Часть 7

База дышала ночной жизнью — не спала, но и не жила по-настоящему. В дальних коридорах иногда раздавались редкие шаги, будто тени проверяли, всё ли ещё держится. Где-то глухо шелестели голоса тех, кто не мог заснуть и предпочитал говорить в полутоне, чтобы бетон не эхо́м повторял каждую мысль. Вентиляция гудела ровно и монотонно, так, что иногда казалось — это не машины, а сама бетонная коробка втягивает воздух. Большинство отряда разошлось: кто-то сидел в оружейной, разбирая и собирая клинки с почти ритуальной сосредоточенностью; кто-то в тренировочном зале выбивал накопившийся за день гнев по мешкам; кто-то лежал на койке, уставившись в потолок, молча перетирая пальцами старые шрамы, которых у них всех было слишком много. Полукровкам сон был нужен так же, как еда — и столь же игнорируем. Они могли спать, но не позволяли себе. Вон шёл по кольцевому коридору автоматически. Казалось, ноги сами знали путь: миновать арсенал, пройти мимо облупившейся стены, выйти к тяжёлой двери, ведущей на внешнюю платформу. Он мог бы закрыться в своей комнате, выключить всё до чистой тьмы и попытаться вытолкнуть мир из головы. Но там, в узком помещении, будет только гул мыслей. Слишком громких. Слишком человеческих. Он толкнул дверь, вышел наружу и втянул холодный воздух. Здесь было проще дышать. Высокая платформа, открытая ночному ветру. Влажный металл конструкций, искажённые огни периметра, низкое серое небо, будто нависшее так близко, что можно дотянуться. С этой высоты запахи города смешивались: мокрый кирпич, ржавая арматура, остатки выцветшего дыма отдалённых промзон. Всё это до боли знакомо. До странного — успокаивающе. Вон сел на край настила, свесив одну ногу вниз. Скинул капюшон. Здесь, среди своих, его лицо — гладкая кожа головы, лёгкий изгиб асимметричных ушей, тёмные глаза — не вызывало ни страха, ни вопросов. Здесь никто не шарахался. Все знали, чьи они. Ветер провёл ладонями по его коже, и он бессознательно повторил жест — будто проверял, всё ли на месте. Чистая поверхность черепа. Никаких волос. Никакой привычной человечности. Только то, что сделали из него. Где-то внизу в стоянке у входа двое из отряда стояли на дежурстве, почти сливаясь с тенью. Если бы кто-то случайный увидел их сейчас, решил бы, что это фигурки из чёрного пластика — статичные, тревожные. Это был его мир. Его люди. Его «семья», если бы он когда-нибудь позволил себе использовать это слово. Он прикрыл глаза. Всего на секунду. Этого хватило, чтобы запахи подземного тоннеля рванули обратно со всей первозданной силой. Сырость бетона. Гул поездов, приближающийся, пугающий — как низкое рычание. Сладковатый запах полупустой крови живого, но почти обречённого. И поверх всего — другой аромат. Резкий. Живой. Настоящий. Он не хотел запоминать её запах. Но тело — запомнило. Так же, как она запоминала удары и траектории. В бою она была неправильной — не как обученные, не как те, кому вбивали инстинкты годами. Она была… живая. Слишком живая. Она действовала на пределе, будто не верила в укрытия и страх. Входила туда, где людей разрывает за секунду. Уходила от удара в последний миг. Била в те точки, куда нужно — не туда, куда инстинкт дрожащего тела подтолкнул бы обычного человека. Он снова увидел, как жало пронеслось возле её лица. На сантиметр ближе — и… Он сжал руки так сильно, что костяшки побелели. Не потому что боялся жала. Он боялся того, что произошло внутри него в тот миг. Самого себя. Он — оружие. Оружие не должно «внутри дрожать». Ему много лет вбивали это в мозг. И всё же… Когда-то у него была другая жизнь. Иногда он пытался вспомнить её — осторожно, будто прикасался к старой ране, которая затянулась лишь сверху, но внутри всё ещё кровила. Эта жизнь сейчас казалась ему выцветшей фотографией. Такой, что лежит в коробке на верхней полке шкафа: помятой, с загнутыми углами, почти потерявшей свои краски. Фотографией, на которую он смотрел слишком редко — и только затем, чтобы убедиться, что она вообще существовала. Он помнил дом. Не идеальный, не большой — обычный. Скрипучий. С запахом жареного лука по вечерам и мокрых курток зимой. Дом, где стены были расписаны мелками, потому что сестра в пять лет решила, что они «слишком пустые», а мать так и не перекрасила — ей казалось милым. Он помнил кухню. Огромную старую сковороду, которую отец называл «наследием предков». Мать, ворчащую, что он опять вернулся поздно и опять не поел. Его привычку врать ей, что он поел по дороге — чтобы она успокоилась. Отец… строгий, прямой, иногда резкий, но честный до боли. Тот, кто учил его держать слово и не отворачиваться, когда рядом кому-то плохо. Тот, кто говорил: «Силу не выбирают. Но выбирают, куда её направлять». Он помнил сестру. Маленькую. Горячую, как уголь.Она постоянно цеплялась за его рукав, когда он собирался уходить: «Вернись до того, как стемнеет!» Она боялась темноты. Он — нет. Тогда ещё нет. Запахи. Смех за стеной. Треснувшая тахта у входа, которую обещали заменить уже три года. Половицы, которые всегда скрипели перед его комнатой, поэтому он никогда не мог прокрасться мимо родителей, даже если очень хотел. Ему казалось, что так будет всегда. Глупая мысль — тёплая, успокаивающая, как детская привычка верить, что дом — это крепость, а родители — бессмертны. Он держался за неё, даже не осознавая. Как держатся дети за край одеяла, когда за окном воет ветер: пока ткань под пальцами — значит, всё нормально. А потом пришла ночь. Он вспомнил запах первым — память всегда цеплялась за запахи, будто именно они вбиваются под кожу глубже всего. Резкая химия. Кислый металлический привкус, как от батарейки на языке. Что-то стерильное и одновременно гнилое. Запах смерти ещё до того, как она расправила крылья и вошла в дом. Дом был слишком тихим. Тишина там не жила — никогда. В их доме всегда что-то звучало: шаги, голоса, стук посуды, радио, вода в раковине, материнское «закрой дверь», отцовское ворчание. Даже ночью — дом дышал. А сейчас он словно задержал воздух. Тишина была чужой. Неправильной. Густой, как туман. Вязкой, как кровь на холоде. И в эту тишину ударил крик. Крик, который не просто звучит — он врезается в грудь и бьёт прямо по рёбрам, словно сердце пытается вырваться наружу, лишь бы не слышать. Он сорвался с места мгновенно. Отец всегда говорил: «Если слышишь крик — сначала думай». Сначала оценка, сначала план, потом движение. Но у него не было ни плана, ни времени. Он не думал. Влетел в дом — и мир разломился. Мать была зажата у стены чужим телом, слишком тяжёлым и чужим. Её волосы рассыпались по полу, как пролитый тёмный шёлк, а лицо… лицо было открытым, обнажённым, таким, каким бывает только при боли, которая не помещается в человеческое понимание. Глаза — расширенные, блестящие, живые до безумия. Отец стоял между ней и тем, что на неё нависло, с железным ломиком в руках. Он отбивался не как человек — как зверь, который понял, что у него отнимают самое ценное. Его рука была в крови. Своей? Её? Чужой? Потом он так и не смог вспомнить. Потом вообще многое стало «потом», которого уже не существовало. Сестра замерла в дверях кухни, дрожащая, как от холода. Она выкрикивала его имя — тонко, пронзительно, так, что звук резал воздух, оставляя в нём рану. А оно… оно было в центре этой сцены, как чёрная нота в живой мелодии. Существо, которое когда-то было человеком, но больше им не являлось. Тогда он не знал слова «стригой». Тогда он вообще не знал, что на свете есть такие слова. Он узнает позже. Узнает слишком хорошо. Но в тот момент это было просто Оно — и этого хватало, чтобы мозг отказывался складывать картину. Глаза — абсолютно чёрные, без белков. Две глубокие пустоты, в которых не отражался свет. Шея пульсировала, словно под кожей извивалось что-то живое, чужое. Рот был слишком широким и жадным, слишком неестественным — будто сама природа промахнулась, рисуя лицо, и не стала исправлять. Он не думал. Просто бросился вперёд — глупо, безоружно и бессмысленно. Но что ещё делать, когда рушится мир, а в центре разлома — твоя семья? Жало ударило молнией. Холодным, леденящим разрядом — так, будто позвоночник разорвали изнутри и залили туда ледяную воду. Боль даже не успела стать болью: сначала было ощущение вторжения, чужого присутствия, скользкой мерзости под кожей. Тело отказало сразу. Он упал — как камень в воду: без права держаться, без попытки спастись, тяжело и окончательно. Мир размылся. Поплыл. Ушёл. Крики стали глухими, словно доносились с другой стороны стекла. Удары превратились в далёкие хлопки. Свет побледнел. Контуры растаяли. Как будто его погружали глубже и глубже — в вязкую тьму, где всё живое звучит будто через воду. И перед тем, как темнота сомкнулась окончательно, он увидел Его. Высокий силуэт в дверях стоял неподвижно — не как человек, который замер, а как статуя, которую на секунду забыли выключить из реальности. Он был слишком высоким и тонким. Неправильным для живого тела. Кожа — жёсткая, будто вылепленная из спёкшегося камня и сухой плоти одновременно. По ней шли рваные прожилки, трещины, узоры — словно кто-то вырезал на нём старые знаки, а потом позволил им зарасти обратно. Свет не отражался — он ломался о его поверхность, цеплялся, проваливался в тёмные углубления, как в высеченный рельеф. Лицо не было человеческим — лишь намёком на него. Слишком вытянутое и угловатое. Скулы — острые, как кости под кожей, челюсть — будто вытесанная. Ни мягкости, ни тепла. Даже черты не выражали эмоций — они выражали древность. В нём не было голода, не было ярости, не было страсти. И глаза… глаза не смотрели, как смотрят живые. Они присутствовали, как присутствует тьма — не направленно, не выборочно, а сразу везде. От них веяло не угрозой даже, а знанием, от которого у человека внутри сжимается всё живое: потому что рядом стоит то, что переживёт тебя, город и саму ночь. Только древняя холодная внимательность. И голос прозвучал не в воздухе — прямо в черепе, в костях, в самой мысли. — Этот — интересен, он пригодится. Он хотел крикнуть. Хотел сопротивляться. Хотел закрыть глаза, как закрывают глаза дети, думая, что так исчезает кошмар. Но тело не слушалось. Воля — тоже. И мир, разваливающийся вокруг, растворился, словно его просто выключили. *** Когда он очнулся — семьи не было. Не было крови на полу, не было тел, не было даже следов борьбы, будто всё произошедшее ему приснилось, а он просто слишком глубоко провалился в кошмар. А потом пришёл холод. Холод металла на запястьях, где цепи впились в кожу, будто пытались сделать его частью конструкции. Холод в позвоночнике, который не проходил, как бы он ни дышал. И боль — тянущая, жгучая, бесконечная, такая, что казалось, внутри него горит медленно раскалённый стержень, ввинченный прямо в кости. Воздух был пропитан запахом чужой крови — не той, что питает и даёт силы, а той, что раздирает горло изнутри и заставляет тело вести себя как зверь. Густой, тяжёлый запах, который цепляется за язык, за лёгкие, за сознание, и от него невозможно отмыться даже мыслью. Он лежал, пытаясь понять, где находится, и с ужасом осознавал: самое страшное не в цепях и даже не в боли — самое страшное в том, что организм уже узнаёт этот запах как необходимость. И тогда он услышал голоса Древних. Они не разговаривали словами — слова были бы милостью, а милости здесь не существовало. Это были не фразы, а вторжение: ощущения, холодные и плотные, как камень, который тебе кладут прямо внутрь черепа. Как будто кто-то раздвигает кости изнутри, касается мозга и начинает перекраивать его заново, не спрашивая, кем ты был, чего хотел, кого любил. Тренировки, от которых мышцы сводило так, будто их рвали с мясом. Пытки, которые называли «адаптацией», будто дело всего лишь в дисциплине и правильной настройке инструмента. Жажда — новая, бездонная, ненавистная, жажда, от которой мир сужался до одной мысли, до одной потребности, до одного запаха. Отсутствие еды — настоящей, человеческой, той, после которой остаётся тепло в животе и спокойствие в голове. Кровь стала единственной возможной пищей, и вместе с ней пришла мерзкая ясность: тело принимало её быстрее, чем разум успевал сопротивляться. Сон был редким, рваным, не дающим отдыха. Он проваливался в него на минуты — и каждый раз, едва закрыв глаза, снова слышал их, чувствовал их прикосновение к сознанию, как холодные пальцы на открытой ране. Его учили слушаться, убивать и выживать. И главное — его учили забывать. Каждый день отрезали от него кусок прежнего, как срезают ткань, пока не останется ничего лишнего. Так они работали. Так они делали оружие. И он почти стал им. Почти. Но иногда — ночью, когда база погружалась в вязкую тишину и даже охотники переставали шевелиться, или когда случайная шутка кого-то из отряда вдруг напоминала смех его сестры… память поднималась из глубины, как всплывает утопленник. Она проступала образом: дом, голос, кухня, легкая дрожь в воздухе, которая предшествует детскому крику. И боль возвращалась так, будто прошло не двести лет, а десять минут. Он давно стал тем, кем его сделали — полукровкой, охотником, инструментом в чужих руках. Он научился жить иначе: без света, без слабости, без права на человеческую роскошь. Но где-то глубоко, под слоями дрессировки, под холодом и яростью, всё ещё жил тот мальчик, который бросился на крик безоружным, потому что иначе не мог. И именно эта крупинка отчаянно живого делала его опасным, для самого себя. Потому что оружие, которое помнит, ради чего оно когда-то подняло руку, рано или поздно начинает задавать вопросы. А вопросы — это то, чего Древние не прощают. *** Первую любовь он встретил позже — уже после ада, после всего, что выжгло из него прежнюю жизнь и оставило от неё лишь тонкий, почти невидимый шрам в памяти. Он не искал никого и даже не позволял себе думать, что однажды сможет. В него слишком долго вдалбливали простую истину: полукровкам не нужны привязанности. Привязанность — это слабость, уязвимость, предсказуемость. Слабость была роскошью, на которую он не имел права, как не имел права на свет, на нормальную еду, на мягкий сон и человеческую простоту, которую раньше даже не замечал. Но люди… люди всегда были хуже любых правил. И особенно — те, кто по всем законам его мира вообще не должен был задерживаться рядом. Она работала в одном из тех мест, куда его заносило под прикрытием, — ничего особенного: маленькое заведение, в котором пахло кофе, мокрой улицей и старыми книгами, стоявшими на стеллажах так, будто их никто не трогал годами, но всё равно любил просто за сам факт их существования. Она не была похожа на девушек с рекламных плакатов, не была яркой и вызывающей — наоборот, в ней было что-то тихое, тёплое, спокойное. Из тех, чьё присутствие ощущается мягким светом, как лампа в глубине комнаты: она не ослепляет, не требует внимания, но если её выключить — становится холоднее, чем раньше. Он заметил её не сразу. Или — скорее — не признался себе сразу, что заметил. А потом она ему улыбнулась. Не той вежливой, натянутой улыбкой, которая у людей включается автоматически, как часть работы, как привычный жест обслуживания. Нет — она улыбнулась по-настоящему: легко, искренне, так, как улыбалась и другим посетителям… только на мгновение дольше, словно задержав взгляд не из обязанности, а потому что так захотелось. И это его задело, хотя он не понимал — почему. Он привык к тому, что на него смотрят иначе: настороженно, оценивающе, иногда с отвращением или страхом, потому что даже в капюшоне и полутьме было в нём что-то “не такое”. А она смотрела будто не замечала этой грани. Будто он — просто человеком. Потом она заговорила с ним. Так, как разговаривают с теми, кого не боятся и не ждут от них беды. Она не шарахнулась, не попыталась спрятать взгляд, не всматривалась в тень, не искала подвоха. Она смотрела прямо в глаза — усталыми, тёплыми, человеческими глазами — и говорила так, словно его присутствие было нормальным. Он начал возвращаться. Раз за разом. Сначала он называл это осторожностью и контролем. Говорил себе, что просто изучает обстановку, что проверяет место на безопасность, что привыкает к маршруту. Придумывал причины так быстро и убедительно, что на мгновение сам верил. Но все эти объяснения разваливались каждый раз, когда она замечала его у входа и улыбалась снова — будто между ними уже существовало нечто, чему не нужно было имя. Он не понял, в какой момент это произошло, но однажды поймал себя на том, что ждёт этих встреч, так, как ждут редкого тепла посреди долгой зимы. Иногда он обнаруживал, что считает дни между короткими диалогами и отмечает их внутри, будто они имели значение. Ловил себя на том, что в шуме улиц вдруг различает её голос — не в реальности, а в памяти — и это ощущение ударяло неожиданно больно, словно кто-то касался живого нервного окончания. Он стал замечать её запах — не резкий, не сладкий, не раздражающий, а мягкий, тёплый и живой — и этот запах оставался с ним даже тогда, когда он уходил обратно в городскую тьму и холод. Это было опасно. Но именно поэтому казалось почти чудом — маленьким, хрупким, упрямым чудом, которому страшно верить, потому что оно может исчезнуть в любой момент. И он всё равно позволил себе поверить. Ровно настолько, чтобы это стало настоящим. И, конечно, мир не стал ждать, пока он закончит. Мир никогда не ждёт. *** Это случилось вечером — в той самой мягкой, обманчиво спокойной части суток, когда город устает быть громким и на минуту делает вид, будто умеет дышать тихо. Переулок возле её дома был слишком тёмным и слишком пустым, будто специально созданным для того, чтобы на его мокром асфальте можно было навсегда перечеркнуть чужую жизнь. Свет фонаря у дальнего угла дрожал и мигал, как умирающий пульс, а воздух пах сыростью, мусором и железом. Она что-то рассказывала — он помнил даже тембр её голоса: тёплый, мягкий, чуть убаюкивающий, как шёпот в комнате, где безопасно. Она улыбалась ему так просто, без защиты, без осторожности, будто не знала, что такие улыбки в этом мире — роскошь. Потом подошла ближе, чем обычно, всего на один шаг… но этот шаг был как вдох. И именно там он допустил ошибку. На секунду — всего лишь одну секунду — он позволил себе быть обычным. Не охотником, не тем, кого держат под контролем Древние, а просто мужчиной, стоящим рядом с женщиной в тёмном переулке. Позволил почувствовать тепло, которое исходило от неё почти физически. Позволил плечам опуститься, снял напряжение, которое всегда носил, как вторую кожу, — и в эту дыру мгновенно вошла ночь. Он не услышал приближение. Двое заражённых вырвались из тени резко, как будто сама темнота их выплюнула. Быстрые — не человечески быстрые. И слишком организованные для случайной охоты. Они двигались с хищной уверенностью: не метались, не сомневались, а били в точку, словно знали, где его слабое место. Его рефлексы сработали раньше мысли. Первого он убил за долю секунды — хруст, короткий удар, тело рухнуло на асфальт, кровь расплескалась по мокрому бетону белёсым пятном, впитываясь, будто город пил её жадно. Второго он вывернул, прижал к стене так, что треснули кирпичи, лишил его возможности дернуться. Всё было чисто. Быстро. Бесчувственно. Как должно было быть. И именно в этот момент — один короткий рывок, одна неловкая траектория, одно движение, которое он сделал слишком резко — капюшон соскользнул с головы. Он даже не почувствовал этого. Но она увидела. Она увидела всё сразу — как удар молнии, который не ослепляет, а открывает настоящую картину мира. Глаза — слишком тёмные, почти затягивающие белок. Кожа — слишком бледная, гладкая, неправильная. Уши — заострённые. Лицо — красивое, но пугающе чужое именно тем, что в нём не было привычных человеческих деталей: ни бровей, ни ресниц, ничего, что делает взгляд “мягким”. А движения… движения выдавали природу сильнее всего — резкие, быстрые, хищные, будто тело забыло, каково это быть обычным человеком. Он услышал её вдох. Паника. Шок. То мгновение, когда человек понимает: то, что он считал реальностью, было лишь удобной ложью. В её глазах вспыхнуло что-то глубже страха — ощущение предательства ожиданий, боли от разрушенной сказки, оттого, что она доверилась не тому. — Что… ты?.. — выдохнула она, и это было не вопросом даже, а попыткой удержаться за последнюю нитку здравого смысла. Слова ударили его в грудь так, словно там было что-то живое, что он давно считал мёртвым. Он знал, что должен что-то сказать. Любое объяснение — всё равно какое. Хоть ложь, хоть правду. Но язык стал тяжёлым, как свинец, и горло сдавило так, будто воздух перестал принадлежать ему. Он стоял перед ней, держа заражённого прижатым к стене, слыша, как тот шипит и дёргается, и в то же время чувствовал, что самое страшное происходит не там — не в его руках, не в крови, а между их взглядами. Она медленно отступила. — Это… это не может быть реальным… — её голос дрогнул и сорвался, словно она сама не верила, что произносит это вслух. — Как можно… как можно любить… такое? Слово “любить” ударило сильнее всего. Так, словно кто-то вырвал у него воздух и оставил вместо лёгких пустоту. Он хотел ответить. Хотел сказать, что не просил её любви. Что не имел права на неё. Что он сам не понимает, что с ним происходит, почему он возвращался туда снова и снова, почему ловил её голос в памяти, как спасательный сигнал. Хотел сказать, что она ошибается — что он не “такое”, что внутри он всё ещё… что-то. Но она продолжила — уже тише. И от этого тише стало страшнее. — Кто… кто вообще сможет любить тебя? — прошептала она, и в этом было не только отвращение, но и бессильная злость на саму себя — за то, что вообще позволила себе думать о нём хорошо. — Ты ведь… монстр. Тишина после этих слов была оглушающей. Город вокруг продолжал жить: где-то далеко гудели голоса, на перекрёстке проехала карета, в окне соседнего дома мелькнул свет — чья-то обычная, мирная жизнь. Но здесь, в этой тёмной полосе между домами, всё замерло. Он стоял неподвижно, не делая ни шага вперёд. Не потому что гордый. А потому что понимал: если сделает — она побежит. И никакие слова уже не вернут назад момент, когда она увидела его настоящего. Он не пытался оправдываться. Потому что она сказала вслух то, что он носил в себе всегда — как клеймо. Он — монстр. И любовь — не для таких, как он. Он просто развернулся и ушёл в ночь, оставив за спиной её, её дыхание и её сломанный голос. Ушёл так, как уходят те, кто привык исчезать из чужих жизней раньше, чем оставит в них рану глубже, чем нужно. И больше туда не возвращался. Никогда. Но слова той женщины остались. Они не звучали громко — они стучали глухо, настойчиво, как эхо в заброшенном колодце, куда бросили камень и ушли, а звук всё ещё падал, падал, падал… «Кто вообще сможет любить тебя? Ты же… монстр». Он думал, что давно ушёл от этого. Что забетонировал, залил, утопил каждую уязвимую щель внутри себя, превратив её в мёртвую зону, где ничего не болит. Но память не слушается приказов. Она знает, куда вернуть нож и как повернуть его так, чтобы ты почувствовал — живое всё ещё есть. Даже сейчас, сидя высоко над базой под тяжёлым тёмным небом, где ветер трепал металлические балки и приносил запах сырости, он не мог просто выкинуть эти слова из головы. Он пытался убеждать себя, что с Каталией всё проще. Что это союз. Расчёт. Работа. Необходимость держать её в живых ради миссий, ради баланса, ради того, чтобы враг не получил очередной козырь. Он повторял это, как молитву. Каталия была человеком — слишком смелым, упрямым и живым. Слишком настоящим. Она входила в пространство рядом с ним так, будто ей не страшно, будто его ночь — не приговор. И именно поэтому она была опаснее всего на свете. Потому что в живое легко влюбиться. Потому что к живому тянет. Потому что живое будит то, что Древние пытались в нём выжечь. А потерять… Потерять — легче всего. И именно в этом была угроза для него. *** Где-то внизу хлопнула дверь. Звук отдался в металлических конструкциях, как удар по струне. Потом — шаги на лестнице, неторопливые, уверенные. Вон даже не обернулся — он узнал походку ещё до того, как увидел силуэт. Лар поднялся на платформу и, не спрашивая разрешения, уселся рядом. Сел, как всегда, свободно, будто это не военная база, а крыльцо старого дома, где они могли обсуждать погоду. — Ты выглядишь так, будто вот-вот начнёшь философствовать о бренности бытия, — сказал он лениво. — И, прошу, не начинай. Мы сегодня все слегка на грани. Вон молчал. Лар скосил глаза на него — внимательные, слишком читающие. — Думаешь о ней? — спросил он. Пальцы Вона чуть сжались, но он не отстранился. — Она могла погибнуть, — сказал он наконец, тихо. — Могла, — согласился Лар. — Но не погибла. Потому что ты был там. И потому что она — не из тех, кто падает на первом же шаге. Вон смотрел в темноту, где огни периметра горели едва заметными точками. — Это было слишком близко. — Это всегда будет слишком близко, — ответил Лар. — Ты живёшь в мире, где дистанция — роскошь. Ветер усилился, тронул их одежду. — Она тебя пугает? — спросил Лар внезапно. Вон медленно выдохнул. — Она человек. — Вон… — протянул Лар. — И?.. — Люди умирают, — сказал он. — Быстро. Слишком быстро. Лар смотрел внимательно, мягко, почти по-семейному — если бы у них была семья, способная на что-то человеческое. — Ты боишься за неё, — сказал он тихо. — Нет. — Да, — спокойно повторил Лар. Ответа не последовало. Лар откинул голову назад, посмотрел в темноту над крышей. — Знаешь, что это значит? — сказал он. — Что ты не полностью мёртв внутри. Что, как бы это ни раздражало древних, в тебе кое-что осталось. — Это значит, что я делаю ошибки, — возразил Вон. — Это значит, что ты хочешь, чтобы кто-то выжил, — сказал Лар. Он поднялся, потянулся. — И ещё одно, — добавил он. — Она всё равно будет рядом. Каким бы ты ни был. Даже если скажешь ей держаться подальше — она не из тех, кто просто уйдёт. А ты всё равно окажешься рядом, даже если будешь кричать, что тебе плевать. Так что… свыкайся. Он ушёл, не дожидаясь ответа.