Часть 6

Старую дверь нашёл Лар. — А вот и твоя романтическая лестница, Кэт, — пробормотал он, подсвечивая под ноги тусклым фонарём. «Романтическая» лестница выглядела так, будто по ней последние лет двадцать ходили только крысы и чья-нибудь очень стойкая плесень. Железные ступени провисли, краска слезла хлопьями, перила покрылись ржавчиной, похожей на засохшую кровь. Каждый шаг отзывался глухим дребезжащим эхом — так звучит пустое железо и пустые подвалы. Каталия глянула вниз и коротко выдохнула. Ну конечно. Если где-то в городе происходит что-то максимально неприятное, оно обязательно находится в самом подозрительном месте, в которое не хочется лезть. Законы жизни. Она спустилась первой. Никогда не доверяла лестницам, ведущим «просто вниз». Слишком часто в её практике «просто вниз» означало «в очень хуёвое место». За спиной — шаги Лара, лёгкие, но настороженные. Чуть дальше — тяжёлое, почти неслышное движение Вона. Он всегда умудрялся двигаться так, будто у него нет веса. Вроде рядом никого, а кожа всё равно чувствует: здесь кто-то есть, большой и опасный. — Напоминает школьный подвал, — пробормотал Лар у неё за спиной. — Тот, куда ходят курить и вызывать дух покойной директрисы. — В моей школе подвал был занят, — отозвалась Каталия. — Там жили крысы и математика. — Хуже стригоев, — серьёзно кивнул он. Вон, замыкая, молчал. Она даже не оборачивалась, чтобы это проверить — просто знала. Тишина у него была осознанной, функциональной, как оружие. Лестница, казалось, не заканчивалась. В какой-то момент Каталия поймала себя на мысли, что считает ступени. На тридцать седьмой сбилась и выругалась про себя. Внизу наконец показался коридор — низкий, серый, с бледными, уставшими лампами под потолком. Свет от них был таким же вдохновляющим, как очередь в морг. Из глубины шёл тихий, глухой рокот — поезда, где-то совсем рядом, за стеной. — Ненавижу подземку, — сказала она вслух. — Здесь звук такой, как будто ты уже в гробу, а над тобой ездят составы. — Плюс, — задумчиво добавил Лар, — здесь постоянно пахнет так, будто кого-то забыли вынести. — Ещё одна такая метафора — и я забуду тебя на рельсах, — пообещала Каталия. — Принято, — хмыкнул он. Вон, не меняя направления взгляда: — Тише. Его «тише» прозвучало без повышенного тона, но по спине прошёл холодок. Это не просьба. Это отметка: дальше начинается то место, где шутки делают тише или умирают. Они двинулись по коридору. Стены были влажные, местами разъеденные. Плитка под ногами скользила от тонкого слоя грязи и воды. Воздух стал тяжелее, в нём появилась подземная, затхлая прохлада, от которой кожа покрывалась мурашками. — Слышу, — сказал Вон через пару минут. Каталия остановилась. — Что? Он слегка наклонил голову, как человек, прислушивающийся к музыке за стеной. — Сердце. Сбивчивое. Слишком быстрое. И… запах. Лар передёрнул плечами. — Сладкий, мерзкий. Как если бы кровь смешали с тухлым молоком. — Прекрасно, — пробормотала Каталия. — Аппетит пропал окончательно. Она не любила, когда они говорили «запах». Полукровки ощущали мир иначе: как будто у них поверх обычных органов чувств были какие-то дополнительные, незримые. Она — нет. У неё была только обычная человеческая оболочка, а всё остальное приходилось восполнять интуицией и матерком. Коридор вывел их к железной двери. Когда-то на ней висел приличный замок, теперь от того остались только вывернутые петли и ободранный металл. Дверь будто разжали руками чудовищной силы и не удосужились потом закрыть. — Он пробивал, — сказал Лар, проводя пальцами по смятому краю. — Голыми руками. Не боялся шума. Значит, был уже почти в агонии. Или наполовину там. — «Там» — это где? — спросила Каталия, хотя уже знала, что ответ ей не понравится. — Между, — коротко сказал Вон. — Между человеком и тем, во что он превращается. Она сглотнула. — Звучит обнадёживающе. Вон толкнул дверь. Та скрипнула так, будто жаловалась на жизнь, и нехотя подалась. За ней был туннель. Не пассажирский — технический. Две полосы рельсов, между ними третий провод, низкий потолок, лампы с редкими обморочными жёлтыми пятнами света. По полу тянулись кабели, местами перетянутые пластиковыми стяжками, местами просто брошенные. Рокот поездов стал ощутимее — теперь от него дрожали подошвы, тонко вибрировали перила вдоль стены. — Уютно, — сказала Каталия. — Я прямо чувствую, как растёт уровень доверия к вашей организации. — Ничего, — сказал Лар. — Скоро станет ещё веселее. — Постарайся, чтобы нет, — процедила она. Все трое инстинктивно прижались к стене, когда вошли. Туннель чуть изгибался, и дальше, за разворотом, свет уже не доставал. Там лежала плотная, густая тень — такая, в которую взгляд проваливается без остатка. И оттуда, из этой густоты, раздался звук. Сначала он был едва уловим. Что-то между шорохом и скрежетом, будто кто-то проводил железом по бетону. Потом добавилось тяжёлое, неровное дыхание. У Каталии слегка похолодели ладони. Она автоматически проверила — пистолет на месте, нож в ножнах, магазин полный. «Я не боюсь», подумала она. Я просто очень не люблю не понимать, с чем имею дело. Разница принципиальная. — Он не один? — спросила она. — Сейчас — один, — ответил Вон. — Рабочие были тут раньше. И охрана. До нас. Они уже мертвы. — Замечательно, — сказала она. — Значит, мы не первые идиоты, которые решили спуститься. Они двинулись вперёд. Вон — чуть ближе к рельсам, Лар — справа, скользя вдоль стены. Каталия — между, но на полшага впереди. Ей нравилось быть там, где видно. Нравилось ли — не то слово; она просто хуже переносила неизвестность за спиной, чем опасность перед носом. Через пару десятков метров они увидели первое тело. Мужчина в оранжевой жилетке с отражающими полосами. Каска отлетела в сторону, лицо бледное, голова разбита. Он лежал на животе, одна рука вытянута вперёд, будто пытался доползти до двери, откуда они пришли. Пальцы будто вцепились в бетон так, что даже после смерти казались напряжёнными. Вон, не говоря ни слова, присел рядом, перевернул его на спину. Глаза рабочего были открыты — остекленевшие, с расширенными зрачками. На шее — никакой серьёзной раны, только лёгкое покраснение. На губах засохла тонкая нитка крови. Рот приоткрыт, как у человека, который пытался что-то сказать и не успел. — Меньше часа, — тихо сказал Вон. — Может, минут сорок. Когда его бросили, он ещё дышал. Но недолго. — Хуже всего то, что на нём как будто ничего нет, — пробормотала Каталия, чувствуя неприятный холод в животе. — Телу положено умирать логично: дырка — кровь — смерть. А тут… будто кто-то выключил его изнутри. Лар наклонился к шее, аккуратно отодвинул воротник. — Есть, — сказал он. — Смотри. Каталия наклонилась ближе. Кожа на шее казалась обычной, если не приглядываться. Но при ближайшем рассмотрении она увидела тонкий, почти незаметный след — как от инъекции. От него расходились красноватые прожилки, уходящие под кожу. — Черви? — спросила она, хотя ответ был очевиден. — Черви, — подтвердил Вон. — Он не выдержал. Организм не справился. Стал просто контейнером. Контейнером. Слово кольнуло. Человека превратили в одноразовую упаковку для чего-то живого и чужого, а потом просто выбросили. — Охренеть перспективка, — тихо сказала она. — Вариант «быстрая смерть без объяснений» в прайс не входил. Вон поднялся. — Тот, кто его заразил, выжил, — сказал он. — И он недалеко. Звук в глубине туннеля усилился, словно подтверждая его слова. Теперь к шороху и дыханию добавился странный, влажный всхлип — как у человека, который захлёбывается собственной слюной. — Люблю ваши прогнозы, командир, — сказала Каталия. — Всегда поднимают настроение. — Ты всё ещё можешь уйти, — напомнил он. — Поздновато, — отрезала она. Лар щёлкнул фонарём, сменив обычный свет на резкий, режущий белый. — УФ, — пояснил он. — Если он уже наполовину там, этот свет его обожжёт. Или хотя бы выведет на чистую воду. — Даже не начинай с фразой «на свет божий», — попросила Каталия. — Слишком много иронии. — Тогда просто скажу: если он рванёт, будет больно всем, — ответил Лар. — Убедил, — вздохнула она. Они двинулись к изгибу. Дальше свет ламп окончательно сдох, и единственным источником освещения стал УФ-пучок в руке Лара. Он резал темноту полосой, выхватывая из неё рельсы, стену, кабели — и, наконец, фигуру у дальней стены. Заражённый сидел на корточках, почти впившись спиной в бетон. Обычная рабочая куртка была разорвана, грязная, тёмная от пота и чего-то ещё. Кожа на руках и шее блестела, как влажный пластик; местами она стала чуть серой, чуть прозрачной, словно под ней что-то двигалось. Он поднял голову на свет. Глаза были… не его. Слишком яркие, слишком светлые, с блеском, в котором не было ничего человеческого. И всё равно в глубине зрачка на секунду мелькнул страх. — Я… — он попытался говорить, голос сорвался на хрип, — я не хотел… Слова звучали, как чужие, плохо умещающиеся в горле. Каталия почувствовала, как внутри что-то сжимается. Она была наёмником; видела всё, что только можно увидеть с человеческим телом. Распады, гниение, травмы. Но вот это — момент перехода — пугал сильнее всего. Когда человек ещё есть, но уже не он. — Назад, — сказал Вон, даже не повышая голоса. Часть её мгновенно отозвалась — отойти, дать им работать. Другая, упрямая и всегда громче разума сказала: ни хрена. — Встану на полшага позади, — буркнула она. — Не больше. Заражённый дёрнулся всем телом. Пальцы впились в бетон, под ногтями осталась крошка. Он попытался подняться — сначала медленно, как старик, потом рывком. Под кожей на шее что-то шевельнулось. Каталия буквально увидела, как тонкая длинная форма тянется вдоль сосудов, как живая верёвка. Кожа натянулась, побледнела и… разорвалась изнутри. Белёсое, влажное жало прорвалось наружу. Ещё не до конца сформированное, короткое, но уже двигающееся — дрожащее, жадное. Рот распахнулся шире, чем должен, челюсть выгнулась. «Ненавижу, ненавижу, ненавижу», — пролетело в голове. — Он на переломе, — выдохнул Лар. — Ему или перейти, или умереть здесь. — Пускай умирает здесь, — резко сказала Каталия. — Вариант «получи нового стригожлоба в метро» меня не устраивает. — Ещё один шаг, — сказал Вон мутанту. — И я закончу за тебя. Тот засмеялся — рвано, с хрипами. — Уже… — прохрипел он, — уже… поздно… И это было правдой. В каждом движении чувствовалось: обратно дороги нет. Он уже не будет человеком. Никогда. Осталось только — кем именно он станет и сколько успеет убить по пути. Он рванулся вперёд. Не к ним — мимо. Вглубь туннеля, туда, где начинались ответвления, где мелькали тусклые огни обслуживающих коридоров. К живым.  Вон двинулся почти одновременно с ним. Этот момент поразил Каталию: как существо, которое выглядит почти человечески-неуклюжим, вдруг оборачивается чистой скоростью. Он словно исчез с места и возник впереди заражённого. Удар плечом в грудь. Тот отлетел в сторону, с хрустом ударился о стену. Жало дёрнулось, пытаясь достать. — Назад! — рявкнул Вон. В этот раз она отступила сразу. А потом всё равно пошла дугой — в обход. Привычка — двигаться, искать угол. Лар ударил УФ-лампой. Луч скользнул по коже заражённого. Тот завопил — голос сорвался на звериный визг. Там, где свет коснулся его лица, кожа потемнела, пошла пузырями, как от сильного ожога. Жало дёрнулось, пытаясь уйти вглубь, но часть уже почернела, сжалась. Он бросился на свет, как будто хотел вцепиться прямо в лампу. Лар был готов — шаг в сторону, удар в колено, разворот. Луч снова полоснул по шее. — Держи его! — крикнул он Вону. «Да, держите, а я…» — подумала Каталия и сама удивилась тому спокойствию, с которым вошла в ближний бой. Нормальный человек в здравом уме к такому не полез бы. Нормальный — ключевое слово, которого сейчас в туннеле не было. Она опустилась чуть ниже, уходя под линию его плеч, и нанесла выстрел — короткий, прицельный — в сустав. Колено с хрустом поддалось. Заражённый просел, но не упал. Человеческие тела вообще удивительно долго держатся на чистой инерции. Вон схватил его за грудь, впечатав назад в стену. На секунду показалось, что бетон треснет, а не кости. Жало хлестнуло в сторону, почти касаясь рукава Каталии. — Не лезь под удар! — Вон уже рявкнул. — Так придержи его нормально! — отозвалась она, чувствуя, как адреналин поднимается выше страха. Они работали словно давно притёртая команда, хотя теоретически она вообще не должна была быть здесь. УФ-луч резал тьму, отбивая каждый бросок. Вон удерживал массу, не давая тому уйти вперёд. Заражённый рвался — к любой щели, любому просвету. В какой-то момент ему это почти удалось. Он вывернулся, дёрнув корпус в сторону, и на долю секунды вышел из захвата. Жало рванулось — прямо на неё. Она увидела это в слишком ярких подробностях: как белёсая, блестящая хрень летит к лицу, как капля слюны срывается с её края, как воздух будто расступается. Тело сработало быстрее сознания. Она ушла корпусом назад, буквально на толщину волоса — и тут же пошла вниз, под траекторией удара. Пол под ногами скользнул, но мышцы держали. Нож уже был в левой руке. Не думай. Не прицеливайся. Ты уже знаешь, куда. Она ударила снизу вверх — в ту самую точку, куда била на крыше. Там, где кость тоньше, где что-то в конструкции головы почему-то выдаёт слабость. Основание черепа. Клинок вошёл с отвратительным, хлюпающим звуком. Как будто прорезали плотный, влажный картон. Тело выгнулось дугой. Жало содрогнулось, дёрнулось в последнем, уродливом движении, словно пыталось найти хоть кого-то ещё. Крик, который вырвался из него, был ужасен именно тем, что был наполовину человеческим. Как будто там, внутри этой уже почти чужой оболочки, кто-то понял, что всё. Что дальше — только тьма. Потом он оборвался. Тело обмякло. Вон ещё секунду держал его, словно ожидая продолжения, потом медленно разжал пальцы. Лар провёл лучом по телу ещё раз — шею, лицо, грудь, — убедился, что никакого движения нет. — Готов, — сказал он. — Не встанет. Каталия стояла почти вплотную, всё ещё держась за рукоять ножа. Она почувствовала, как под пальцами бьётся собственный пульс. Рука дрожала — не от ужаса, от перенапряжения. Она медленно выдернула клинок. Тёмная, почти чёрная кровь потекла по лезвию, капнула на пол. Запах ударил в нос — кислотный, неверный. — Ненавижу вашу работу, — сказала она, чуть охрипнув. — И, кажется, сама в неё устроилась. — Ты жива, — тихо сказал Вон, глядя прямо на неё. Она вскинула на него глаза. Капюшон снова скрывал половину его лица, но взгляд был открытым. Слишком внимательным. Чужим и знакомым одновременно. — Пока, — ответила она. — На сегодня этого достижения достаточно. Лар, усмехнувшись, спрятал лампу. — Если это твой первый «официальный» выход, то, должен сказать, ты установила высокую планку. Обычно новенькие сначала орут, потом блюют, потом пытаются геройствовать. Ты сразу перескочила ко второму пункту, минуя первый. — Подожди до конца смены, — фыркнула она. — Может, и до второго доберусь. Вон провёл рукой по стене — там, где только что ударился заражённый. На бетоне осталась вмятина, как от удара кувалдой. — Это был не самый сильный, — тихо сказал он. — Просто быстрый. Дальше будет хуже. — Опять твои вдохновляющие речи, — сказала она. — Ты точно не работал раньше мотивационным тренером? Ответа не последовало. Но в уголках его глаз мелькнуло что-то похожее на усталую, очень короткую усмешку. — Что с телами? — спросила она, обернувшись к рабочим. — Наверху скажут: сердечный приступ, перегрузка, ещё какая-нибудь удобная херня, — ответил Лар. — Мы подчистим следы. Их заберут люди. Официальные. — А этот? — она кивнула на мертвого полу-стригóя. — Этот уйдёт с нами, — сказал Вон. — На анализ. Древним нужно знать, как быстро они теперь обращаются. Что меняется.  — Всегда мечтала работать в отделе, где «как быстро они обращаются» — нормальная фраза, — устало сказала Каталия. — У меня явно были хуёвые карьерные ориентиры. Лар пожал плечами. — Зато ты теперь в курсе реального состояния мира, — заметил он. — Остальные живут наверху и думают, что их максимум проблема — просроченный абонемент на фитнес. Наверху, двумя уровнями выше, в этот момент София как раз подписывала бумаги по очередному странному пациенту: мужчина, найденный в метро, странные показатели крови, странный оттенок кожи, странная история. Она смотрела на распечатки и думала, что так не бывает. Что организм не должен так резко сдавать без понятной причины. Каталия об этом не знала, но чувствовала: если они проебутся тут внизу, к Софии это дерьмо придёт наверх. Именно поэтому она не ушла. — Мы свяжемся, — сказал Вон, когда они уже возвращались к лестнице. — Это не единственный случай. И не последний. — Даже не сомневалась, — ответила она. — Раз уж началось, само не кончится. Перед дверью он остановился. — Ты всё ещё можешь… — начал он. — Уйти? — догадалась она. — От этого всего? — Она усмехнулась, но улыбка вышла усталой. — Вон, милый, если бы я умела просто уходить, я бы уже давно жила тихо, делала маникюр и ругалась в пробках. Но нет. Вместо этого я стою в туннеле с двумя полукровками и ножом, который ещё капает чёрной кровью. Так что давай честно: мы уже в одной лодке. Нравится нам это или нет. Лар хмыкнул. — Мне нравится, — сказал он. — В смысле, не лодка, а компания. Вон ничего не ответил. Только кивнул — коротко, как ставят точку в отчёте, — и натянул капюшон глубже. — До связи, — сказал он. Они ушли своим ходом — ещё глубже в сеть туннелей, туда, где у них был свой выход. Двигались бесшумно, как две тени, которым не нужен свет. Каталия осталась на мгновение одна у лестницы. Тело уже начало отзываться: ноющая тяжесть в руках, звон в ушах, горло сухое от пыли и страха. Телефон завибрировал в кармане. София: Ты где? Почему сегодня такое чувство, что город сошёл с ума? Каталия на секунду прижалась спиной к холодной стене, зажала телефон в ладони. Потому что он реально сходит, хотела она написать. Потому что под твоими ногами сейчас лежит мёртвый мутант, а два странных типа с белой кровью тащат его на вскрытие. Потому что всё то, что ты привыкла считать хоррором из дешёвых сериалов, теперь живёт в тоннелях. Она набрала другое: На работе. Всё нормально. Если что-то будет — скажу. Обещаю. Палец на секунду повис над словом «обещаю». Врать так близкому человеку было мерзко. Но ещё мерзее было тащить её в этот ад. Она отправила сообщение, убрала телефон, глубоко вдохнула воздух, в котором всё ещё висел привкус чужой крови и УФ-горечи, и пошла наверх. Туда, где город делал вид, что живёт обычной жизнью. Под землёй только что что-то изменилось. И это «что-то» теперь было и её проблемой тоже.