Глава 3

Пять лун прошло с тех пор, как Лоулань осталась жить в племени Хин. Февральская зима властно вступила в свои права, сковывая мир ледяным поцелуем. Матута и её сын Аюрю стали для нее настоящей семьей, лучом тепла в бескрайнем снежном царстве. Мороз с каждым днем все яростнее стискивал землю в ледяных объятиях, заставляя воздух звенеть хрустальной натяжной струной и выдыхать клубы морозного пара. Лоулань зачарованно изучала тончайший градиент белого в бескрайнем снежном мире: от жемчужного мерцания, когда солнце, словно робкий гость, украдкой пробивалось сквозь кисею облаков, до зловещего стального отблеска, предвещавшего ярость надвигающейся бури. Аюрю учил её красться за проворными зайцами, ставить коварные петли на диких птиц, делился секретами зимней рыбной ловли. Он читал ей книгу следов, выписанных зверями на снежном полотне, рассказывал о повадках обитателей этих суровых, но пленительных земель. Лоулань чувствовала, как крепнет истощенное тело, как наполняется силой дух, как она, словно хрупкий росток, пробивается сквозь мерзлоту и становится неотъемлемой частью этого дикого, первозданного мира. Воспоминания о шелках и роскошных дворцах, о золотом блеске и призрачной власти постепенно таяли, как звезды на рассвете. Здесь, среди суровой красоты северной природы и простых, с чистым, как горный ручей, сердцем людей племени Хин, она обрела то, что так долго и безуспешно искала — родной дом. Но однажды, когда солнце утонуло в снежных вершинах, морозную тишину разорвал утробный гул, подобный предсмертному рыку истерзанного зверя. Армия империи Ли обрушилась на мирное племя Хин, словно неудержимая лавина. Лоулань, содрогнувшись от леденящего предчувствия, выбежала из юрты. На фоне ослепительной белизны возникли шеренги воинов в черных, как вороново крыло, доспехах, лица их скрывали безликие железные шлемы. Зловещий отблеск стали, лязг оружия, резкие команды командиров — всё предвещало неминуемую гибель. Матута, сжимая кулаки до побелевших костяшек, с материнским отчаянием крикнула: — Лоулань! Беги! Спасайся! Но ноги, словно корни дерева, вросли в землю. Сердце, обретшее, наконец, свой дом, разрывалось от ужаса за тех, кто стал ей семьей. В мгновение ока четверо воинов, словно черные грифы, схватили их и поволокли в шатёр. — Всех убить! — прогремел приказ генерала Ги Коюу, осклабившись в предвкушении. В шатре царил хаос. Матута отбивалась яростно, как волчица, защищающая своих детенышей, но силы были неравны. Солдаты повалили ее на пол, осыпая градом ударов. Зловоние заполнило воздух — терпкая смесь пота, крови и предсмертного хрипа несчастной женщины. Один из солдат, с хищной ухмылкой, грубо схватил Лоулань, его окровавленные пальцы вцепились в её волосы, а лезвие меча зловеще блеснуло у самого горла. Девушка, объятая первобытным страхом и отчаянием, издала болезненный стон. Аюрю ворвался в шатёр, словно раскат грома среди ясного неба. В глазах его бушевала первозданная ярость, опаляющая всё вокруг, а в руке — охотничий нож, ставший продолжением его мстительного сердца. Безмолвный вихрь обрушился на солдата, посмевшего обесчестить Лоулань, и тот рухнул на землю, захлебываясь собственной кровью. Опешившие от внезапности, солдаты на миг застыли в изумлении, а затем обрушили на юного мстителя всю свою звериную ярость. Лоулань бросилась на помощь Аюрю. Она вцепилась зубами в руку одного из солдат, пытаясь отвлечь его внимание. Воины, разъяренные дерзостью девочки, отшвырнули её с такой силой, что она отлетела к стене юрты, ударившись головой. В глазах вспыхнули звезды, и она почувствовала, как сознание ускользает. Сквозь пелену боли и полузабытья она видела, как Аюрю, израненный и окровавленный, продолжает отчаянно сражаться. Его движения становились всё медленнее, силы покидали его, но он не сдавался. Он сражался за семью, за дом, за свободу. Но против десяти хорошо вооруженных воинов у него не было ни единого шанса. Последнее, что Лоулань увидела, прежде чем тьма сомкнулась над ней, был Аюрю. Неведомая сила пробудилась в нём, сметая всё на своём пути! Отметка на его лбу вспыхнула ослепительным светом, и юрту, и её обитателей — всё вокруг — объяло испепеляющее синее пламя. Когда Лоулань очнулась, шатёр пылала. Жар обжигал кожу, дым разъедал глаза, но она почти не чувствовала боли. Лишь ледяной ужас сковывал сердце. Она поднялась на ноги. Голова раскалывалась, в ушах звенело. С трудом разлепив веки, она увидела вокруг лишь обугленные останки. Матута, солдаты — всё превратилось в пепел, слившийся с землей и снегом. «Почему я жива?» — пронеслось в голове Лоулань. Аюрю стоял посреди пепелища, словно окаменевший. Его глаза, полные ужаса и непонимания, были устремлены на собственные руки, словно он видел их впервые. Отметка на лбу мерцала слабым отблеском, постепенно угасая, словно догорающий уголек. Он был жив, но что-то в нем сломалось, что-то безвозвратно ушло. Лоулань, собрав последние силы, подошла к нему. Она робко коснулась его плеча, и Аюрю вздрогнул, словно от удара током. Он медленно поднял на нее взгляд, и в его глазах она увидела лишь пустоту вместо искренней доброты. В этот момент Лоулань почувствовала себя такой же потерянной и сломленной, как и он. Они стояли вдвоем на пепелище их дома, окруженные смертью и отчаянием, и единственное, что их связывало — это общая трагедия и непомерная боль. — Схватить их и доставить во дворец! — приказал генерал Ги Коюу. Генерал империи Ли, восседавший на могучем коне, презрительно окинул взглядом обугленные останки. Его лицо, скрытое под маской жестокости, не выражало ни капли сочувствия. Лишь холодный расчет сквозил в его темных глазах. Он видел в этих двоих не невинных жертв, а трофеи, которые могли прославить его имя при дворе императора. Воины подчинились приказу. Аюрю и Лоулань позволили связать себя и безжалостно бросить их в повозку. Они больше не чувствовали ни страха, ни надежды. Армия двинулась в столицу, унося с собой осколки их разбитой жизни. Во дворце их заточили в темницу. Лоулань обняла Аюрю, отчаянно пытаясь вернуть его к жизни. Она понимала, что никакие слова не смогут исцелить его душевные раны. Они остались одни, забытые в огромном и равнодушном мире, и лишь общая трагедия связывала их, как двух осиротевших птенцов, выросших на пепелище.