III. ошибка в системе координат.

Билл лениво смотрит в серый дворик колледжа, покрытый утренней, еще сонливой туманной дымкой. Лениво моргает и чувствует прохладу утра, наслаждаясь одиночеством в пустом коридоре, который вскоре заполнится шумными и громогласными студентами, от которых он по привычке держался подальше. Так было всегда. Не только потому что он жаворонок, любящий просыпаться ни свет ни заря и пить черный кофе, а еще потому что его натура требовала такого настроения. Тихого и тайного, чтобы он сумел насладиться этим временем. Отведенным словно специально для него и не впускать туда ни одну тревожащую его душу. Дождь шел всю ночь, рассеявшись только к утру и уступая место желтому проблеску на горизонте. Молодой человек стоял, опираясь локтем о подоконник, наблюдая, как листья деревьев медленно колышет ветер и как по ним ползут серебристые струйки влаги, оставшиеся после ночного ливня. Осень только вступала в свои права, и в раннем холодке, в этом тихом тумане было что-то родное — спокойное, понятное лично ему. В отличие от людей. Каулитц лениво моргнул, взгляд чуть затуманился — не от недосыпа, нет. Скорее, от медленного течения мыслей, в которых он позволял себе пребывать только в такие моменты. Лёгкая, почти сладкая печаль, привычная тишина вокруг, одиночество, которое не давило, казалось правильной, необходимой для него блажью. Потому что он знал, что через несколько минут коридор перестанет быть его тихим убежищем и заполнится хохотом, тяжёлыми шагами, хлопками шкафчиков, пересудами, выкриками. Чем-то слишком посторонним для него. И он, как всегда, растворится где-то между стен, избегая лишних глаз, лишних слов, лишнего интереса. Билл скупо улыбнулся, будто заметил кого-то знакомого во дворе колледжа в окне, хотя это было не так. Почти устало. Скольких людей на самом деле волновало его присутствие? Никого, и в этом тоже была своя свобода. Он поднял руку и расправил манжет строгой рубашки. Форма колледжа сидела на нём подчёркнуто аккуратно, будто он собирался не на занятия, а на приём или какое-нибудь собеседование. Создавал контраст с большинством студентов, несколько небрежных, сболтанных и часто нарушающих устав учебного заведения. Особенно как тот самый Том Трюмпер, которому вечно безуспешно делали замечания по поводу внешнего вида – белоснежные найки, джинсы-трубы, наушники на шее и чуть бесформенный верх в виде расслабленного галстука и рубашки с пиджаком, намного большего по размеру, чем сам этот парень. Совсем не то, к чему привык Билл. Порядок, дисциплина, и то тихое пространство между утренними часами, в которых он мог быть собой. Дождь окончательно сошёл на нет. Солнце робко скользнуло по мокрым кронам деревьев, оставляя золотистые отблески. И именно в этот момент позади послышались осторожные шаги. Не громкие, не резкие, и не те, что обычно гонят его внутренне сжиматься от чужого шума. — Ты сегодня рано, – голос был тихий, женственный, с тёплой, но смущённой интонацией. Билл обернулся. Эрма стояла рядом, чуть опустив голову, с тем самым зонтом в руках, аккуратно сложенным и прижатым к груди, словно он представлял собой не вещь, а нечто важное, требующее уважения. Билл медленно выпрямился и отпрянул от подоконника, словно выныривая из своих мыслей. — Доброе утро, — ответил он, чуть кивнув. Туманное утро, его любимое уединение на секунду сдвинулись, когда она приблизилась. Но почему-то он чувствовал, как она боялась вторгнуться в чужую тишину, испытывая некое смущение. Но всё равно вторгаясь. Он смотрел на неё и видел, что ей неловко. Что она выбирает слова. Что этот зонт — всего лишь повод. Что она сейчас не такая воинственная и превосходящая всех, как в присутствии своих трещалок-подружек и этого высокомерного Трюмпера. И что-то в его груди мягко дрогнуло слабым, почти забытым чувством, которое он долго старательно в себе не замечал. — Эм... Я хотела… вернуть тебе, — сказала она. — Он… ну, правда выручил. Она протянула зонт, и её пальцы на мгновение невесомо коснулись его руки, так, что Билл всё равно это почувствовал. Слишком отчётливо. — Спасибо, что дал его мне. И… что вообще остановился. В её глазах было что-то не то благодарное, не то чуть смущённое. Не жёсткая, не язвительная Эрма, которую он видел раньше. А та, которая тоже, кажется, понимала красоту тихих утренних минут до того, как появится куча источников шума и хаоса. Студенты, преподаватели, лекции, семинары... Билл принял зонт. — Ты бы сделала то же самое, — просто и безэмоционально сказал он. Зонт остался между ними как последняя ниточка тишины, которую ещё можно было удержать. Билл собирался сказать что-то ещё. Ничего важного, может быть, просто то, что не ранит и не обязывает – может, спросить, какую тему для реферата она выбрала или на какие внеурочные занятия будет ходить. Но воздух вдруг дрогнул сначала шагами, потом голосами, стремительно набиравшими обороты за девичьей спиной. — Эрма-а! — раздалось из глубины коридора, звонко, с привычной беззаботностью. — Ты чего там зависла? Мы тебя уже потеряли! Она вздрогнула. Почти незаметно, но Билл увидел, как ее плечи чуть напряглись, как взгляд метнулся в сторону, где уже маячили Марис, Тея, ещё кто-то из ее вечной свиты тех самых девчонок-сплетниц и дружков-баскетболистов. Смех, перешёптывания, запах дешёвых духов и кофе навынос — всё это врезалось в их маленький остров тишины слишком резко. — О, вот ты где, — продолжила Тея, бегло окинув подругу, а затем Билла быстрым, оценивающим взглядом. — Ты делаешь вид, что нас нет? И в этот момент появился Том. Он шёл так, будто коридор принадлежал ему по праву: расслабленная походка, полурасстёгнутая рубашка, галстук, повисший скорее для вида, чем из уважения к правилам. Наушники болтались на шее, как знак вызова. Он даже не сразу посмотрел на Билла, просто потому что не считал это нужным, а обратил сразу все свое внимание исключительно на Эрму. На свою девушку. — Ох, королева моего сердца, — протянул он с привычной ухмылкой, — я уже начал скучать. Одной рукой он обнял её за талию по-хозяйски, уверенно, будто ставя точку. Эрма даже не успела ничего осознать и поддалась силе своего парня, но её рука невольно сжала лямку рюкзачка сильнее от напряжения. Билл сделал шаг назад, почти машинально, вдруг почувствовав себя лишним. Не изгнанным, не униженным, а просто… не принадлежащим этой картине. Так привычно. — О, ботаник, привет, — наконец заметил его Том, бросив ленивый взгляд с оттенком надменности. — Все конспекты по матанализу выучил, или для изучения еще члены с многочленами остались? Марис прыснула со смеху. Тея закатила глаза скорее из привычки, и посмеялась тоже. Эрма резко подняла голову. — Том, — сказала она тихо, но в этом тоне уже не было игривости. — перестань. Он удивлённо посмотрел на неё, будто не сразу понял, что это адресовано ему. Билл поймал её взгляд всего на секунду. В нём было что-то извиняющееся. Что-то неокончательное, тронутое таким безжалостным разрушителем , как Том. Который увел ее вглубь коридора, подводя к компании, куда уже присоединились Джесс и его дружок по приключениям Дрейк. – Приветики! – чмокнула Эрму в щеку она, светясь от улыбки. Эрма моргнула, словно выходя из сна и кивнула. И позволила шуму снова забрать её, но внутри осталось странное ощущение, будто она только что упустила что-то хрупкое. И важное. – Ага, привет, – из вежливости подхватила она. Том говорил что-то о тренировке сегодня после пар, что если кто хочет, может прийти в качестве группы поддержки, о предстоящих матчах против других факультетов. Слова остальной компании сыпались, как что-то очень хаотичное: планы на вечер, чьи-то сплетни, шутки, в которых смех звучал чуть громче, чем нужно, будто им затыкали пустоту. Том что-то рассказывал, активно жестикулируя, Марис вставляла реплики, Тея смеялась, наклоняясь к Эрме слишком близко, но ни одно из этих слов не доходило до неё. Она только кивала в нужных местах, даже улыбалась, машинально, по инерции. Внутри же всё будто замедлилось. Звуки стали глухими, как под водой, а мысли тягучими и вязкими. Она вдруг обернулась. Где подоконник уже был пуст. Холодный, каменный, залитый рассеянным серым светом утра. Никакой тёмной фигуры, никакого силуэта, задумчиво смотрящего в двор колледжа. Только стекло, в котором отражались смутные тени проходящих студентов, и блеклое небо за ним. Словно Билла там и не было. Будто он растворился бесшумно, без следа, как призрак, которому не положено задерживаться среди них, живых и свободных. Как сон, который помнишь кожей, но не можешь доказать разуму. Эрме на миг показалось, что всё это — её собственное наваждение. И зонт, и тихий голос, и этот странный взгляд, в котором не было ни наглости, ни требования... Будто этот загадочный молодой человек действительно приснился ей. Она остановила свой взгляд, всматриваясь, куда он мог деться, ведь уже везде находились другие студенты в тех же формах, а той высокой черной макушки не было нигде. Она словно надеялась, что он выйдет из-за угла, вернётся к окну, снова станет частью реальности. Но коридор уже жил своей шумной, равнодушной, переполненной чужими судьбами жизнью. — Хэй, ты чего зависла? — донёсся до неё голос Марис, чуть раздражённый. — Пошли, на пару опоздаем. Эрма вздрогнула и пошла за подругами и Томом, который в обычной манере положил ей руку на талию и приземлился маленьким поцелуем в ее макушку, улыбаясь. Осталась странная пустота — там, где только что было что-то хрупкое и важное. И тихая, почти нелепая мысль, что если он исчез так легко, значит, он действительно умеет быть тенью. *** Пары тянулись медленной чередой, будто само время застыло и не знало, куда ему спешить. Преподаватели говорили, писали мелом по доске, задавали вопросы в пустоту аудитории, где половина взглядов была прикована к экранам телефонов, а вторая — к собственному недосыпу. И лишь только единицы что-то записывали и слушали. Эрма ловила себя на том, что делает пометки и конспекты машинально, не вчитываясь, позволяя мыслям плыть где-то между строк. Где-то между мат. анализом, графиками, Томом и тем загадочным брюнетом, который, конечно же, сидел на первом ряду вместе с каким-то полусонным парнишкой и периодически задавал профессору Фишеру попутные вопросы про вычисления и координаты. Том сидел через ряд от Эрмы вместе с Дрейком, но умудрялся быть по-своему рядом. Телефон в розовом чехле неподалёку от ее тетради так и вибрировал от сообщений в мессенджере. Ты сегодня слишком красивая, так нельзя, я отвлекаюсь 12:05 Только сегодня красивая?) – написала она, оторвавшись от конспекта Глупый вопрос! 12:06 Ты какая-то задумчивая сегодня, все нормально? А то если уснёшь — я тебя разбужу, как спящую красавицу. Поцелуем. Или скандалом :))) 12:07 Тебе удалось вчера нормально поспать после того, как твой источник шума (то есть твой любимый я) уехал? 12:08 Придешь ко мне сегодня на тренировку, стрекозка? 12:15 Она фыркала, пряча улыбку, и в ответ писала что-то язвительное, лишь бы не смотреть на него слишком долго. В перерыве он исчез на пару минут и вернулся с бумажным стаканчиком кофе из вендингового автомата — слишком сладкого, слишком горячего, но именно такого, какой она любила. Ставил его перед ней с видом победителя, будто совершил подвиг. — Как и обещал, принцесса моя, – вздернул головой он, присев боком на ее парту, – твой кофе, чтобы ты больше не обижалась на меня. — Ты на этот раз тоже автомат обманул или по-честному оплатил? — прищуривается блондинка, откладывая ручку с единорогом в сторону и улыбаясь. — Перед моей кредиткой не устоит даже самый вредный автомат, поверь, – подмигивает Трюмпер, шурша своими джинсами-трубами. – Спасибо, – легкое девичье смущение витает между ними, – я не обижаюсь на тебя, Том. Забей. – Вот и замечательно, солнышко, – он приближается, даря ей легкий поцелуй в губы, обжигая нежную кожу металлом пирсинга. От него пахло одурительной, дорогой древесиной и чем-то пряным, что могло снести девушке голову, если бы не все эти люди вокруг. Она даже затаила дыхание, отвечая ему и плавно кладя руку на плечо в форменном расслабленном пиджаке. Она обожала этого сорванца, даже если он местами ее просто бесил и выводил из себя. Этот дерзкий смех и забавные попытки ухаживаний, маленькие приятности, которые он мог делать в течение дня при плохом настроении. Том мог сделать все, чтобы это настроение немедленно поднять. – Голубки, полегче, – осадил их Дрейк невдалеке, спровоцировав легкие смешки их компании. Марис и Тея с хитрецой поглядывали и прикрывали рты рукой. – А ты что имеешь против, старик, – тряхнул брейдами юноша, – Завидуешь? После второй пары голод стал коллективным и неотвратимым. Компания собралась быстро, шумно, с привычными подколами и смехом. Кто-то уже обсуждал, кто что возьмёт, кто-то жаловался на жизнь, кто-то на нудных преподавателей и кучу заданной домашки и уже предстоящие коллоквиумы. Эрма шла рядом с Томом, ощущая его локоть, его тепло, его уверенность, и позволяла себе на время быть просто частью этого хаоса. Они направились в столовую, где всегда громко, тесно и пахнет едой и чужими разговорами. И день, казалось, входил в свою самую обычную, самую привычную фазу. Эрма увидела Билла почти сразу, у начала очереди. Он стоял чуть в стороне, аккуратный, собранный, с подносом в руках, словно даже здесь старался занимать как можно меньше места. Форменный пиджак сидел безупречно, чёрные волосы лежали идеально, взгляд был опущен, однако не от слабости, а от привычки не встречаться с лишними глазами. И именно в момент, когда компания уже присела за стол у окна и мимо проходил Каулитц, Том хохотнул, разваливаясь на стуле в привычной манере, вальяжно расставляя ноги в белоснежных форсах. — О, смотрите-ка, — протянул он лениво, достаточно громко, чтобы услышали не только свои, но еще и его товарищи с других курсов и групп, — Наш местный философ и математик. Сколько ты берешь за то, чтобы списать у тебя на коллоквиуме? Друзья тут же подхватили, и смех рассыпался, липкий, неприятный, как жвачка под подошвой. Дрейк добавил что-то про «ботаников», кто-то — про то, что «такие всегда одни», кто-то позволил себе намёк, слишком очевидный, слишком мерзкий, касающийся того, кого Билл якобы предпочитает. Эрма, поедая яблочную слойку, в одночасье ставшую пресной, почувствовала, как внутри что-то сжалось. Том подмигнул Кевину, другу с параллельной группы и защитнику их баскетбольной команды, и они оба привстали, сделав шаг вперёд будто случайно, будто не специально. Его плечо задело Билла, резче, чем требовала теснота толпы в этой столовой. Поднос дёрнулся, пластиковый стакан накренился, и горячий чай пролился, растекаясь по краю, капая на пол. Темными, уродливыми пятнами, напоминающими Биллу, что он так похож на них. – А может, берет не только за то, чтобы просто списать, парни, – от реплики Кевина вся компания дружно заржала, таким звуком, как пенопласт елозит по стеклу. И смех разрастался, как плесень на влажной стене: медленно, нагло, с наслаждением. — Эй, — протянул кто-то из друзей Тома, кивая на Билла, — Ну не расстраивайся, что мы подпортили твой идеальный образ. Ты еще успеешь на свое собеседование или на свидание, не бойся. — На свидание, — тут же подхватил другой, — но не здесь. Он прыснул. — Слышь, Том, а может, он адрес перепутал? Гей-клуб через три квартала, братан. — Да-да, — заржали вокруг, — там таких любят. — Наши старшекурсники тебя бы оттянули, принцесса, — добавил кто-то с нарочито сладким тоном. Билл стоял неподвижно, будто его вдавили в пол этим смехом. Он смотрел куда-то мимо — не на лица, не на рты, искажённые весельем, а в пустоту над их плечами. Как будто давно выучил, что если не смотришь, то будто и не больно. — Ты вообще разговаривать умеешь? — Том наклонился, хотя Каулитц был чуть выше. Даже в такой ситуации сохранял свою статность, отстраненность и холодность. Смотрел на Трюмпера как на маленького, глупого ребенка, радующегося своим шкодностям. Он был слишком близко. Слишком громкий. Слишком уверенный. — Или только глазами хлопаешь? – усмехнулся. — Хотя чего я спрашиваю… таким, как ты, рот нужен для другого. Смех снова рванул, на этот раз громче, грубее, прокатываясь по столовой. Эрма боязливо поднимает взгляд, одаривая щедрой порцией возмущенного укора своего парня, который явно вошел в раж. И вдруг ощутила, как внутри неё что-то сжалось, холодно, медленно, с неприятным ощущением, будто сердце на секунду провалилось в пустоту. Том смеялся вместе со своими тупоголовыми дружками, словно нашли себе игрушку для битья. Этот смех был чужим, липким, который не имел ничего общего с тем дерзким, обаятельным шумом, к которому она привыкла. Сейчас он звучал иначе. Грубо, тяжело, с привкусом жестокости. И ей действительно стало стыдно за поведение Трюмпера, за то, что она стоит рядом. За то, что её имя сейчас мысленно можно поставить в один ряд с этими голосами. За то, что ещё минуту назад день казался обычным и безобидным. Блондинка смотрела на Тома и не узнавала его. Его знакомый, любимый профиль вдруг обрел очертания неизвестного монстра, казавшегося резким, будто вырубленным из камня. В этом лице не было ни юмора, ни лёгкости, ни игры, только сухая, мерзкая и самодовольная издевка. В груди разливалось странное ощущение холода, словно кто-то распахнул окно в самый разгар зимы. Эрма снова посмотрела туда, где стоит Билл — один, с подносом, с этой тихой, почти неприличной собранностью, как птенец наедине с этими двумя алчными коршунами, одним из которых и являлся Трюмпер, и её вдруг накрыло ощущением неправильности происходящего. Будто всё вокруг пошло не по той траектории. Будто реальность дала трещину. Смех продолжался. А ей хотелось, чтобы он наконец замолчал. — Какого хрена ты делаешь? — резко, впервые вслух, сказал Билл. Голос вышел ниже, чем он ожидал. Спокойный, даже опасно спокойный. На мгновение смех прекратился. — Ой, — притворно удивился один из парней, — оказывается, он разговаривает! — Расслабься, — бросил Том, криво усмехаясь. — Чаёк это не самая большая катастрофа для тебя. Новый купишь, если еще мелочи наскребешь. — Том, — зло одёрнула его Эрма. Голос прозвучал слишком отчётливо в этом гуле. Билл уже успел быстро уйти и занять место в самом углу, чтобы больше не быть для кого-то преградой и лишним звеном. Он сел спиной к стене, будто снова инстинктивно выбирая позицию, в которой можно было хотя бы частично защититься от мира. Поднос он поставил аккуратно, почти педантично, выбросив стакан и вытерев пятна, словно порядок в мелочах мог заменить ощущение безопасности. Хотя это было совершенно не так. И он снова стал посмешищем просто за то, какой он есть. Привык быть лишним. Тем, о кого спотыкаются, если не смотреть под ноги. Тем, кого не зовут, но и не выгоняют, оставляя где-то между. Его присутствие не требовалось, но и отсутствие редко замечали. Это было состояние, в котором он существовал давно, и которое научился носить как вторую кожу. Том оглянулся на свою девушку, немного раздражённый и с видом, будто ничего не понимает. — Да расслабься ты. Мы просто шутим. — Это не шутки, — сказала она. — Это мерзко. Быстро встала, собрав вещи, смерила друзей укоряющим взглядом и пошла прочь, обрывая свою причастность к этой компании. – Эр, да куда ты?! – крикнула вслед ей Марис, но девушка уже решительно и грозно направлялась вперед. Решив просто побыть одна и унять тряску во всем теле, которой ее поразило только что. Может, следовало бы почитать что-нибудь к следующей паре, чем она и решила заняться, чтобы переключить внимание. Смятение накрыло Эрму не сразу. Сначала глухой шум в ушах, будто все эти посторонние мерзкие смешки дальше звучали внутри. Потом липкий и вязкий стыд, который цеплялся за мысли, за жесты Тома, за чужой смех, от которого хотелось физически отмыться. Она сидела на паре и почти не слышала преподавателя, машинально выводя в тетради кривые линии, будто пытаясь заштриховать собственное чувство вины. И при этом она нарочно отсела от всей своей компании на самые задние ряды. Ты чего так завелась? Что я сделал? Я с тобой разговариваю! Истеричка На перерыве поговорим! 14:26 Том бомбил ей сообщениями на парах, которые Эрма предпочла оставить неотвеченными. Она видела, как он периодически поворчивался в ее сторону и косился недовольным кареглазым взглядом, печатая предложения в своем айфоне. Перед глазами снова и снова всплывал Билл, который и на этой паре занял место перед преподавательской кафедрой. Его публичный позор, порожденный компанией Тома, неловко поставленный поднос, пролитый чай, за которым он отстоял целую очередь, то, как он старался исчезнуть, но при этом не выглядел поверженным и униженным. Будто привык к такому обращению. И что-то болезненно сжималось под рёбрами. Она ловила себя на том, что злится не только на Тома, но и на себя. За молчание. За то, что не остановила сразу. За то, что позволила этому случиться рядом с собой. После пар, выбежав так, чтобы друзья вновь ее не отвлекали, она заметила Билла у шкафчиков. Он собирал тетради, исписанные новыми конспектами с занятий, медленно, сосредоточенно, будто мир вокруг снова требовал осторожности. Эрма остановилась в нескольких шагах, чувствуя, как внутри всё дрожит, и только потом решилась подойти. — Билл… — её голос вышел тише, чем она ожидала. — Можно… на минуту? Он обернулся. В его взгляде не было упрёка, но именно это и било сильнее всего. Она неловко сцепила пальцы, будто не знала, куда деть руки. — Я… — она выдохнула, собираясь с мыслями. — Мне очень жаль за сегодня. За столовую. За всё это. Пауза повисла между ними, хрупкая и напряжённая. — Мой парень иногда ведёт себя как… — она поморщилась, подбирая слова, — как высокомерная свинья. И это не оправдание. Совсем. Слова дались ей с трудом, но вместе с ними стало чуть легче дышать. Она смотрела на него прямо, без привычной бравады, без защиты. — Я не считаю это нормальным. И мне правда стыдно, что ты оказался в этом… из-за нас. Он молчал, и в этом молчании не было холодности, скорее осторожность человека, которого слишком часто задевали. Эрма почувствовала, как по спине проходит тонкий холодок, но она не отвела взгляд. — Я просто хотела, чтобы ты знал, — добавила она тише, — я не на его стороне. Её слова повисли в воздухе, не требуя немедленного ответа. Это было не громкое раскаяние и не попытка загладить вину. Скорее тихий, неровный шаг навстречу, сравнимый с прикосновением к ране, которая ещё не успела зажить. Билл выслушал её молча, не перебивая. Когда она произнесла это неловкое, сбивчивое извинение, он не сразу ответил. Сначала медленно поднял на неё внимательный, чуть настороженный взгляд, словно он уже привык ждать подвоха даже там, где его не должно быть. И совсем коротко покривил нервной усмешкой. — Это… — он сделал короткую паузу, — ещё одна шутка? Его голос был спокойным, почти ровным, но в нём сквозило что-то усталое. — Сейчас, по идее, должны выбежать остальные, — продолжил он чуть тише, — и всем станет смешно? В его чуть злой и дерганной улыбке крылась маска защиты. Хотя он просто констатировал сценарий, который знал слишком хорошо. – Билл... Потом, заметив, как она растерялась, как сжала пальцы, будто хотела удержать слова обратно, он слегка качнул головой. — Ладно, — выдохнул он. — Я понимаю, что ты не из-за этого подошла. И уже почти шёпотом, без укола, но с честностью. — Просто иногда сложно поверить, что кому-то правда неловко за чужие выходки. Хочется верить, что ты другая, – высокий брюнет перекинул через плечо лямку увесистой сумки и развернулся прочь, оставляя девушку вновь одну. Напоследок бросив на нее многозначительный, даже гипнотический кареглазый взгляд. Он ушёл не спеша, но так, будто между ними снова выросла тонкая, почти невидимая стена, окутанная не холодом, а некой осторожностью. Умением вовремя отступать, которое приходит только тем, кто слишком хорошо знает цену ошибкам. Его шаги растворились в шуме колледжа, в гулком эхе коридора, где голоса смешивались и теряли лица. Билл шёл как обычно, выпрямившись, сохраняя свое достоинство и ни капли не показывая, что ему хоть как-то больно и неприятно, просто выверенно годами одиночества. Эрма ещё несколько секунд смотрела ему вслед. В том, как он обернулся перед уходом, было что-то неуместно интимное, почти опасное. Карие подкрашенные (но как же чертовски ему это шло) глаза задержались на ней дольше, чем позволяли приличия, дольше, чем нужно было для вежливого прощания. Взгляд не просил и не обвинял, но словно фиксировал её в памяти, как деталь, к которой нельзя прикасаться, но которую невозможно забыть. И затем он исчез. Не демонстративно, не резко, а просто растворился, как умеют исчезать только те, кто никогда не был до конца здесь. Будто он и правда был чем-то призрачным: тенью у подоконника, фигурой под дождём, случайным совпадением, которое легко списать на усталость и странное настроение. Воздух рядом с ней стал пустым. Эрма вдруг поймала себя на мысли, что хочет догнать его. Не сказать ничего важного, не удержать, а просто убедиться, что он настоящий. Что это не очередная игра воображения, не плод бессонных ночей и накопившихся разочарований. Но она осталась на месте. И где-то между его удаляющейся фигурой и её неподвижной тишиной возникло тонкое, тревожное, опасное чувство. Чьи-то пальцы резко сомкнулись вокруг её запястья, до жжения. — Эрма! Том дёрнул её к себе, разворачивая так резко, что она едва не ударилась плечом о дверь шкафчика. В его взгляде было раздражение, подогретое злостью и задетым самолюбием. — Какого чёрта ты игноришь меня целый день и позоришь меня перед друзьями? — процедил он сквозь зубы. Она на секунду замерла, а потом медленно подняла на него глаза с легким испугом и отстраненностью. Брейдастый явно требовал объяснений и в привычной властной манере прижал ее к железной глади, заведомо окружая броней в лице себя. Чтобы не ушла и не бросила. — Я позорю? — моментально скривилась она. — А по-моему, ты прекрасно справляешься с этим сам. Слова повисли между ними, острые, как осколки стекла. Том сжал челюсть, его пальцы на её руке напряглись сильнее. — Ты вообще понимаешь, как это выглядело? — зло бросил он. — Ты встала против меня. При всех. — А ты при всех унижал человека, — тихо, но жёстко ответила она. — И ждёшь, что я буду аплодировать тебе и твоему идиотизму? Коридор шумел вокруг, студенты проходили мимо, кто-то смеялся, кто-то спорил о предстоящих докладах. Но для Эрмы и Тома мир сузился до этого узкого пространства, в котором кипел жаркий накаляющийся до опасных отметок воздух. – Смотрю, ты слишком правильная стала, да? – Том усмехнулся коротко и зло, как обычно прятал свою уязвлённую гордость. В глазах вспыхнуло что-то тёмное, нетерпеливое, будто он искал не правду, а удобную цель, на которую можно выплеснуть собственное раздражение. – По крайней мере, я бы не вела себя так... низко, – мечет стрелы в темные, нагловатые зрачки. Пирсинг нервно перекатывается, дергаясь. — Не начинай, — процедил он. — Ты прекрасно знаешь, что раздуваешь из мухи слона. Это просто стёб, никто не умер. — Не ты же был на его месте, — ответила она почти шёпотом, но этот шёпот резал сильнее крика. — И не тебе решать, что «просто». Его пальцы дрогнули, хватка ослабла. На мгновение между ними возникла тонкая, едва заметная трещина, будто уже настоящая. Том отвёл взгляд, будто не желая видеть в её глазах разочарование, которое было опаснее любой истерики. И голос сорвался на более резкий, чем собирался. — А вообще… — он вскинул брови, — чего ты так завелась? Прямо рыцарем света себя почувствовала. Чем тебе сдался этот голубой ботаник, раз ты так его защищаешь? Шагнул ближе, будто норовя снова ухватить за руку, выжечь еще большую дыру в ней, создавая то самое давление, от которого хотелось всеми силами отступить. — Сегодня утром тоже возле него была, — в голосе проросла тёмная, упрямая ревность, — Я что-то не знаю о вас? Эрма выдохнула так, будто воздух ей резал горло. Не испуганно, а вымотанно она взглянула на брейдастого снизу вверх. Разочарованно. Как на человека, который вдруг стал незнакомым. — Что за... хрень ты несешь? — Нет, — голос у него стал низким, почти угрожающим. — Ты скажи. Он шагнул ещё ближе, будто хотел увидеть в её зрачках правду. Хотел убедиться, что она принадлежит ему как. раньше. Как всегда. Как должна. — Он тебе нравится? — медленно, почти по складам. — Этот… ботаник? Этот тихий, правильный мальчик? Её плечи чуть вздрогнули, но не от страха. От боли. И от того, насколько сильно он промахнулся. — Мне нравится, — голос уже срывался, под натиском движений рук, импульсивно стучащих по его плечам, – когда. мой парень. не. превращается. в самоуверенного. придурка! А не то, что ты сейчас себе напридумывал! Немного беспомощно, кулачками по мужским плечам, даже отчаянно чеканя каждое слово. Будто хотела оттолкнуть изо всех сил. — Остынь для начала, а затем мы поговорим, – отпрянул от нее, уже раздраженной, Трюмпер, поправив лямку свисающего рюкзака. — Я опаздываю на тренировку. Он говорил это тоном человека, который пытается сохранить контроль, хотя контроль уже утекает сквозь пальцы. Сухо, раздражённо, будто ставил точку вместо того, что требовало запятой. Но Эрма, ещё дрожащая от гнева и от того, что её собственная храбрость ошеломила её не меньше, чем его, не выдержала. — Конечно, — сказала она тихо, почти без дыхания. — Тренировка важнее. Всегда важнее. Слова прошли мимо него, но и попали точно в цель. Он дёрнулся едва заметно, но она увидела, прочла по тому, как напряглись его плечи. — Ты ничего не понимаешь, — выдохнул он, не глядя. — Потому что ты мне ничего не объясняешь, — парировала она, всё с той же тишиной, которая звучала хуже крика. Между ними пролегла пауза — длинная, как коридор, узкая, как щель между двумя чужими дверями. Том повернул голову чуть в сторону, но так и не обернулся полностью. Горло у него дёрнулось, будто он хотел сказать что-то важное. Однако привычное «я прав» давило сильнее. — Я вернусь после тренировки, — произнёс он коротко. — И мы… разберёмся. Не договорил. Не осмелился. Или не захотел. И ушёл. Его шаги растворялись в шуме коридора, становились всё дальше, тише,а в груди у Эрмы они отдавались громко, болезненно, глухо, точно удары сердца в сомкнутых ладонях. Она осталась стоять, как брошенная нота в незаконченной мелодии. Слишком громкая в собственной голове и слишком тихая для окружающего мира. Чувствуя, как пустота внутри расползается широкими, ледяными кругами не яростью, не болью… а странной тягучей тяжестью, похожей на понимание, что что-то в их мире давно не сходится. Больше всего ее раздражало бесконечное высокомерие, которое она была готова обожать и ненавидеть в Трюмпере одновременно. Девушка поковыляла прочь из корпуса колледжа к остановке неторопливыми, чуть потерянными шагами. Она шла, будто выброшенная из собственной орбиты. Не падая, но и не двигаясь по-настоящему,что каждое движение было чуть запоздалым, словно она догоняла саму себя, ускользающую на шаг вперед. Мир вокруг, голоса, смех, разговоры студентов, которые так же спешили по домам после утомительных пар, расплывался в смазанную массу, в которой не оставалось ничего теплого. Только резкий фон чужой жизни. Том оставил за собой след из обожжённых нервов, как будто провёл спичкой по груди и оставил там едкий след. И Эрма ненавидела, как легко он это делает — зажигает и гасит её, как хочет. Как будто она не человек, а лампа в его комнате, которую можно выключить, если вдруг надоедает ярко светить. Снаружи было холодно. Холод не обжигал, но плотно прилипал к коже, забирался под воротник, вдыхался в грудь. Она обхватила себя руками, пытаясь удержать остатки сил, но пальцы всё равно дрожали. От злости. От усталости. От давления вопросов, которые она не могла произнести вслух. Как долго ещё она должна терпеть его тяжёлый характер, его ревнивую власть, его готовность унизить чужого человека ради смешка? Её шаги отдавались глухо, будто в пустом тоннеле. Асфальт блестел от недавнего дождя,листья срывались с деревьев и крутились под порывами ветра, будто тоже потеряли цель. Мысли Эрмы прилипали друг к другу, как промокшие страницы. Всё казалось рыхлым, надорванным, неуклюжим. Хотелось найти место, где никто не будет дотрагиваться до её души грязными словами. Где не надо оправдываться, что ей неприятно. Где не нужно извиняться за то, что она способна на сочувствие. Остановка впереди стала вроде тихой гавани — небольшой бетонный навес, где можно задержаться, выдохнуть, перестать быть сильной хоть на минуту. И там, рядом со знаком номеров и расписаний маршрутов, она увидела знакомую фигуру. Билл стоял чуть в стороне от небольшой компашки первокурсников в синих формах, будто не хотел никому мешать и вглядывался вдаль, будто призывая автобус поскорее прийти. Её звенящее, измученное сердце вдруг отмерло от ледяного сжатия. Она сама не заметила, как сделала шаг к нему. Потом второй. Как будто рядом с ним ей не нужно было прятаться. Как будто он — единственное, что сегодня не причиняло ей боли. – О, ты... Тоже тут, – поникшим голосом произнесла, подходя ближе. Хотя ей все еще было стыдно. – Ты удивлена, что я тут, а не в гей-клубе? – коротко съязвил брюнет, но тут же осекся, заметив ее смятение, – ладно, извини. Что-то автобус долго не приходит, – сокрушался он, бросив короткий взгляд на маленькие смарт-часы на запястье. Он выглядел почти комично серьёзным, будто расписание транспорта было чем-то личным, чем-то, что не имело права подводить. – Ужасно не люблю, когда опаздывают. Его голос прозвучал ровно, без раздражения, но в нём была едва заметная нотка того упорядоченного педантизма, который делал его таким… особенным. Даже в этом тихом недовольстве он оставался собой — аккуратным, собранным, спокойным. Эрма втянула прохладный воздух, собираясь с мыслями, будто пытаясь стряхнуть остатки разговора с Томом, который ещё звенел внутри. Она посмотрела на Билла еще раз. На то, как он стоял, спрятав руки в карманах брюк, нервно поглядывая на дорогу, как поблескивают сережки в его ушах и пирсинг в брови, подчеркивая эстетичность профиля. – Слушай… – она несмело ступила чуть ближе, чтобы он услышал, хотя вокруг было тихо. – Раз уж автобус не едет… и тебе всё равно туда же, куда и мне… Он перевёл на неё глаза, будто не ожидая продолжения. – Может… пройдёмся вместе? – она выдохнула это почти легко, но сердце сжалось. – Всё равно ведь по пути. Билл слегка расправил плечи, удивление пробежало по лицу, мягко, как тень. Никакой самоуверенности, никакой игры, просто искренний, немного растерянный парень, которому приятно предложение, но который боится выглядеть навязчивым. – Ты предлагаешь мне пройтись вместе? – переспросил он тихо, будто оставляя ей возможность отступить. Будто она сморозила полную фигню. Надо же, такая королева спустилась до простого смертного. – Если ты не хочешь, то... Я пойму, – кивнула она, – Честно, я… не хочу сейчас ехать одна. Его выражение смягчилось, словно кто-то приглушил внутренний шум. – Я не сказал, что не хочу, – подчеркнул он, чуть улыбнувшись, – Я могу... Проводить тебя. Они шагнули с остановки одновременно, и впервые за день она почувствовала, что рядом с кем-то можно просто идти без давления, без сорванных масок, без попыток быть правильной или удобной. Просто идти рядом, по одному маршруту, и позволить себе немного тишины, в которой становится легче дышать. Она подстроилась под его шаг, который был чуть длиннее, чем у неё, но удивительно лёгкий, будто Билл всегда ходил так, чтобы никому не мешать. Дорога петляла мимо парковки, затем спускалась к городу, где вечер уже постепенно включал фонари, окрашивая всё в мягкое янтарное свечение. И завела вдоль осенней аллеи, где уже желтеющие листья падали на влажный асфальт. Эрма забралась на бордюр, балансируя как канатоходец, забавно шагая. – Не упадешь? – среагировал парень, отмечая про себя легкость и непринуждённость этой девчонки. Пока они шли, она пыталась разрядить немного напряженную обстановку и болтала обо всем подряд. Она заверила, что конечно не упадет и сто раз уже так делала. Параллельно Билл рассказывал ей что-то о себе и на мгновение даже поймал себя на мысли, что ему... очень легко рядом с ней? Без ее назойливых подружек и хамоватого парня, от мыслей о котором моментально становилось неприятно. – То есть… ты не отсюда? – с лёгким удивлением, почти беззлобно, спросила Эрма, спрыгивая с бордюра и продолжая идти. – Да, мы перебрались сюда ещё несколько лет назад. Из Лейпцига, – сказал Билл, чуть отвёл смущенный взгляд, будто привычно измеряя расстояние до фонаря, чтобы слова не потерялись в воздухе. – Лейпциг… – протянула она, пробуя произнести название, как будто на вкус. – Там совсем другой мир, да? Он кивнул, медленно, задумчиво. – Да, другой. Всё немного строже, прямолинейнее. Там люди меньше улыбаются просто так. Но мне нравилось. Там была предсказуемость. И иногда… это ценно, – добавил он тихо, будто открывая кусочек самого себя. Эрма слушала, улыбка невольно расползалась по губам. Её удивляло, как спокойно, почти доверительно он говорит, хотя она знает о нём так мало. И что-то в этом спокойствии тянуло к нему. – А ты… скучаешь по Германии? – спросила она, чуть наклоняясь вперёд, словно чтобы уловить даже шёпот между словами. Билл замялся, а потом улыбнулся мягко. – Иногда. Но здесь… тоже можно жить. Особенно, когда есть моменты вроде этого, – сказал он, глядя на неё, и в его взгляде мелькнула лёгкая, едва заметная теплота. Она тихо рассмеялась, удивляясь себе самой, что так легко может быть рядом с ним, идти, слушать его тихий, почти доверительный рассказ о чужой стране. Она тихо рассмеялась, удивляясь себе самой, что так легко может быть рядом с ним, идти, слушать его тихий, почти доверительный рассказ о чужой стране. Он рассказывал о Германии, о том, как немного скучает по старым улицам, по запаху дождя на мостовой, а потом незаметно перевёл разговор на хобби, на музыку, на рисунки, на то, как часами может сидеть за карандашом или гитарой. – Думаю, я обязательно выберу какой-нибудь творческий клуб в колледже, – сказал он, будто тихо признаваясь самому себе, – чтобы не забывать, что можно просто создавать, а не только быть среди правил и расписаний. Эрма слушала, ловя каждое слово. Она представляла его за мольбертом или с гитарой в руках, сосредоточенного, чуть неловкого, но полностью погружённого в своё дело. И это видение каким-то образом делало его ещё ближе, ещё более настоящим, чем шумный, внешне уверенный мир вокруг. – Звучит здорово, – тихо сказала она, улыбаясь, – мне кажется, там ты будешь чувствовать себя… как нельзя лучше в своей тарелке. Билл кивнул, слегка смущённо, и на мгновение их взгляды встретились. В этом молчании было что-то доверительное и простое, и Эрма почувствовала, как лёгкость вечера будто растекается между ними, растворяя остатки тяжести дня. За поворотом уже показалась знакомая многоэтажка. А это значило только то, что приятная прогулка так быстро подошла к концу. – Ну… мы пришли, – сказала Эрма, слегка задержав дыхание, словно не торопясь оставить его и сохранить ещё несколько шагов рядом. Билл кивнул, улыбка появилась на его лице почти невесомо, робко, как будто он сам ещё не совсем верил, что прогулка уже закончилась. – Да… спасибо за компанию, – тихо сказал он, и в его голосе скользнула теплая нотка, совсем неформальная, почти доверительная. – Спасибо, что проводил, – сказала Эрма, почти шёпотом, и легко обняла его. Билл застыл на мгновение, будто не ожидал такого, но потом осторожно обнял её в ответ, не давясь смущением, а просто позволяя себе почувствовать этот короткий контакт. Тепло её тела скользнуло к нему неожиданно, оставляя странное, но приятное ощущение в груди. Внутри всё как будто слегка перевернулось, что-то, чего он не мог понять и даже назвать, но что тянуло к ней и не отпускало. – Нет проблем, – выдохнул он, когда они разомкнули объятие, голос мягкий, ровный, но в нём слышалось что-то новое. Немного смелости, немного того, чего раньше в нём не было, – До завтра? – До завтра. Она отступила на шаг, слегка улыбающаяся, с ощущением, что этот момент, этот простой жест, оставил внутри неё что-то теплое и непривычно лёгкое, словно воздух вокруг стал чуть светлее. Парень еще минуту постоял после того, как она цокнула каблучками, скрывшись в подъезде и медленно побрел в сторону своего дома, обуреваемый некой недосказанностью. Порой он любил рефлексировать и размышлять на темы, которые казались слишком глубокими и ранящими. Эта девчонка его просто пожалела. Сегодня мать снова на дежурстве, а значит, различные мысли поглотят его со всей силы. И он проведет все свои думы в одиночестве, параллельно работая над рефератом. *** Клики мыши ноутбука открывали различные страницы научных форумов электронных библиотек. Все же Эрма предпочитала относиться к учебе серьёзно, читая материалы про финансовый менеджмент и ключевые ставки, переписывая некоторые абзацы в тетрадь. Чай с лимоном в кружке с рисунками пончиков, допитый наполовину, уже остыл, пока девушка уже битый час искала во всемирной паутине нужную информацию. Не хотелось бы выглядеть дурочкой на предстоящем коллоквиуме, где преподаватель разделяет студентов на подгруппы и задает вопросы. А затем ставит плюсики в рабочих тетрадях. Но внезапно взгляд скользнул по панели поиска соцсети, которая открылась автоматически после недавнего клика. В голове мелькнула мысль, почти невнятная: а интересно, кто он… этот Билл, с которым пришлось идти рядом сегодня? Эрма забила в поисковике «Bill Kaulitz». Курсор мигал на экране, будто подталкивая сделать шаг, которого она раньше избегала. Лёгкое возбуждение смешалось с привычной осторожностью: хотелось узнать, но и одновременно боялась найти что-то слишком личное. Она нажала Enter, на что соцсеть выдала ей всего две страницы по запросу. Одну из которых она узнала моментально. Был в сети вчера в 19:50. Похоже, он не так часто сидит в интернете, думала Эрма, прокручивая взглядом его профиль. Страничка была достаточно минималистичной и состояла всего из трех фотографий, на каждой из которых он казался спокойным, почти отстранённым. Чёрная рубашка на одном снимке, по всей видимости, для школьного альбома, на другом — гитара, зажатая в руках, пальцы едва заметно касаются струн, будто он застыл в вечности. На этом кадре он улыбался, будто смущался того, кто его фотографирует, хотя Эрма и не могла знать, кого именно. Но фото датировалось трехлетней давностью. Посты короткие, меланхоличные, почти дневниковые заметки: пара строчек стихов, мыслей о музыке, о мгновениях, которые ускользают. Практически нет комментариев и лайков, только редкие сердечки от нескольких близких друзей. Всё это создавало впечатление закрытого мира, где он сам себе хозяин, и чужие глаза в него не проникают. И незачем. Эрма невольно задержала взгляд на строках, чувствуя, как что-то тихое и неуловимое тянет её туда, внутрь этого его тихого пространства. И стало странно тепло от того, что он настоящий, даже в сети, даже здесь, без шума и хаоса колледжа. Прокрутив немногие посты еще раз, она отметила про себя, что он достаточно красивый парень, разве что не наделенный никаким самолюбованием и превосходством над другими. Тихо скользит день по краю, Словно вода между пальцев. Я держу пустоту в ладонях, И ищу в ней твоё дыхание. Прочла Эрма, натыкаясь на давний пост с маленьким стихом, написанным на немецком и автоматом перевела его в гугл. Довольно меланхолично и немного мрачно. Ещё какое-то время сидела, не отрывая взгляда от страницы Билла, прокручивая его редкие посты и фотографии, ловя каждую строчку, каждую мелкую деталь. Слова стихов, тихие заметки, фотографии — всё это словно мягко звенело в голове, растягивало время и оставляло лёгкое тепло, которое почти невозможно было назвать. Она невольно задерживалась на его портрете с гитарой, представляя, как он сидит там, сосредоточенный, полностью погружённый в музыку, и это чувство тихого очарования росло с каждой секундой. Внезапно окно чата всплыло на экране. Имя отправителя подсветилось ярким цветом. Эрма… — написал Том. Давай поговорим сейчас. Сегодня очень дебильно все получилось, я знаю Сегодня из десяти бросков я сделал только три, вся тренировка пошла к чертям Я переживаю Ты все еще злишься на меня? Эрма села поудобнее, слегка сжав подушку, и взгляд её снова скользил по экрану. Сообщения от Тома продолжали приходить одно за другим, каждое с небольшой попыткой смягчить сегодняшний конфликт: Пожалуйста, прости меня, я идиот, я знаю Мне не надо было ржать над тем ботаником, я не знал что это тебя так расстроит И еще спустя минуту Стрекозка, не молчи, я же вижу что ты онлайн. Пожалуйста. Не думал, что всё так выйдет. Мне правда жаль, что ты была свидетелем этого Ты важна для меня, Стрекозка. Я люблю тебя и не хочу терять тебя ❤️ Блондинка глубоко вдохнула, взгляд завис над клавишами. Она не собиралась писать длинное письмо, не хотела объяснять, спорить или оправдываться. Просто коротко, чтобы отметиться, чтобы дать понять, что видела, но не вступает в игру полностью. Она набросала несколько слов, едва касаясь клавиш.

Ладно… я поняла 🙄

Я могу исправиться?) пойдем завтра после занятий в наш любимый VR-клуб? Эрма села глубже на стуле, почувствовав, как в груди слегка подскакивает сердце. Его привычная смесь высокомерия и попытки заботы, подпитанная лёгкой дерзостью, одновременно раздражала и интриговала. Все же она любила этого сорванца, хоть порой и желала стукнуть его учебником. Немного подумала, взвесив предложение Тома. Подумаешь, были не в духе, поссорились, у всех такое бывает. Она набрала положительный ответ, отправила, и сразу же почувствовала странное облегчение. И поскорее нажала на крестик, дабы изгнать ненужные мысли и вернуть концентрацию на учебу, скроллить научные форумы, переписывать заметки в тетради, попивая уже остывший чай. Лучше бы тот черноволосый юноша, так некстати засевший в мыслях, действительно приснился ей.