будто вздрагивая от собственного света. В небольшом, чуть сыроватом помещении капала вода из крана, который уже давно не закрывался по-нормальному. Он включил воду и уставился в зеркало, начиная постепенно избавляться от разных украшающих побрякушек. Какие-то он покупал на карманные, какие-то – сделал сам. В зеркале был не молодой юноша в самом расцвете своих сил, а некий чужой, уставившийся напротив незнакомец с усталым, будто видавшим все ужасы жизни взглядом. И одновременно слишком хрупкий на фоне грубого мира вокруг. Под глазами залегли пятна, будто кто-то кистью набросал сажу вместо любимых черных подводки и теней, уже слегка осыпавшихся. Скулы словно стали резче, хотя он не подчеркивал их скульптором, плечи напряжённые, тонкие, а всё тело — натянутая струна, готовая порваться от одного неправильного слова. А таких слов сегодня было достаточно. Он провёл влажной ладонью по остаткам слоя лака на волосах и прикрыл глаза, оставаясь один на один с собственным отражением. Уже безо всяких украшений и макияжа, умытый, как полностью оголенный от всей мишуры. Бледноватый и уже не такой... красивый? Хотя его никто никогда не считал таковым, и он сам себя тоже. Ну что, принцесса, скучаешь по своим? Или ты здесь мужа ищешь? – Смех — громкий, резкий, мерзко-звонкий — всё ещё стоял в ушах. И сегодня он звучал особенно противно, будто кто-то ковырялся этим смехом у него в голове, оставляя болезненные царапины. Билл выдохнул — медленно, будто пытаясь вытравить из себя весь этот липкий осадок. Окатил себя ледяной водой еще раз — так, чтобы обжигало кожу. Ему всегда казалось, что холод способен смывать мысли. Не полностью, но хотя бы временно превращая хаос в тишину. Он вышел из ванной, выключив свет. Коридор встретил его полумраком — единственный тусклый ночник светил из кухни. Из-за приоткрытой двери в другую комнату донёсся тихий кашель матери. Натруженный, измотанный, тот самый, что он слышал с детства и который неизменно пробивал его на тихую вину. Он прошёл в свою комнату. Дверь мягко закрылась, и будто отдельный мир накрыл его плечи. Более безопасный. Без смеха, к которому он не смел и не имел права присоединиться. Без вечеринок, где не стоило появляться. Без чужих взглядов, осуждающих и разрушающих. Здесь воздух был чище, порядок — идеален, стол — аккуратно освобождён, на стене — плакат старой рок-группы, который он повесил, когда ему было тринадцать. Тогда он мечтал стать вокалистом или музыкантом, который тоже создаст свою группу и будет гастролировать с ней по всему миру, обретая фанатов и верных поклонников. Или художником, работы которого будут представлять на выставках. Или кем-то, кто не боится поднимать голову. Сейчас же он хотел только тишины. Сон почему-то не шел сразу, и сев на кровать и включив свой старый ночник в виде фигурки астронавта, привычным движением полез в сумку и достал блокнот. Тот самый, который носил всегда. Чёрный, плотный, чуть потрёпанный по углам с наклейками. Внутри него пахло бумагой, графитом и чем-то почти успокаивающим. И рука с карандашом повышенной мягкости для выразительности черт заскользила сама. Хотя он не собирался рисовать. Вообще не думал об этом. Но линии начали складываться — сначала расплывчато, потом увереннее. Очертания профиля. Мягкий изгиб шеи. Прядь, падающая на лоб. Губы — немного припухлые, будто от обиды или от сосредоточенности. И взгляд — в сторону, не на него. Взгляд той девушки, которую он случайно задел локтем, а она уже успела одарить его самым величайшим высокомерием мира. Он остановился, ловя себя на мысли что все это бред, и он действительно нарисовал ее по памяти. Хотя знал, что не должен был замечать её — особенно сегодня, когда она была занята своим блестящим парнем, который, по его мнению, как павлин, старался лишь бы покрасоваться своим хвостом перед сородичами. Когда она сидела у него на коленях и смеялась с его плоских шуточек, наматывая пряди на пальчик. Когда она, казалось, светилась везде, куда бы ни вошла. Так почему его рука продолжала выводить линию за линией? Рука сжала карандаш так сильно, что грифель сломался, оставив грязную чёрную царапину на странице. Делая ее браком, как и все, к чему он прикасался. Билл закрыл блокнот резко, будто прятал что-то непозволительное. — Чёрт… — прошептал он, прижимая блокнот к колену. — Просто устал. Вот и всё. Он лёг на кровать, на спину, глядя в потолок. Но потолок не давал ответов. Мозг вертел одно и то же: её смех на вечеринке, её тонкую фигуру в шикарном красном платье, которое чертовски шло ей, распущенные блондинистые волны, её глаза, в которых мелькнуло что-то мягкое, тёплое и совсем непохожее на холодную, свысока глядящую толпу. Хотя он допускал мысль, что просто... Выдает желаемое за действительное? Может, она вместе со своими дружками и своим бойфрендом так же посчитала Билла «заднеприводным дурачком», над которым теперь будет ржать половина колледжа. Ладонь тяжело закрывает глаза. Он являлся таковым. Смотрел на парней и мужчин не так, как должен был, по мнению общества. Всегда смотрел. Это не обсуждалось. Он прошёл через слишком многое, чтобы сомневаться. Тогда почему сейчас внутри поднимается какое-то странное, неправильное чувство от того, что он нарисовал эту девицу, а не очередного героя или того парня из старых фантазий? Почему в голове крутится её имя? Почему его тревожит то, как её трогал Том? Зачем, зачем он смотрел туда дольше, чем следовало?.. Он перевернулся на бок, сжал подушку, пытаясь обрубить навязчивые мысли. Но те упорно ползли обратно. Странные. Раздражающие. Слишком живые. Глаза так и смотрят в потолок, где не было никаких ответов или подсказок – только голое полотно с маленькой трещиной ближе к углу, напоминающей такой же надлом внутри самого юноши. Он всматривался в него так, словно там могла появиться какая-то формула, объясняющая, что с ним не так. Он чувствовал странное распирающее онемение внутри груди — неприятное, липкое, как после плохих новостей, когда разум молчит, а сердце всё равно продолжает тонуть глубже. В болоте под названием одиночество. То самое, знакомое с подросткового возраста. То, что приучило его держать лицо спокойным, а мысли тихими. Почему-то в памяти всплыли лица, голоса, чей-то смех. Тех людей, которых уже давно нет в его жизни, но они продолжают ее отравлять, как ни странно. — Эй, принцесса, ты опять глазки подкрасил? Хотя удивительно, ты делаешь это лучше чем половина наших девчонок! — Хей, а иди посиди в сторонке, это спортзал для нормальных парней. – Не пускайте его в раздевалку, а то он еще засмотрится на кого-нибудь из вас, мужики, еще приставать начнет. Ему казалось, что стены до сих пор пахнут этим смехом. Что он до сих пор худой мальчишка с длинными волосами с белыми мелированными проблесками в прядях и нелепой ранимостью, которую пытался прятать под слоями чёрного лака и уверенных взглядов. В раздевалке было хуже всего. Запах пота, мокрых футболок, дешёвого дезодоранта — и над всем этим хором звучало: — Осторожнее, парни, он на вас сейчас засмотрится! — Билл, не поверишь, но мы не готовы целоваться с тобой. — Братишки из старших классов бы тебя быстро научили настоящему делу, принцесса. Смеялись. Шли дальше. А Билл стоял, глотая воздух, как рыба, выброшенная на берег, кому даже не помог и школьный психолог. Йонас не смеялся. И был единственным человеком, кого он подпустил ближе, чем нужно. Тот, кто держал его за руки, когда Билл трясся от страха перед очередным унижением. И не поддерживал все эти подножки, толкания в спину, и точно не был способен на то чтобы бросить сумку Билла в мусорку — не потому что ненавидел, а потому что мог. Он был старше на два года — высокий блондин, с серьёзным лицом и внимательными глазами, которые почему-то никогда не улыбались, даже если сам он светился от счастья. И мечтал заниматься фотографией всерьез, особенно после того, как ему поручали вести школьную газету и фотографировать учеников для выпускного альбома. Билл не хотел быть в очередной раз посмешищем на картонных листьях школьной памяти, но Йонас настоял, аргументировав это тем, что у него прекрасная натура. Это было первое искреннее, доброе слово от ровесника за несколько лет. Они начали говорить — сначала о литературе, потом о фильмах, потом обо всём подряд, а затем начали встречаться тайно. Очень по-подростковому: скрытые переписки, длинные прогулки по парку, поцелуи за спортивным корпусом, тихие разговоры о том, как они однажды уедут куда-нибудь, где всем всё равно. Собирались друг у друга дома, пока родителей нет, гоняли в приставку и ели хот-доги, а потом делали домашку. И с таким же подростковым, неистовым интересом, предавались ласкам, сгорая от смущения, которое позже разливалось по венам приятным послевкусием. Присутствие Йонаса было как тёплая куртка — тихая защита, которую не нужно объяснять. И для Билла это было счастье. Наполненное — редкое, где он умирал от сладкой любви и обретал очертания погибели, стоило взглянуть в зеленые глаза, которые стали затем отдаляться с космической скоростью. Уходить с его маленькой, камерной орбитки, где был один-единственный спутник, больше не связываемый с ним никакой гравитацией. Йонас выпустился, поступил в другой колледж и начал меняться. Стал мягче в словах, но жёстче в поступках. Когда Билл снова сорвался из-за издёвок и пришёл к нему в слезах, Йонас только устало выдохнул: — Билл… ты всё время ранен. И мне кажется, что я становлюсь твоей аптечкой, а не твоим парнем. Я не хочу так. — Я просто… мне плохо… Мне никто не помогает… – кристальная влага падает на воротник школьной формы. Скоро эти дурацкие экзамены. Дурацкий выпускной. Юноша верил, что здесь, у Йонаса – его маленькая безопасная обитель, где он может не стесняться того, кто он есть на самом деле. — Я не обязан быть твоим щитом. Пойми, ты еще несмышленный ребенок, который не может постоять за себя, а я не хочу видеть рядом... Вечную жертву, – выразительным тоном, в пустоту. Так, чтобы эти трогательные мальчишеские карие глаза не провоцировали на жалость, которой Йонас очень наполнился, что переставал нормально реагировать на базовые вещи. Он не смотрел. Но это был конец. Тихий, аккуратный, взрослый — но для Билла он ударил сильнее, чем любой школьный пинок. Хоть десять. Даже если его самого бы запихнули в мусорку головой вниз, все это было бы ничто рядом с тем, как дрогнули плечи его любимого и как он одномоментно построил огромную баррикаду между ними. Он снова стал один. И, что хуже всего, теперь думал, что даже тот, кто любил его, не выдержал. Лёжа в своей комнате, уже будучи сам учащимся колледжа — он снова чувствовал ту же пустоту. Те же взгляды. Те же ощущения собственной неполноценности, провоцирующие тот же страх, что он обречён быть тем самым странным мальчиком, которого никто не выбирает до конца. Он сжал подушку, чувствуя, как ладони холодеют. Сегодняшняя вечеринка была словно повторением всего того же сценария, от которого он мечтал убежать. Другие студенты — та же ухмыляющаяся жестокая молодежь. Те же взгляды. Те же фразы, произнесённые будто шутя, но с ядом внутри. Только он стал выше. Только голос немного взрослее. Только прическа лучше. Которую он специально сделал, чтобы перестать быть «ребенком», как указал Йонас и стать более мужественным. После их расставания. Чтобы не быть тем самым патлатым мальчишкой, а иметь хотя бы малейший шанс превратиться в лебедя, пусть и черного. А внутри — прежний. Он перевернулся на бок, прижав колени к груди, будто хотел сделать своё тело меньше, чтобы не чувствовать себя таким… ненужным. За стеной глухо работал холодильник. На улице ветер стонал, словно подражая его мыслям. А если я правда… ничего не стою? Ответа не было. Только тишина и собственная душевная метель, снова и снова накатывающая, пока ему не стало холодно даже под одеялом. *** Холодный, влажный утренний воздух накрывал город, словно густой туман, сочетая в себе запах мокрых листьев, асфальта и начинающейся у кого-то осенней депрессии, какая обычно бывает в первые же дни. Казалось бы, совсем недавно еще было лето, зелень и теплые дни, когда можно было ходить в футболках и шортах, а сейчас нужно было уже одеваться теплее. К тому же, последствия вчерашней вечеринки дали о себе знать в головной боли некоторых студентов и полусонном состоянии, совершенно не настроенном на пары. Даже ветер дул устало, будто и ему было плохо. Эрма дала водителю крупную купюру наспех без сдачи и вышла из такси, подвезшего ее ко входу в колледж, едва держась на ногах. Немного помятая, полусонная, несмотря на то, что она уехала вчера раньше, она выглядела так, словно разгружала вагоны половину ночи. И дабы скрыть свой скверный вид, она подкрасила губы только одной гигиеничкой, ресницы – тушью, а ее чуть лохматую прическу скрывал платок от Fendi и высокий воротник куртки. Кофе в картонном стаканчике в её руках был единственным, что держало её сознание в реальности. Марис, стоящая вместе с Теей у дверей корпуса, стояла бледная как гипс, в огромных солнцезащитных очках, хотя солнца не было даже в планах. — Ох, как... Мне… плохо… — простонала она, – А ты как, Эр? — Может, возьмешь тоже кофе, отпустит, — буркнула Эрма, которая сама едва не спала стоя. — Какой только хрени мы вчера не напились, — мрачно ответила Тея, – У Мейсона отвратный вкус на алкоголь. – Может, просто кто-то пить не умеет, — с ухмылкой отозвалась Эрма, – Кстати, где эти два идиота? Она проверила телефон в сотый раз. Пусто. Том с Дрейком не отвечали. Ни сообщений, ни пропущенных. — Может, они ещё спят? — попыталась предположить Марис. — Да ладно, — фыркнула Тея, — Том спит до обеда только после крайне бурной ночи. — Она была бурная, — заметила Марис, — Но не настолько. – Что значит бурная? – сощурилась Эрма и тяжело втянула воздух. Так, чтобы никто не заметил, как внутри неё зарождается тревога. — Это фигурально, подруга, — тихо сказала она, – Думаешь, твой Трюмпер зажигал с кем-то кроме тебя? – Со мной и зажигал в спальне родоков Мейсона, – превосходственно осадила блондинка, – но я ушла после этого, хотя голова все равно болит. – Ммм, только голова? – дразняще от Теи. – Ой, заткнись, ведьмочка, – махнула рукой Эрма и направилась в сторону аудитории, – пойдемте, а то этот зануда опять поставит нам пропуски и затем в конце семестра заставит отрабатывать. – Не говори так гро-о-омко, и так голова болит, – проныла Марис и поплелась медленным шагом за подругами. Разве что энергетик, купленный за минуту до начала пары в вендинговом аппарате, скрасил ее состояние, хотя бы ненамного. Но сонливость будто одолевала как назло с началом пары. Кто додумался ставить физику первой? Зачем она вообще нужна в финансовом колледже? Зачем кому-то нужно знать, что такое первая производная от функции положения тела по времени? Профессор что-то бубнил и чертил на доске, реально надеясь, что это кому-то надо. Девчонки, рассевшиеся не столь далеко то залипали в телефоне, то пытались прихорошиться, надеясь что это поможет. Сама же Эрма сложила руки на парте и склонилась, почти засыпая. Она волновалась за Тома и Дрейка. Вдруг что-то случилось? Вдруг они напились до чертиков и загремели в участок, или Том не дай боже сел пьяным за руль? Насколько она знала его и его не менее пришибленного дружка, они были еще теми экстремалами. Он не отвечал на звонки и сообщения, будто пропал без вести. А ей не хватало бы сейчас его шепотков на ушко, от которых ее кожа покрывалась бы мурашками, не хватало его мягких, собственнических прикосновений. Рядом с ним она могла чувствовать себя той самой хрупкой принцессой, которую охраняет дерзкий и смелый принц, способный с одного удара зарубить даже злого дракона. Быть для нее героем, по которому сохнут многие девушки, но никогда не добьются взаимности. Она это знала и гордилась, хотя сейчас была не в самой лучшей форме. И хорошо, что он этого не видел, так как при Томе хотелось быть всегда безупречной и ослепительной. Где он? Что с ним? Где он сейчас? Все ли с ним хорошо? — Весёлая вечеринка была? Голос раздался тихо, почти лениво, но странным образом задел нервы, будто кто-то провёл холодным пером по оголённой коже. Эрма моргнула, чуть приподнимаясь от стола, отрывая тяжёлые веки от состояния полусна, заметив, что настал короткий перерыв после академического часа. Над ней стоял тот самый черноволосый парень с сережками в ухе, чуть склоняясь— аккуратный, бодрый, в форменном костюме с галстуком с иголочки, подведенными глазами и укладкой, будто вчера не был среди всей этой пьяной вакханалии, будто его вообще не касаются последствия чужого похмелья. Куда девалось его вчерашнее уязвимое выражение? Сегодня он был снова… ровный. Холодноватый. И почему-то уверенный. Почти раздражающе уверенный, что Эрме хотелось невзначай взять учебник и проехать им по чуть смазливому личику этого брюнета. До чего же приторно он выглядит. Том был прав, всех этих заднеприводных видно за километр. Эрма, полусонная, измученная тревогой и фоном головной боли, посмотрела на него таким взглядом, будто он стал виновником всего её утреннего ада. — Тебе-то что? — огрызнулась она устало, не имея сил подбирать более вежливые слова. Билл слегка вскинул бровь, будто именно такого ответа и ожидал. Его глаза — тёмные, тягучие, похожие на ночь после дождя — скользнули по её виду: красноватые глаза, растрепавшиеся волны, лежавшие на плечах, злой вид. Он сдержал усмешку. Или, возможно, не сдержал. — Да так, — произнёс он тихо, чуть наклонив голову, — выглядишь так, будто вчера выиграла войну, но потеряла все войска. Даже твой парень не явился сегодня на пары. Её раздражение вспыхнуло, хотя сил злиться не было совсем. Все ее мысли были заняты только Томом и только им. — Иди ты… – и уже совсем тихо добавила, – к черту. — Уже иду, — спокойно ответил он, чуть повернувшись, — а ты… не засни на своей «производной». Он сделал пару шагов и сел на переднюю парту — достаточно близко, чтобы она видела затылок с идеально прямой подлакированной линией волос, но достаточно далеко, чтобы не ловить его взгляд. Проклятье. Почему она вообще смотрит на его затылок? Она чувствовала тревогу — липкую, едкую. Уткнулась в учебник по истечении перерыва, изображая, что читает про зависимость координаты от времени. Но ничего не читала. Профессор продолжал что-то бубнить, мел скрипел по доске, одногруппники зевали, кто-то хрустел обёртками от снеков. А Эрма сидела там, на задних рядах, будто в стеклянной капсуле — снаружи шум, жизнь, движение, а внутри тревожная пустота. Телефон ближе к концу пары завибрировал, извещая о новом сообщении. Один раз, а затем второй и третий. Сообщение от Tom ❤️. Пальцы дрогнули, будто батарейка её тела зарядилось разом на сто процентов. Tom❤️: Стрекозка… я жив. Прости пожалуйста, я пришел в себя только полчаса назад... И сегодня был просто не в состоянии явиться на пары… Сама понимаешь, вечер немного затянулся. Tom❤️: Но мне лучше. Гораздо. Я могу забрать тебя после пар, если ты сама в колледже. Прости, что пропал… Эрма почувствовала, как что-то горячее, облегчённое, мягко разливается в груди. Он жив. Он трезв. Он… снова её Том. Она быстро набирает ответ, пальцы почти дрожат:

Глупый, я места себе не нахожу, волнуюсь, ты трубки не брал. Ты цел? Где был вообще?

Ответ прилетел почти сразу, будто он держал телефон в руках и ждал её слов. Tom❤️: Ну… сейчас я уже дома. Дрейк вчера переборщил, пришлось вытаскивать его из приключений. И себя тоже. Отец пригрозил, если еще раз такое случится, он запрет меня под домашний арест. Но я не испугался:) Эрма усмехнулась сквозь усталость. На секунду мир стал легче.

Боже, что ты там натворил, хулиган мой? Я если честно, сама не лучше, как зомби… После рома болит голова, а физика первой парой убила меня окончательно. Тею и Марис тоже.

Tom❤️: Ты у меня умница, я в этом не сомневался ни капли. Ну так что, я приеду? После твоей последней пары буду у корпуса. Подождешь меня? Она вдохнула поглубже. Внутри всё наконец стало на свои места.

Только если ты окончательно протрезвеешь. Ты за руль-то сможешь сесть, герой?

Tom❤️ Ради тебя я смогу все, моя стрекозка. Целую. Спокойствие и умиротворение, смешанное с легкостью, разошлось нежной улыбкой, тронувшей ее губы. Эрма дотянула до конца пары, и как только профессор отпустил студентов, бессильно выдохнула и вместе с подружками выбралась в коридор — туда, где хоть немного пахло жизнью, а не меловой пылью и нудным бубнежом. Марис уже бодро жевала слойку из столовой, а Тея, наоборот, шла, держась за виски, мучаясь от похмелья. — Убейте меня, — простонала она. — Или мне нужен кофе. Литр. Нет, ведро. Эрма фыркнула со смешком, поправив лямку сумки. В коридоре уже зашумела толпа снующих туда-сюда студентов. — Тебя вчера предупреждали, нет? — Ой, предупреди ещё раз, — отмахнулась та. — Может, поможет. Они расположились на диванчике у широкого окна, из которого открывался вид на внутренний двор колледжа. Всё выглядело серым, влажным и отчётливо осенним под моросью. Листья под ногами прохожих превращались в кашу, ветер загонял под воротники холод, и впервые за утро Эрма по-настоящему вздрогнула — будто бы не от температуры, а от предчувствия. Марис неторопливо листала ленту на телефоне, потом хмыкнула, завидев у кабинета экономики того самого высокого брюнета: — Ой, слушайте… А этот… как его… Билл? — спросила она, будто вслух вспоминая имя. — Он сегодня был на паре. Такой миленький, скажите? Тея подняла бровь: — Миленький? Нуу, да он очень даже красавчик. У него взгляд такой, будто он понимает больше, чем говорит. Эрма скривилась чуть заметно, словно попробовала переслащённый напиток. — Вы сейчас серьезно? — пробурчала она. — Вы выступаете за команду черлидеров, видите таких крутых парней, и запали вдвоем на какого-то угрюмого ботаника? И вообще, какой красавчик? Максимум тихий мальчик с вечным «не трогайте меня». — Иногда такие самые горячие, — мечтательно заявила Тея, – И не у всех же нас есть такие крутые парни как твой Том, солнце. Но Марис резко ткнула её пальцем в лоб — не больно, но отрезвляюще: — Но я слышала, что этот Билл любит мальчиков, глупая. Можешь и не мечтать. Тея замерла, словно на неё вылили ведро холодной воды. — Че-е-его? — вытянула она, округлив глаза, – Это просто глупые слухи! — Ну да, — Марис пожала плечами. — Ты что, не слышала? У него в школе парень был. Все что-то там обсуждали, мне Тревор говорил, учился вместе с ним. У него раьше и длинные волосы были. Так что… — она изящно щёлкнула пальцами. — Забудь и не мучайся. Тея открыла рот, закрыла, снова открыла — и в итоге выдала: — Боже… и я тут уже строила романтические фантазии… — Ну вот, — усмехнулась Эрма, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Меньше фантазируй — меньше разочарований. Но внутри у неё неприятно кольнуло. «Любит мальчиков», до чего же дебильно звучит. Она скривилась так, будто проглотила литр кислого молока, но наблюдала за диалогом подруг. Эрма закатила глаза так выразительно, что это можно было считать ответом. А вот Том… — сердце у неё сразу теплее ёкнуло при мысли о нём. Она проверила телефон — ещё раз, пятый за последние минуты. Он не писал. Но она упрямо ждала уведомления, будто от силы взгляда могла заставить экран загореться. И первые капли дождя хлопнули по стеклу, прокатываясь вниз тонкими прозрачными дорожками. Эрма уставилась на улицу, прикусив губу. С каждой минутой дождь усиливался, превращаясь в уверенный осенний ливень, тот самый, который пахнущими сыростью улицами заставляет прохожих двигаться быстрее, пригибаться, ругаться, спасать причёски и искать укрытие. — Только бы он доехал и не врезался никуда, — пробормотала Эрма себе под нос, и голос у неё стал мягче, теплее. Она посмотрела на тёмный двор, на блестящую от воды плитку, на капли, которые барабанили всё сильнее. После пар, попрощавшись у дверей с подружками, которые пошли под зонтиками в сторону парковки, Эрма побрела по скользким ступенькам вниз, надеясь вскоре увидеть знакомую Томову Audi, но все машины были чужие. За спиной кто-то жался под навесом, надеясь что дождь быстро кончится, кто-то побежал за пределы колледжа, прикрывая головы сумками, папками, куртками. Холод пробирался под куртку все сильнее, заставляя ежиться. В этот момент девушка пожалела, что оставила зонт дома, и была вынуждена стоять вот так. Еще как назло промочила кеды, шагнув в крупную лужу. Она боялась вытащить телефон, чтобы не замочить его под беспощадными холодными каплями, чтобы проверить сообщения. Том не писал. И снова будто провалился сквозь землю. Прошло десять минут, двадцать. Волосы прилипли ко лбу, превратившись в безжизненные мокрые сосульки. Дождь не просто лил — он захлёбывался о крышу навеса, о землю, превращаясь в осеннюю бурю. Девушка ежилась и переступала с ноги на ногу в одних колготках и клетчатой юбке, всматривалась вдаль, как на чудо. Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети – отвечал дурацкий автоответчик, ломая всякие надежды. Неужели он не сдержал слово? Может, что-то случилось? Сначала она просто нервно смотрела на экран, который закрывала рукой от дождя, потом начала обновлять диалоги, будто от этого могло появиться новое сообщение. Потом звонила. Снова и снова. И каждый раз — один и тот же холодный, пустой гудок. Внутри поднималось неприятное, тревожное чувство — будто что-то сжимало горло изнутри. — Ну пожалуйста… ответь… — прошептала она себе под нос, проклиная дождь, холод и собственную беспомощность. Прошла на пару шагов вперед, чтобы немного лучше разглядеть дорогу. В лицо ей тут же ударил поток ледяных капель. Она тут же шагнула назад, отряхивая мокрые ресницы. Где он? Почему не едет? Почему молчит? Её сердце колотилось всё громче и тревожнее. — Твой дорогой бойфренд решил оставить тебя мокнуть одну под дождём? – послышался низковатый, мелодичный голос сбоку, выражающий искренний интерес. Безо всякой усмешки или издевки. Эрма резко обернулась. И увидела снова этого странного брюнета, который уже подходил к ней сегодня на первой паре. Кзалось, дождь вообще не тронул его идеальный образ – на костюме не было ни капли, волосы все так же уложены, взгляд все так же черен и проницателен, будто допытывающий до глубины души. На одном плече — сумка с длинной лямкой, в руке — большой раскрытый чёрный зонт, который он незамедлительно подвинул, чтобы закрыть от дождя продрогшую девушку. Она даже вздрогнула от неожиданности. — Не твоё дело, — отрезала она сразу, резче, чем планировала. И тут же смутилась от собственной резкости, но виду не подала. Билл приподнял пирсингованную бровь, но не ответил колкостью. Он лишь медленно посмотрел на дорогу, затем снова на неё. Его взгляд был слишком предметным, слишком понимающим. Словно он видел, что именно творится у неё внутри. — Ты уже вся дрожишь, — сказал он спокойно. — Я не дрожу, — тут же возмутилась она и… конечно же, тут же дрогнула. Ещё и чихнула. Билл чуть наклонил голову, будто подтверждая собственные выводы — без ухмылки, без победы. Ему, кажется, и правда было не до игр. И еще раз окинул взглядом ее тонкую, замерзшую фигурку, промокшую практически до нитки, так что и форма колледжа практически прилипла к ней. Мужская рука протянула ей зонт, мельком касаясь ее ледяных пальцев, которые она пыталась согревать своим дыханием. — Тебе он сейчас нужнее. Возьми. — Но… — Эрма уставилась на него, как на безумного. Вероятно, он мазохист, раз отдает ей такую вещь за просто так, а сам остается под проливным дождем, — А ты как? — Дойду. Я не сахар, не растаю, — тихо усмехнулся он. Она вцепилась в ручку зонта, словно боялась, что он передумает. — Я… я не понимаю, зачем это тебе. Я не могу его взять, — пробормотала она, чувствуя, как предательски отчего-то теплеют уши. От смеси неожиданности и смятения одновременно. — Это… странно. Билл пожал плечами, так и замерев рядом. И совершенно не смущаясь того, что дождь стал лупить тяжелыми каплями по коже, волосам, форменному костюму, будто это было сейчас действительно чем-то очень... Вторичным. — Странно — стоять под дождём и ждать того, кто не отвечает. Эрма открыла рот, чтобы возмутиться, но слова застряли. Потому что это было слишком правдиво. Слишком больно. — Спасибо… — прошептала она, едва слышно. Ветер сорвал с её плеча мокрую прядь, бросив её на щёку. Она машинально убрала её. Билл почему-то отвернулся в этот момент, будто давая ей пространство, и на секунду ему самому стало неловко. — Иди лучше под навес в корпусе, — сказал он, не глядя на неё. — Пока твой… — пауза, — герой не объявится. Или же вызови такси. Воспаление легких заработаешь. Слово «герой» прозвучало у него почти без сарказма. Почти. Эрма прикусила губу, не зная, как реагировать. Билл уже развернулся и спокойным шагом побрел по лужам к остановке, где кучковался еще десяток таких же студентов в темно-синих формах и ждали автобусы. Какой-то… необъяснимый и слишком тёплый в своей холодной мягкости. И в этот момент она впервые за весь день почувствовала, что её щёки вспыхнули непонятно от чего. От неловкости? От неожиданности? От того, что этот странный тихий мальчик дал ей больше, чем дал тот, кого она так ждёт? Она сама себе не ответила. Только крепче сжала зонт и тихо окликнула его, шагая за ним: — Билл! Он обернулся на пару секунд, не вынимая рук из карманов. — Спасибо... – мокрые ресницы дрогнули. Он кивнул, чуть смущённо. И, не говоря больше ни слова, шагнул в дождевую завесу в сторону остановки, словно он его не касался, возможно, не чувствуя, как его провожает пара встревоженных синих глаз. *** Такси пришлось ловить прямо на улице, и расплачиваться за повышенный спрос тоже, однако для Эрмы это не было проблемой – родители снимали ей на время учебы отдельную квартиру в комфортабельном жилом комплексе и присылали хорошие суммы на жизнь. Уже в машине девушка прижала телефон к груди, пальцы невольно сжимали чехол, словно это могло удержать её гневные эмоции и тревогу, что переплетались с неожиданной тёплой искрой, которую Том всё же умудрялся вызывать даже издалека. Точнее, сейчас из всего этого букета доминировала только злость. На экране снова всплыло сообщение: Tom❤️: Стрекозка! Я знаю, я подвёл тебя. Мою машину забрал гребанный эвакуатор, я простоял на штрафстоянке черт знает сколько, и телефон разрядился! Я ужасно, реально сожалею. Где ты сейчас? Эрма фыркнула и напечатала ответ с едкой, но слегка дрожащей от волнения ноткой:

Ты сегодня прикалываешься? Ты решил реально довести меня до инфаркта?!

Через пару секунд пришёл ответ: Tom❤️: Я серьёзно, малышка… Я хотел встретить тебя и отвезти домой, но возникла дурацкая ситуация! Я виноват, но... Я готов исправиться. Ты добралась домой или еще стоишь, не дай бог? Ливень просто ужас! Эрма скривилась и промолчала, но внутри что-то дрогнуло. Она набрала:

Да уж… классно. Ты — гений в доведении девушки до истерики. Я еду домой на такси. А если заболею пневмонией – в этом официально будешь виноват ты!

Tom❤️: Не заболеешь, я согрею :) обещаю! И не сердись, любимая, я не ожидал сам, что так все выйдет. Можно, я приеду к тебе? Разрешаю забить меня подушками, если ты злишься на меня! Не могу просто сидеть и ждать твоей обиды 😏 Эрма посмотрела в окно такси — дождь всё ещё барабанил по стеклу, капли смывали серость улиц, но не смывали мысли о нём. Гнев постепенно превращался в тёплую тревогу, смешанную с привычным сердцебиением при его имени. Она думала о том, как сильно раздражает и одновременно притягивает этот хулиган, как он всегда умеет быть дерзким и заботливым одновременно. Ты вообще знаешь, как сводить меня с ума?— написала она, и на мгновение улыбнулась, представляя его ухмылку. Tom❤️: Знаю. И буду продолжать. 😏 Но только сегодня — заглажу вину, обещаю. Такси плавно свернуло к дому Эрмы, и сердце её заколотилось быстрее. Гнев ещё был, но рядом с ним уже пробивалась слабая, почти запретная радость. Она понимала, что любит этого дерзковатого наглеца всем сердцем — этого взбалмошного, непредсказуемого, сумасшедшего Тома, который всегда умудрялся появляться в её мыслях в самый неподходящий момент.

Хорошо, Том. Но только часа через полтора, мне нужно привести себя в порядок.

Tom❤️: Ты для меня всегда в порядке, моя королева. Жди 😏 Спустя несколько минут, зайдя домой и кинув свою промокшую форму в стирку, Эрма вышла из душа, подсушивая ещё слегка влажные волосы и переодеваясь в мягкий пижамный костюм с Hello Kitty и пушистые тапочки с кошечками. Как же она была счастлива вернуться в теплую квартиру, где есть горячая вода, тепло, и не атакует дождь с промозглым осенним ветром. Наконец, приведя себя в порядок и включив гирлянду в большой комнате для уюта, она поставила свой любимый лавандовый чай, когда раздался стук в дверь. — Мм, ну и кто же это пришел? — протянула она, открывая дверь и сквозь сонно-иронический тон бросая взгляд на фигуру у порога. Встряхнула шелковистой копной и уперлась в косяк, скрещивая руки на груди. Том стоял в мешковатых джинсах и белой худи, его лоб покрывала черная повязка, в одной руке был небольшой букет из красных роз и аккуратная коррбочка. Эта преступно-наглая пирсингованная улыбочка уже была способна свести девушку с ума и вызвать дрожь в коленях. — Стрекозка… — начал он, скользя взглядом по её пижаме, — я знаю, что подвёл тебя раньше, но надеюсь, что эти цветы и… — он поднял коробочку — …это немного искупят мою вину. Эрма скривилась, притворно обижаясь: — М-м… Ну ты сегодня вообще мастер провокаций. Цветы и конфеты? Ставлю пять баллов за твою фантазию и креатив, Трюмпер! И порывалась закрыть дверь. — Ага! — Том нарочно сделал шаг ближе, как будто она была магнитом, препятствуя закрытию двери у него под носом — и мне кажется, твои тапочки с кошечками, – глянул вниз, – почти кричат «прости меня», понимаешь? — Пфф… — Эрма прищурилась, делая вид, что совсем не тронута, — может, я просто рассержусь и не дам тебе даже войти. — О, я люблю рисковать, Стрекозка, — он сунул коробочку к ней, слегка дотрагиваясь пальцами до её рук, — попробуй открыть, а потом уже будешь решать, прощать или нет. В крайнем случае, я залезу в окно. Эрма осторожно взяла коробочку и цветы, приподняв бровь и пуская парня внутрь. — Ты готов к последствиям, если я тебя просто прижму к себе и буду яро требовать объяснений? — Объяснений? — Том скинул с себя худи, оставаясь в огромной белой футболке, не прекращая улыбаться, — да я ехал к тебе ради того, чтобы показать, что я умею извиняться с размахом. — Так-так, размах… — Эрма фыркнула, открывая коробочку. Внутри были милые шоколадные конфетки с маленькими сердечками и записка: «Чтобы твой вечер был сладким, даже если я облажался». — Что ж... мило… — проговорила Эрма, не скрывая улыбки. — Мило?! — Том всплеснул руками, — это ты называешь мило? Эй, Стрекозка, я тут целый арсенал извинений принёс вообще-то! Ты же так любишь эти конфеты! Эрма тихо рассмеялась, позволяя себе слегка расслабиться: — Ладно, ладно… Но теперь рассказывай, что у тебя стряслось? Почему я должна была по твоей милости мокнуть под дождём и стоять ловить машину, как шалава на трассе? — Ну-ну, не пыли, милая, что за выражения? Это все гребанный эвакуатор. Мы с Дрейком неудачно припарковались недалеко от моего дома, а потом я хватился, а машины на том месте нет… — Том сделал драматичный вдох, — моя машина исчезла, как будто злой дух забрал её прямо с парковки. И я проторчал на стоянке, выясняя все детали и пока меня пробьют по базе, еще и батарейка села. Я не учел, что это затянется так надолго и заставит тебя ждать. — Ах, ну конечно… — Эрма хмыкнула, подталкивая его локтем, — ты бы мог хотя бы на такси меня забрать, а не доводить до инфаркта. — Ну… — он ухмыльнулся, слегка наклоняясь, — я надеюсь, что эти цветы и шоколад помогут смягчить твою ярость. Она покачала головой, но в глазах её уже плясала искорка, смешанная из гнева и… чего-то тёплого. Том же, довольный своей победой, погладив ее по плечу — тепло разлилось по её телу, и Эрма неторопливо пошла на кухню, чтобы поставить цветы в вазу. — Ладно, хулиган, — сказала она, дерзко улыбаясь, — но за это я тебе припомню все! — Обещаю, буду страдать от твоей мести с достоинством… — он ответил тихо, с игривой улыбкой, — а пока — наслаждайся шоколадками. Вечер сложился как будто сам собой: мягкий свет лампы, тёплый плед, диван, на котором Эрма устроилась с кружкой горячего чая, а рядом Том, уже успевший заказать две пиццы и предложивший ей скоротать вечер за играми. Игровая приставка уже ждала своего часа, а в комнате запахало томатами, сыром и горячим тестом. Любимая пицца Эрмы – с ветчиной и сыром, без перца и маслин. Том это хорошо помнил. — Что же, я готов принимать твою месть, — Том хмыкнул и наклонился, слегка щекотя её рукой, держа джойстик, — или ты уже боишься, что я снова выиграю в гонках? — Не смеши меня, спортсмен, ты всегда так говоришь, а потом краснеешь, как школьник, когда проигрываешь, – девушка не могла сдержать улыбку и чуть покраснела, но тут же попыталась быть серьёзной. Том только ухмыльнулся и прищурился: — Ах, значит, я краснею! Тогда сегодня я буду побеждать специально для тебя. Он ласково щелкнул ее по носу, и Эрма фыркнула, но в сердце что-то дрогнуло. В этих его мелких шалостях была дерзость и забота одновременно. Она снова и снова ловила себя на том, что бесконечно любуется им: тем, как он улыбается или подкусывает серебряное колечко в губе, когда он напряжен и насколько сексуально это выглядит. Смотрит на его очерченный профиль, любимые миндалевидно-кофейные, излучающие уверенность глаза, на его длинные ресницы, отмечает красоту его натренированного, подтянутого тела, любящее тренировки и драйв в виде побед на матчах. Как играет с ее волосами, пропуская меж пальцев, как беззастенчиво и легко завоёвывает её внимание, будто это его естественное право. — Ладно, Стрекозка, хватит отвлекаться, — Том ухмыльнулся, протягивая к ней контроллер, — пора гоняться. Сегодня ты узнаешь, что значит настоящая скорость. — Справедливость в том, что я никогда не проигрываю! — Эрма с лёгкой улыбкой-вызовом взяла другой контроллер. Игра началась. Смех, дразнящие комментарии, случайные прикосновения пальцев — каждое движение Тома было маленькой искрой, от которой у Эрмы дрожали ладони и сердце. Он ловко поддразнивал её, сидя у экрана, а она пыталась не показывать, как восхищается его лёгкой, дерзкой манерой, а каждая их шутка, взгляд и соприкосновение создавали ощущение, что вокруг — только они и этот уютный вечер. И наконец, Том с победоносной ухмылкой опустил контроллер и откинулся на диван. — Победа моя! — торжественно объявил он, глядя на Эрму с дерзкой игривостью. — А теперь, как положено победителю, мне полагается приз. Эрма прищурилась, пытаясь скрыть пораженческую улыбку, и скрестила руки. — Приз? И что же ты имеешь в виду, хулиган? — Нечто… исключительно ценное. — Том развалился на диване, широко расставив ноги в джинсах-трубах и протянул ей руку. Голос стал мягче, чуть хрипловатый от томного вздоха и азарта: — Например, поцелуй от моей Стрекозки. Девичье сердце начало биться быстрее, учащая свой ритм. Она попыталась отвести взгляд, но он легко держал её запястье, будто её сопротивление было только частью игры. — Наглец… — выдохнула она, но в голосе слышалась дрожь, и глаза её заблестели. Том улыбнулся и усадил ее к себе на колени, удобно устраивая, и осторожно скользнул пальцами по линии ее щеки, медленно приближаясь, давая ей время отступить, если она захочет. Но он знал, что этого не случится. Его пальцы коснулись её подбородка, слегка задерживая. Нежно, трепетно. — Только если ты сама захочешь, — добавил он тихо, словно это был секрет, доверенный только ей. И тогда, в этот момент, девичье самообладание разрушилось, а губы почти робко, коснулись его — сначала лёгким, нежным поцелуем, словно тихим шёпотом, а затем чуть смелее, когда сердце перестало стесняться. Том замер, чуть улыбнувшись, и провёл рукой по её щеке, словно бережно фиксируя этот миг. — Вот так… — прошептал он, и в его глазах играла радость и что-то большее, что трудно было назвать словами. — Я мог бы выиграть любые гонки, но этот поцелуй — мой настоящий трофей. Тепло разливается по девичьему телу, как трепет наполняет каждую клеточку. Она едва не рассмеялась от счастья и от лёгкого шока — такое ощущение, что весь мир сужается до этих рук, этого дыхания и нежного, тёплого взгляда Тома. И на диване, с пиццей, приставкой и смеющейся игрой, впервые возникло ощущение, что эти дерзкие шутки и вызовы превращаются в настоящее волшебство, которое создают только они вдвоём. Девушка ощущала, как брейдастый углубляет поцелуй и плавно скользит пальцами по ее плечам, шее, спине, спускаясь чуть ниже и подтягивая ее желанный силуэт ближе к себе. Порхая, как маленькая, нежная бабочка, коснувшаяся цветка. – Давай... Не сейчас, – вздыхает, восполняя утраченные резервы после поцелуя девушка, отчетливо чувствуя, как мужские пальцы в слегка требовательном тоне переместились на ее бедра в пижамных шелковых шортиках. И оставляет трепетный поцелуй в щеку, улетая за седьмые орбиты от терпковатого, древесного парфюма, осевшего на коже, – Я немного устала. – Хорошо, стрекозка моя, – плавно рукой, вдоль линии щеки, – может тогда посмотрим сериал? – Ну давай, – девушка сползает с его колен и пристраивается рядом на диване. Он улыбнулся — мягко, без попытки вновь перехватить инициативу, как будто ладони сами вспомнили, что он может быть не только дерзким, но и бережным. Его пальцы, ещё секунду назад такие настойчивые, стали спокойнее, теплее, словно он ухитрился одним прикосновением завернуть её в невидимый, безопасный плед. Эрма устроилась рядом, скрывая от него дрожь, пробегающую по коже. Не от холода. И не совсем от усталости. — Ну что, — он обнял её за плечи уже спокойнее, хотя от его тепла всё равно волновались бабочки в животе, — включаем что-то максимально тупое и смешное? Или хочешь драму, чтобы мы вдвоём рыдали, как две престарелые актрисы на вручении премии? Эрма прыснула от смеха, уткнувшись лбом ему в плечо. — Ты идиот, Том. — Но официальный, сертифицированный и исключительно твой, — он кивнул важно, — так и запишем: идиот домашний, декоративный, одна штука. — Декоративный? Ты серьёзно? — раскраснелась от смеха она, искренней улыбкой на лице, тёплой и нежной. — Конечно. Я у тебя вон какой красивый, вполне могу побыть декоративным. – И очень скромным! Этот момент — лёгкий, почти невесомый — растянулся мягкой нитью тепла. В комнате пахло пиццей, дождём, её сладким шампунем и его мужским парфюмом, впитавшимся в ткань одежды. Когда сериал наконец запустился, Том позволил себе осторожнее придвинуть девушку к себе. Не требовательно. Не зовя дальше, чем она могла позволить. Она чуть вздохнула и положила голову ему на плечо, за что он чмокнул ее в макушку. — Эй, — прошептал он, — Ты точно не обижаешься? — Немного, — честно ответила она, не открывая глаз. — Но я устала злиться. Он тихо улыбнулся, обнимая её — ровно настолько, чтобы она почувствовала: я здесь, я всё понял. — Значит, отрабатываю вину завтра, — шепнул он уже на ухо— покупаю тебе кофе, твою любимую яблочную слойку в буфете, ношу твою тяжелую сумку, пишу за тебя все коллоквиумы... — Том! — Эрма шлёпнула его по груди, смеясь. — Ладно-ладно, — он тоже засмеялся, — но за поцелуй я всё равно рад. Слова пропали где-то рядом с её дыханием. Она уже почти не слышала — тепло и усталость мягко накрывали, словно кто-то погасил свет, и сериал, который они выбрали, оказался крайне неинтересным. Том чувствовал, как она тяжелеет, расслабляясь у него на плече, и аккуратно поправил плед, не перебивая её полудрёмы. Через несколько минут он уже нес её в спальню, прижимая к себе осторожно, будто она была создана из фарфора. Ее голова лежала на его груди, а дыхание становилось ровнее. И когда он укрыл её одеялом, коснулся пальцами её виска и тихо пробормотал: — Моя стрекозка… — она ничего уже не слышала. Потому что в ту же секунду, едва дверь мягко хлопнула, Эрма провалилась в сонное царство. Туда, где дождь стелился серебристым туманом, и где между тенями стоял чёрноволосый юноша с глазами словно из стекла. Он смотрел на неё так пристально, будто видел всё, даже ее самые потаенные страхи и сокровенные секреты. Губы его шевельнулись, произнося нечто похожее на фразу, ускользающую от памяти: Чтобы свет загорелся, иногда нужно пройти через тьму. Он протянул к ней руку — и она потянулась в ответ, почти касаясь его пальцев. Но прикосновение рассыпалось, как дым, скрываемый дождевыми каплями. Пробуждение, толкнувшее из легкого сна в реальность, где уже было по-вечернему темно, дало о себе знать — не от страха, а от странного трепета, словно кто-то чужой оставил прикосновение на ее сердце. Она точно помнила, что была в гостиной вместе с Томом, а сейчас она на кровати в спальне. Немного потупив взгляд, она потянулась к лампе, где лежал чуть смятый листок с коротенькой запиской. Стрекозка, я уехал, чтобы дать тебе поспать и прийти в себя. Набери, когда проснёшься. Я рядом, даже если на расстоянии. p. s. аромат твоих волос просто прелесть p.p.s. прости меня еще раз. Люблю тебя! За каждой строкой стояло столько тепла, что пальцы дрогнули. Эрма провела взглядом по словам, и внутри что-то мягко, неприятно прожгло. Он уехал, аккуратно перенеся ее в спальню и совсем не стал её будить, а она как последняя дурочка, внезапно заснула на сопливом сериальчике. Просто оставил записку и исчез, словно дым от костра. Взгляд внезапно упал на зонтик, который стоял раскрытым на полу, чтобы высохнуть. Он же не приснился ей? Точно? Но девушка была уверена, что ей приснился тот загадочный юноша, который и дал ей этот зонт. И потому, встряхнув головой, прогнала дымку сна и потерла лицо руками, осознавая, что это реальность. Не успела же она настолько сильно переутомиться? Эрма села на край кровати, прижимая записку к груди, и долго смотрела на зонт у двери. В груди что-то тихо гудело, как струна, которая начинает звучать сама собой. Завтра этот зонт точно нужно вернуть владельцу, если она не хочет быть неблагодарной сволочью. И села за письменный стол, раскладывая учебники и включая ноутбук. И вскоре спешно проверив тетради, поняла, что нужно садиться за домашку и выбирать тему для реферата в конце семестра.