Часть 17

Сначала был звук. Тяжёлый, глухой, слишком близкий. Потом — тьма. Не такая, как наверху, ночная, мягкая, с огоньками в окнах, а густая, вязкая, без единой щели. Вон какое-то время просто лежал, слушая стук собственного сердца — редкое состояние, когда оно было громче, чем всё остальное. Потом пришла боль. Не резкая, не режущая — плотная, приглушённая, разливающаяся по телу тяжёлым жаром. Он почувствовал, как будто его левый бок зажат между двумя плитами; спина бурлила тупыми вспышками. Пахло пылью, кровью, влажным бетоном и ещё чем-то… тёплым. Каталия. Мысль всплыла раньше, чем он успел толком открыть глаза. Он заставил себя вдохнуть глубже, проверяя: лёгкие работают, рёбра — держатся, позвоночник цел. Неприятно, больно, но — можно двигаться. Значит, жив. Хорошо. Это было второе, что он зафиксировал. Первое — он не один. Она лежала у него на руках. Он понял это по весу, по положению её тела, по запаху — крови, пороха, дешёвого мыла и чего-то очень её, теплого, живого. Её голова покоилась у него на груди, волосы спутались, пыль залепила виски. Лицо бледное, но не мёртвое. Губы приоткрыты. Дыхание… есть. Он осторожно повёл плечом, помогая ей устроиться удобнее, насколько позволяло пространство. Над ними нависал кусок бетона, сдвинувшийся под углом; сбоку — завал из обломков, каким-то чудом образовавший укромную щель. Каменный мешок. Если бы плита ушла ещё на полметра ниже, их бы просто размазало. Непривычное чувство накрыло его — быстро, резко. Паника. Не за себя. Он с отстранённостью опыта отметил её, как врач отмечает симптом, и в ту же секунду её возненавидел. Он наклонился к Каталии ближе, вслушиваясь в дыхание. Медленное. Поверхностное. Но ровное. Не агония. Не последние вдохи. — Дыши, — тихо произнёс он, сам не зная, кому это говорит — ей или себе. Сухость в горле дала о себе знать. И не только сухость. Запах её крови бил в нос навязчиво. Где-то на лбу, у виска, должна была быть рана — он чувствовал металлический привкус во влажном, тяжёлом воздухе. Близко. Слишком близко. Вонин желудок сжался от знакомого голода, где-то глубоко под рёбрами болезненно отозвался стержень, встроенный вдоль позвоночника. По горлу прошла волна тепла, от которой пальцы на мгновение судорожно сжались. Нельзя. Он сжал челюсти до хруста. Жажда была терпимой, но обманчивой, как всегда в замкнутом пространстве. Слишком мало воздуха, слишком много запаха крови. Слишком много воспоминаний. Запястье Каталии оказалось рядом с его лицом — он непроизвольно накрыл его ладонью, не столько проверяя пульс, сколько… закрывая, отгораживая от самого себя. Пульс бился упрямо, срывал дыхание ему самому. Живая. «Живая. Потому что оттолкнула меня, как идиота, и полезла под обвал сама.» Вон прикрыл глаза — не потому, что в темноте стало ярко, а чтобы хоть чуть заглушить то, что поднималось внутри. Не паника. Не страх даже. Что-то более вязкое, неудобное, ломающее привычную схему. Она толкнула его. Она видела трещину на долю секунды раньше. Оценила, просчитала — и вместо того, чтобы отскочить самой, просто швырнула его в сторону, как обычного человека, как того, кого нужно прикрыть, а не использовать как щит. Никто так с ним не делал. Никогда. Полукровков спасали только в одном случае: если они были ещё нужны. Вытащить ценную единицу, сохранить инструмент, не потерять оружие. Но чтобы человек… просто человек… бросился под обвал ради такого, как он… Он почувствовал, как сердце поднимается выше, будто пытается прорвать грудную клетку. «Она безрассудна. Она идиотка. Она…» Он выругался про себя на нескольких языках сразу. Слова мало помогали. Запах крови тянул за нервы всё сильнее. Горячий, густой, чужой — и при этом слишком притягательный. Он почувствовал, как под кожей, в глубине, сжалось в клубок то, что всегда подавлял: желание просто наклониться и… Он резко отвёл голову в сторону, упираясь затылком в бетон, и сжал зубы ещё сильнее. Нет. Не с ней. Не так. В темноте сознание дёрнулось в сторону — туда, где лежали другие воспоминания. Пахнущие такой же нестерпимой кровью. *** Его превращение не было быстрым. Очнулся он уже в цепях. Сырой воздух подвала. Глухая тишина. Стены, похожие на обугленную кожу. Вены горели — так, будто кто-то расплавил в них медь. Тело не слушалось. Жажда была чужой. Из животного уровня. Не его. А над ним склонилось лицо — бледное, тонкое, равнодушное. Не Хозяин. Один из «сборщиков». Тех, кто приносил заражённых, как испорченное мясо. — Поздно, — сказал он, изучая Вона, как инструмент. — Червь уже внутри. Но… есть шанс. Он шагнул в сторону, и тень от фигуры на дальней стене дрогнула. Тень была не человеческой. Древние пришли бесшумно — будто возникли из холодного воздуха. Вон разглядел лишь очертания: плащ, слишком плавное движение, блеск чего-то, похожего на свет, но искажённого… как будто кто-то разорвал ночь, и из разрыва капал свет, заражённый чем-то древним. — Стабилизировать, — сказал один. — Он не должен перейти полностью. Потенциал — высокий. Пальцы — длинные, тонкие — коснулись его лба. Лоб вспыхнул огнём. Тело выгнулось, пытаясь рваться в стороны. Червь, который уже жил в его сосудах, взвыл под кожей, метаясь, как зверь в клетке. Но его не оставили умереть. Не дали закончить превращение. Они остановили его наполовину. Заморозили на границе. Между человеком и стригоем. Между жизнью и чем-то страшнее смерти. Он закричал — не от боли. От ужаса: он чувствовал, как его человеческие части уступают место чему-то чужому. Как жало, ещё не проявившееся, царапает изнутри горло. Как усиливается слух. Как кровь других людей пахнет слишком ясно. Когда всё кончилось, он лежал на холодном камне, дрожа. — Он будет служить, — произнёс один из Древних. — Но его нужно… очистить. *** Очистка оказалась хуже обращения. Его не просто били. Его закаляли — тщательно, внимательно, методично. Как закаляют дорогой инструмент, чтобы он стал гибким и послушным. Его учили не чувствовать. Голод доводили до предела, а потом ставили перед ним людей — не чтобы накормить, а чтобы наблюдать: сорвётся или удержится. Срыв — карался болью. Удержание — новой порцией жажды. Ему заставляли смотреть, как другие заражённые теряют себя — превращаются в зверей — и спрашивали: «Ты хочешь быть таким?»  И он держался — пока мог. Иногда он просыпался привязанный к столу, с открытыми венами, наблюдая, как серебро прожигает мышцы. Его учили убивать, и не жалеть. Сражаться, но не защищать. Жить, и не привязываться. Ему повторяли: — Чувства — слабость. — Прошлое — лишнее. — Ты — оружие. Они убивали в нём человека не потому, что он был слаб. А потому, что он был слишком силён — и его силу надо было направить. *** Но одна вещь осталась нетронутой. Где-то глубоко, под слоем боли, под дрожью голода, под приказами, под клятвами, под сожжёнными нервами — оставалась маленькая, упрямая точка. Воспоминание. Запах маленьких детских волос, тёплая ладонь, которую он удерживал. Голос, зовущий его по имени. Эту часть в нём не сломали. Но заставили зарыть. Поклясться себе, что больше он никого так защищать не станет. Ни за кого так не прыгнет. Ни к кому так не привяжется. И поэтому сейчас — лежа в каменном мешке, с Каталией на руках, с её тёплой кровью, которая пахла слишком близко — он чувствовал, как прошлое поднимает голову. Не воспоминание о боли. А то самое воспоминание, которое он прятал глубже всего. Тогда он не успел спасти. Сейчас — успел. И это было не просто неправильно. Это было опасно. Потому что всё, что он внутри себя много лет закапывал, начинало просыпаться. И он впервые за долгое время боялся не собственной жажды — а того, что ему снова есть кого терять. *** Вон сжал пальцы сильнее на запястье Каталии — закрывая пульс, пряча его от самого себя. — Не смей, — хрипло выдохнул он в темноту. Сам себе. Он был полукровкой. Он был охотником. Он был тем, кто отдаёт приказ — себе в первую очередь. Он столько лет доказывал всем, что он контролирует жажду, что он выше своей природы. Сейчас было самое время вспомнить это. Он снова склонился к Каталии, прислушиваясь к её дыханию. Неспокойное. Но не угасающее. — Проснись, — прошептал он. — Мне нужен твой голос в этой тьме, слышишь? Будто услышав, она чуть шевельнулась. Сначала — пальцы. Потом — ресницы дрогнули. Она тихо застонала, морщась от боли, и попыталась повернуть голову. Пыль осыпалась с её волос ему на грудь. — Тихо, — сказал он, и голос сорвался мягче, чем он собирался. — Не дергайся. Здесь и так мало места. Каталия моргнула несколько раз, привыкая к темноте. Сначала она видела только расплывчатые контуры. Потом — два чёрных пятна глаз, тихо светящихся в узком промежутке света. Чужое лицо, слишком близко. — Отлично, — хрипло выдохнула она. — Либо я умерла и попала в очень странный ад… либо лежу на руках у полукровки в каменной яме. — Второе, — ответил он. — Не утешил, — поморщилась она, но в голосе прозвучало облегчение. Она попробовала пошевелиться — тело отозвалось болью. Где-то под рёбрами будто вбили металлический кусок. Голова гудела, как после тяжёлой ночи, только без приятных воспоминаний. Но она была жива. И это уже казалось почти победой. Она осознала, как именно лежит: его спина прижата к куску бетона, он полусидит, полулежит, а она — на его руках, как будто он поймал её в последний момент. Грудь его поднималась ровно, но чаще, чем обычно. Кожа горячая. Слишком горячая для человека. Она приподняла голову, посмотрела по сторонам. Над ними нависала тяжелая каменная плита, сдвинутая, как крышка гроба, чуть набок. Сбоку — завал, через который едва пробивалась полоска тусклого света. — Мы в… — она сглотнула, — в каменном мешке? — Да, — подтвердил он. — Живы? — Пока. Она фыркнула. — Обожаешь уточнения. — Они точны, — возразил он. Она снова посмотрела на него. В темноте его лицо казалось ещё более чужим: гладкая кожа без единого волоска, острые скулы, чуть удлинённые уши, чёрные глаза, в которых отражался слабый свет. Но сейчас в этих глазах было что-то, чего она раньше не видела. Не просто холодный расчёт. Не просто внимательность. Тень тревоги. И… облегчение? — Ты в порядке? — спросила она неожиданно для самой себя. Он кивнул. — Насколько возможно в таких условиях. — Я про голову, — уточнила она. — Ты меня не собираешься случайно съесть от стресса? Он замялся буквально на одну долю секунды — и этого ей хватило. — О, — протянула Каталия. — Значит, всё-таки был соблазн. — Запах крови… сильный, — честно сказал он. — Но я контролирую. — Хорошо, — она выдохнула. — Потому что я не планировала становиться твоим ужином. Даже в такой… романтической обстановке. И вместо того, чтобы отодвинуться, как диктовала логика, она вдруг подняла руку и коснулась его лица. Пальцы прошли по скуле, по линии челюсти. Кожа была неожиданно гладкой, горячей. Не ледяной, как она ожидала. Тепло обожгло подушечки пальцев. Он чуть напрягся, но не отстранился. — Проверяешь, не разбился ли я? — спросил он тихо. — Проверяю, не галлюцинация ли, — парировала она. — Обычно монстры не укладывают меня себе на руки и не закрывают от падающего бетона. — Монстры по-разному себя ведут, — ответил он. Она чуть улыбнулась, не отводя взгляда. Рука продолжила путь — к виску, к уху, к шее. Там, где у стригоев — и у полукровок — под кожей скрывался механизм ужаса: жало. Тонкое, мощное, слишком быстрое. И вокруг него — круглая зона шрамов, едва заметных, но для него самого — чувствительная, как открытая рана. Её пальцы легли туда. Осторожно. Почти невесомо. Вон едва заметно втянул воздух. Плечи напряглись. Челюсть сжалась — не от неприятия, от чего-то совсем другого. Там, где её пальцы коснулись кольца шрамов, прошла искра. Зона, которую он всю жизнь прикрывал, спрятанная, уязвимая. Никто не имел права прикасаться к ней. Никто и не пытался. До неё. Он почувствовал, как сердце взбилось быстрее, как внутри что-то сдвинулось, разрушая привычный контроль. Это было… опасно. И странно приятно. И оттого ещё опаснее. — Не надо, — хрипло сказал он, но пальцы её не убрал. — Боишься, что случайно выстрелишь мне в лицо? — спросила она, не отнимая руки. — Боюсь, что не захочу останавливаться, — вырвалось у него. Слова повисли между ними, тяжелее пыли. Она замерла, глядя ему прямо в глаза. Тьма вокруг будто сгустилась, оставляя только этот маленький мир — его руки, её тело, её пальцы на его шее, его дыхание у её губ. Она почувствовала, как у неё самой внутри что-то переворачивается. Не страх. Не отвращение. А то самое чувство, от которого у людей, как она знала, появлялся тот самый «газ в глазах», от которого все становятся немного глупее. Она поймала себя на том, что смотрит на его губы. Чистая линия, слишком бледная, слишком… близко. Он тоже смотрел на неё. Так, будто пытался запомнить каждую черту. Словно боялся, что в следующий миг на них снова упадет потолок. Она чуть придвинулась. Ещё немного. Сантиметра на два. Достаточно, чтобы почувствовать его дыхание. Достаточно, чтобы в голове мелькнула безумная мысль: а что если?.. И вовремя остановилась. — Плохая идея, — прошептала она. — Очень, — согласился он, не отодвигаясь. Они ещё несколько секунд просто смотрели друг на друга. Потом она медленно убрала руку с его шеи, будто отрывая пальцы от чего-то липкого. — Ладно, — выдохнула Каталия, выпрямляясь настолько, насколько позволял низкий потолок. — Если мы не собираемся здесь ни умирать, ни… — она взмахнула рукой, не договаривая, — то давай займёмся чем-нибудь полезным. Например, выберемся. Он кивнул, собирая себя обратно по кускам. Она осторожно соскользнула с его колен, перенося вес на ноги. Те отозвались протестующей болью, но держали. Пространства было мало: она почти упёрлась плечом в плиту над головой. Вон сдвинулся следом, вставая на колени, потом на одну ногу. Обозрел завал рядом. — Здесь есть щель, — сказал он. — Воздух идёт оттуда. — Значит, выход где-то неподалёку, — кивнула она. — Или ещё один тоннель. В любом случае лучше, чем сидеть и играть в «что было бы, если». Он посмотрел на неё чуть пристальнее. — Ты часто так делала? — спросил он. — Что именно? — она принялась ощупывать камни, оценивая, какие можно сдвинуть. — Прыгала под обвал вместо других. Она усмехнулась. — Чаще — вместо себя. Сегодня просто… обстоятельства. — Ты знала, что может придавить нас обоих, — спокойно сказал он. — Знала. — Она дёрнула плечом. — Но ты тяжелее, чем я. Логичнее спасать более мощное оружие. — Не ври, — тихо произнёс он. Она остановилась, посмотрела на него. В темноте его глаза блестели, как два уголька. — И кто из нас полукровка, а кто психолог? — попыталась отшутиться. — Я видел твои глаза, — сказал он. — Это не было расчётом. Она отвернулась первая. — Ты спас меня в баре, — напомнила она. — Считай, мы квиты. Он не ответил. Но внутри что-то успокоилось: формула «квиты» облегчала обоим жизнь. Они взялись за камни. Вон — за крупные, тяжёлые, которые человек не смог бы даже сдвинуть. Кэт — за те, которые держали общий вес, но могли быть аккуратно выдернуты, не обрушив всё. Они работали молча, под аккомпанемент далёкого глухого звука тоннеля — где-то там, в стороне, возможно, ещё бродили стригои, но сюда их пока не заносило. Через какое-то время Вон нарушил тишину: — Ты сказала, что знаешь эти туннели лучше, чем карты. Откуда? Она фыркнула. — Из детства. Лучшее образование — улица. Родители избавились от меня довольно рано. Официально это называлось «передали в детский дом». По факту — просто оставили. Удобный способ переложить ответственность, знаешь? Он смотрел на неё, не переставая двигать камни. — Ты была маленькой? — Восемь лет, — кивнула она. — Восемь — достаточно, чтобы понимать, что тебя не хотят. И недостаточно, чтобы смириться. В детдоме долго не задержалась. Бежала. Потом — ещё раз. Потом — уже никто особо не пытался вернуть. Она улыбнулась криво, но без жалости к себе. — Улица — штука честная. Она не притворяется, что любит тебя. Она просто даёт выбор: либо ты её слушаешь, либо она тебя убивает. Я выбрала первое. — И начала изучать город, — сказал он. — Да. Где можно спрятаться, где переспать, где украсть еду и остаться живой. Подворотни, крыши, тоннели, трубы, все эти «проход запрещён»… — она махнула рукой. — Я выучила их лучше, чем таблицу умножения. Это было моё образование. Пока другие учили буквы, я учила маршруты. — София? — тихо спросил он. Лицо Каталии чуть смягчилось. — София — побочный эффект очередной глупости. Мне было двадцать, я решила, что могу ограбить одну лавочку. Не рассчитала, что у хозяина есть бейсбольная бита и желание ею воспользоваться. Очнулась в больнице. С поломанным носом, перешитым лбом и жутким характером. Там она и появилась — интерн с глазами, как у святых на картинках, только без тупой улыбки. Вместо того, чтобы вызвать полицию, она начала спрашивать, где я живу и почему у меня нет нормального пальто. Я наорала на неё, что это не её дело. Она принесла мне чай и сказала, что всё равно не отстанет. Каталия усмехнулась. — С тех пор… не отстаёт. — Ты доверяешь ей, — отметил Вон. — Больше, чем себе, иногда, — призналась она. — Это человек, который видел меня в самых разных состояниях и всё равно продолжает верить, что во мне есть что-то… — она поискала слово, — достойное. Наверное, поэтому меня до сих пор не завалили под какой-нибудь плитой окончательно. Она слишком громко будет на том свете мне выговаривать, если я умру слишком глупо. Он молча кивнул. — Кэл? — спросил после небольшой паузы. Каталия фыркнула, вытаскивая очередной камень. — Кэл… — она усмехнулась, — отдельная песня. Мы должны были убить друг друга. Трижды. Он был наёмником, я была наёмницей, у нас оказались разные заказчики с очень похожими целями. В какой-то момент стало понятно, что либо мы сработаемся, либо сдохнем, пытаясь перебить друг друга. Мы выбрали первое. А стёб и попытки морально уничтожить друг друга — бонус. — Вы хорошо сражаетесь вместе, — сказал Вон. — Ты видел, — отозвалась она с откровенной гордостью. — Мы как два неправильных пазла, которые каким-то образом сошлись. Он — громкий хаос, я — тихий. Вместе получается… рабочий ад. — И всё же ты бросилась под обвал за мной, а не за ним, — спокойно произнёс он. Она остановилась, повернувшись к нему. — Не начинай, — предупредила, но в голосе не было злости. Скорее усталость. Он смотрел на неё внимательно. — Почему? — спросил. Она задумалась. Ответ «потому что так получилось» был слишком дешёвым, даже для неё. — Потому что ты… — начала и осеклась. — Потому что ты… слишком много несёшь на себе. Если ты сломаешься, полетит половина того, что ещё держится. Кэл… — она усмехнулась, — скорее всего, обманет смерть, как всегда. Его невозможно убить. А вот тебя… — она развела руками. — Ты делаешь вид, что тебе всё равно. Но я видела, как ты смотришь на свой отряд. На Лара. На этих людей, за которых отвечаешь. Монстр так не смотрит. Он молчал, впитывая её слова. — И потом, — добавила она уже мягче, — ты единственный, кто так держит меня, когда на голову падает бетон. Это тоже аргумент. Он почувствовал, как в груди что-то сжимается и разжимается, не находя знакомого названия. Он давно считал себя оружием. Инструментом. Командиром. Носителем силы, которой можно управлять. И вот человек, который не обязан ему ничем, говорит, что он — то, что нельзя потерять. Странное ощущение. Тёплое. Тяжёлое. Почти невыносимое. Пока он формулировал ответ, Каталия уже вернулась к завалу. — Давай так, — сказала она. — Если выберемся отсюда живыми, ты перестанешь вести себя так, будто тебе всё равно, что с тобой будет. И хотя бы раз признаешь, что у тебя есть право на… — она махнула рукой, подбирая слово, — выбор. Договор? — Я… подумаю, — сказал он, и это, по меркам Вона, было почти «да». Они работали ещё какое-то время — камень за камнем, вдох за вдохом. Пот, кровь, пыль — всё смешалось в один вязкий коктейль. Но щель становилась шире. Из неё уже ощутимо тянуло воздухом — холодным, сыроватым, но свежим по сравнению с тяжёлым духом каменного мешка. Наконец один из камней сдвинулся так, что между ним и плитой просвет образовал узкий проход. — Пролезешь? — спросил он. — Если не пролезу, — отозвалась она, — застряну и буду украшением тоннеля. Держись рядом, командир. Если что, будешь меня выкапывать. Она плюхнулась на живот, протискиваясь вперёд. Острые края камней цепляли одежду, царапали кожу. Рёбра отзывались болью, но с каждым сантиметром впереди запах становился свежее. Где-то там, за завалом, был другой мир — всё ещё хреновый, но хоть с небом. Вон шёл следом — двигаясь осторожно, чтобы не обрушить новое. Его ладонь в какой-то момент легла ей на лодыжку — не удерживая, а просто обозначая присутствие. Она вдруг поняла, насколько это странно: монстр, которого город считал воплощением кошмара, сейчас был тем, кого она хотела чувствовать за спиной. — Вон, — бросила она через плечо, задыхаясь. — Да. — Если мы выберемся… — она на секунду остановилась, — давай сделаем вид, что это всё был просто… очень странный рабочий день. И что в каменных мешках мы больше не лежим.  Он подумал пару секунд. — Нет, — ответил. Она от неожиданности чуть не ударилась лбом о камень. — В смысле «нет»? — Я не хочу делать вид, что этого не было, — спокойно сказал он. — Я хочу помнить. Она замолчала. А потом тихо, почти неслышно хмыкнула: — Опасный ты тип, Вон. Опаснее, чем думаешь. Впереди показалась сероватая полоска — не света, нет, просто пространство, где тьма была менее плотной. Она вытолкнула себя вперёд, вывалилась из щели, распластавшись на холодном бетоне. Сверху не давило. Сбоку слышалось далёкое капанье воды. Через пару мгновений рядом выбрался он. Они какое-то время просто лежали на полу, тяжело дыша, слушая, как стучат сердца — её, человеческое, частое, сбивчивое, и его — ровное, но гораздо громче, чем обычно. — Ну вот, — выдохнула она, переворачиваясь на спину и глядя в потолок. — Кажется, мы всё ещё живы. — Пока, — привычно уточнил он. Она повернула голову, встретившись с ним взглядом. В его глазах всё ещё стояло то, что она видела там в каменном мешке, но теперь к этому добавилось ещё кое-что: твёрдость. Решимость. — Не начинай, — предупредила она. Он чуть улыбнулся — едва заметно, но это была улыбка. Самая настоящая. — Ладно, — сказал он. — Просто… не исчезай. — Постараюсь, — ответила она и вдруг поняла, что впервые за долгое время это обещание было тяжелым, но не казалось невозможным. Где-то в глубине тоннеля завыл ветер. Город наверху всё так же падал в свою бездну. Но здесь, среди пыли и камня, в тесном пространстве, где им едва хватало места дышать, появилось то, чего Вон давно не чувствовал и о чём Каталия давно не позволяла себе думать. Что-то, ради чего стоило выбираться.