Глава третья, в которой Уильяма Тавингтона называют дикарем и отправляют на войну

После женитьбы Уильям Тавингтон пришел к выводу, что с Зильфой можно отлично сосуществовать — если, конечно, он не делал резких движений, которые привлекали ее внимание. Это было похоже на сосуществование с идеально отлаженным часовым механизмом, который временами издавал призрачный шепот и пахнул дымом запретных трав. У него был значительный бюджет на развлечения: не бездонный, но весьма щедрый. Он мог являться в Королевский театр в карете-берлине, запряженной парой вороных жеребцов, чья стоимость равнялась годовому доходу среднего поместья. Он мог похваляться в джентльменском клубе и кивать с значительным видом: «Моя компания рассматривает новые торговые пути в Карибском море. Да, возможно мы будем выбирать новых контрагентов». Он волочился за актрисами и балеринами, одаривая их умеренно дорогими безделушками — Зильфа провела невидимую, но непреодолимую черту, за которой начиналась ее ревность. Хотя, впрочем, Зильфа была вряд ли способна на ревность, поправил себя Уильям. Но она не была чужда самолюбию и ясно дала ему понять, что подарки любовницам не могут стоить дороже ее собственных безделушек. И неважно, что Уильям не то, что не мог войти в ее спальню — он не мог к ней даже приблизиться; на нем словно горело ее невидимое клеймо. Зильфа позволяла ему бегать, да, но игнорировать ее правила он не смел. Он ненавидел это всем сердцем — это бесконечное унижение, эту позолоченную клетку. Ненавидел, что ничего не решал, что не был в центре внимания, что не пожинал плоды своей былой славы и не получал подобающих почестей. Он был наблюдателем в зверинце, чьей главной достопримечательностью был он сам. Его имя ставили на контрактах, которые он не читал; его представляли инвесторам, с которыми он не вел переговоров. Он был фасадом. И он быстро понял, насколько грандиозным было здание, которое этот фасад скрывал. Уильям лишь делал вид, что развлекается, кутил сдержанно — «нам ведь важно оставаться в бюджете, да, Тавингтон?» Он общался со старыми товарищами и новыми знакомыми в джентльменском клубе; проезжал днем через доки и наблюдал за работами на ее складах издалека; прислушивался к разговорам в борделе и читал за завтраком «The Times», в то время как его бледная жена с индейскими скулами и глазами цвета вечной зимы молча пила кофе из тонкого фарфора. Уильям собирал информацию по крупицам, пока не осознал, с кем «Дилейни Шиппинг» так отчаянно воюет за земли на Нутке. Причина? Спорные территории, старые соглашения. Но Уильям, старый, много раз раненый волк, почуял кое-что еще. Что-то, за что стоит перерезать глотку. Много глоток. На Нутке было что-то такое, за что и море не жалко залить кровью до самого Мыса Доброй Надежды. Ему было нужно совсем немного, чтобы связать все воедино, всего лишь ее признание. Он отложил газету, в которой прочел о чередe странных махинаций Ост-Индской компании. Зильфа смотрела в окно, ее татуированные пальцы неподвижно лежали на столе, почему-то напоминая ему крылья подстреленной гагары. — Это опасная игра, — произнес он, рассчитывая, что она вздрогнет, обернется, попытается солгать; даст ему увидеть смущение, позволит насладиться своей проницательностью. Этого не случилось. Вообще ничего не случилось. Зильфа медленно перевела на него взгляд и понесла к губам чашку с кофе. Равнодушие в ее глазах было абсолютным. — Я знаю. Что-то еще? Кровь ударила ему в виски. Такая знакомая, пьянящая ярость. Он наклонился вперед, вкрадчиво, как змея, готовящаяся укусить. — Напоминаю, моя дорогая, что бывает с людьми, которые противостоят Компании. Я думаю, мы оба знаем, чего может стоить твоя затея. Тебе нужно больше верных людей. Твой Мбега… он дикарь… Зильфа поставила чашку. Звон фарфора прозвучал, как выстрел в тишине. — Тавингтон, ты — дикарь. Мбега — куда более тонкий игрок, с куда более изящными методами. У тебя другая роль. — Я твой муж, — напомнил он, отлично зная, что ей не нужны объяснения: закон на его стороне. Если он, конечно, успеет донести дело до суда. Уильям блефовал и ему показалось, что у него почти получилось, когда в ее глазах что-то промелькнуло, но он быстро испытал разочарование. Это был не гнев, не раздражение. Даже не любопытство. Лишь утомленное равнодушие. — Конечно. И твое дело как мужа — быть красивым. Уверенным. Фасадом, — она наклонилась, чтобы потрепать его по щеке. — А также — молчать, кивать и соглашаться со мной. Он встал, отшвырнув стул так, что тот угодил в ее любимую драцену, но она не дрогнула. Тактика, работавшая на более слабых противников, здесь провалилась. Он все еще наполовину ожидал, что она среагирует как обычная женщина, но для морозного презрения Зильфы его выходки были не страшнее искр от камина. Он почти думал, что она прикончит его ночью, но разбудило его не ощущение клыков, впивающихся в горло, а само ее присутствие. Воздух в спальне сгустился, стал тяжелым и едким от знакомого запаха — смеси табака, кожи и чего-то горького, вроде полыни. Уильям открыл глаза, и тьма поплыла. Она стояла у его кровати, высокая и прямая, как черный кипарис, в той же батистовой сорочке, под которой ее тело светилось, словно молодая луна. — Вставай, — ее голос прозвучал как удар хлыста. Он попытался что-то пробормотать, отмахнуться, перевернуться на другой бок. «Черт возьми, женщина, сейчас ночь…» — Вставай, — повторила она и сорвала с него пуховое одеяло с весьма неженской силой. Она не слушала его, не замечала его состояния. Ее воля была канатом, который выдергивал его из пучин забытья. Он сел, с трудом фокусируя взгляд. И увидел ее лицо. И забыл, что никак не мог проснуться. Лед в ее глазах растаял. Сквозь привычную арктическую мглу прорывался огонь. Огонь ярости, решимости и чего-то древнего, почти первобытного, словно она готова была вонзить пальцы ему в череп и раздавить его, как спелый гранат. Пьяный туман рассеялся в один миг. Кровь ударила в виски, но теперь это был не хмельной жар, а пламя азарта. В горле пересохло от предвкушения. Наконец-то. Наконец-то! Он сел, не ощущая тяжести в теле, лишь лихорадочную дрожь пробуждения. — Что случилось? — Форт «Коготь Ворона». Фактория Ост-Индской компании на землях алгонкинов. Они убили моего капитана. Украли мои карты. Вывесили флаг Компании над моим складом, — она чеканила каждое слово. — Я, конечно, ничего не докажу, да и они все будут отрицать. Но я преподам им урок. Тебе пора начать охоту. Он смотрел на нее, и вся его злость, все унижение, вся ядовитая обида слились в острое, как клинок, желание причинять боль. Не ей, о нет: пока не ей. Другим. Тем, кто был виновен в его бедности, в его позоре, в том, что он продал себя ей, как продают шлюху в бордель. — Сделай то, что умеешь, — сказала Зильфа. Ее губы, тонкие и бледные, тронула нежная, оттого и зловещая улыбка. — Пусть не останется камня на камне. Пусть живые позавидуют мертвым. Она сделала паузу, позволяя тишине заполнить пространство между ними. Уильям сглотнул, словно его горло уже наполнилось кровью будущих жертв. — И ни одной живой души, — закончила она, с той же улыбкой прижав палец к своим губам. И в этот миг Уильям Тавингтон словно заново родился, восстав из пепла праздности. Он выпрямился во весь рост, и его тень побежала по стенам, словно тигр, почуявший добычу. На его лице расцвела та самая улыбка, что заставляла сжиматься сердца у солдат в Каролине, — улыбка, полная жестокости и предвкушения. — Как пожелаешь, — словно и не сказал он; промурлыкал.