Глава четвертая, в которой Уильям Тавингтон делает то, что у него получается лучше всего, и кое что из-того, что получается хуже

Дым был не черным, а густо-багровым, словно запекшаяся кровь. Он поднимался над руинами фактории жирными, тяжелыми столбами, застилая утреннее солнце и погружая берег в зловещие, дымные сумерки. Воздух пропитался запахом горелой смолы, пороха и жареной плоти. Последнее Уильям старался не опознавать — это портило аппетит, а он еще не завтракал. Он стоял на пригорке и вдыхал этот дым, как аромат дорогих духов. Внизу догорали склады Ост-Индской компании, амбары, бараки. То тут, то там с грохотом рушились балки, взметая новые фонтаны искр. Ни одного целого камня. Ни одной живой души, чтобы указать на виновника, но Уильям на всякий случай отпустил бороду — не только для маскировки, но и потому, что на местном ветреном холме даже щетина леденела. Он не сомневался, что свидетелей не останется, но практичность всегда была его добродетелью. Он действовал так, как умел только он. Без колебаний, без сомнений, с той математической жестокостью, на которую не хватило бы духу ни одному из наемников Зильфы — и отсутствие которой привело войска Его Величества к позору в колониях, а его самого — к бесславию. Уильям Тавингтон не проигрывал сражений не потому, что бросался в атаку первым — это было просто. Он выигрывал, потому что изучал, выжидал, примеривался, а затем обрушивал ад. Он поджигал, рубил, преследовал, оставляя за собой выжженную землю. Возможно, это не было по-джентльменски, но это работало. И он, черт возьми, обожал свое ремесло. Он вернулся к себе, к тому единственному, в чем был поистине велик. Глядя на это пиршество разрушения, на форт, обращенный им в пепел, он жалел только об одном — что рядом не было хорошего коня. Тащить боевого скакуна через океан на корабле, а затем на утлой шлюпке было бессмысленно. Это было только начало. Скоро, очень скоро «Дилейни Шиппинг» будет принадлежать ему. А пока он представлял, как предстанет перед ней в ее кабинете, пропахшем воском и властью, и скажет одно слово: «Сделано». Он жаждал увидеть в ее арктических глазах тот самый темный огонь, что горел в них прошлой ночью. Одобрение. Признание. Возможно, даже отблеск того же безумия, что плясал сейчас в его собственной душе. Его генералы всегда боялись его. Боялись его решимости, его готовности сделать то, что необходимо. Слабаки. Уильяму же было невыносимо любопытно взглянуть в глаза женщине, которая послала его устроить эту бойню и велела быть беспощадным. Разве дамы не падали в обморок при виде крови? Но то были женщины, а не дьяволицы. Ему хотелось, чтобы она была рядом. Он бы взял ее за руку и подвел к этому холму. Он бы взял ее за затылок и заставил смотреть на пламя, на кровь, на обугленные тела, на стаи воронья, жадно впитывая отблески хаоса в ее глазах. Если бы она заплакала, он бы выпил ее слезы, как десертный портвейн. Если бы она отвернулась, он бы силой повернул ее голову обратно. Но если бы она улыбнулась… что бы он сделал тогда? Уильям повернулся спиной к дымящимся руинам и направился к лошади — жалкой, косматой местной кляче, на которой ему предстояло добраться до браконьерской пристани. Но даже это не могло омрачить его настроения: впервые с их встречи он чувствовал себя ее равным. Он снова был солдатом. И это было лучшее чувство на свете.

***

Нутка. Осень 1786 года. Дым стал его стихией. Он висел над выжженными доками и обвалившимся складами едкой вуалью, венчающей его труд, словно кружева — испанское платье. Уильям Тавингтон задержался в Новом Свете. Не из долга, а по зову внезапно обретенной свободы. Здесь, командуя отрядом наемников Зильфы — сбродом пиратов, беглых каторжников и прочего отребья — он вновь почувствовал себя в седле. Фигурально, разумеется, ибо местные лошади оставались дрянными. Но у него были проводники-браконьеры, у него были скауты и ударная сила — дюжие молодцы-костоломы, которых Мбега набрал в Ливерпуле. И хотя они были грязны, примитивны и в целом отвратительны, у них было одно преимущество перед чистоплюями-колонистами, трепетавшими перед именем Короля, и перед его бывшими однокашниками, спорившими о том, как убивать «благороднее»: они не брезговали грязной работой. Они запирали рабочих в амбарах и забрасывали соломенные крыши факелами с диким улюлюканьем. Они перерезали глотки без лишних терзаний. Им даже нравилось, что Уильям — «господин Тавингтон», как они его почтительно величали, — мог навскидку придумать с полдюжины способов уничтожить любой опорный пункт в зависимости от рельефа и погоды. Зильфе, судя по всему, также пришлись по душе слухи о его успехах. От нее пошли письма. Не краткие депеши, а пространные послания, испещренные ее острым, наклонным почерком. Конечно, эта скрытная, параноидальная женщина не открывала ему больше необходимого для выполнения задач на Нутке и окрестностях, но это было самое долгое и насыщенное общение за почти год их брака. Она писала о поставках, о слабых местах в обороне целей, о лондонских слухах, которые он мог бы использовать в планировании нападений. Уильям никогда не был высокого мнения о женском уме; честно говоря, он ни о чьем уме, кроме собственного, высоко не мыслил, что уже однажды стоило ему чести, мундира и положения. Но, как он ни ненавидел это признавать, Зильфа была умна. Пусть ее письма пестрели грамматическими ошибками, описками — будто она отвлекалась на шепоты из углов, — она была… почти блестяща в своем деле. Почти. Порой в холодную логику ее писем — изложенной шифром, всегда шифром, но он быстро его освоил — вплеталось ее чувство юмора, черное, как обсидиан. «Говорят, директор Уэстфилд скончался от апоплексического удара, узнав о потере фактории "Тихая Вода". Какая хрупкая вещь — мужское самолюбие», — писала она, и Уильям хмыкал, впиваясь зубами в кислое местное яблоко. Он читал ее письма над пепелищами, в седле на марше, в своей каюте на ее корабле «Вигдис», названном в честь какой-то забытой богини мести. Он перечитывал их снова и снова, сам не понимая, что ищет. Однажды, разложив лист на походном столе, он провел рукой по гульфику, ощущая напряжение под тканью. Он представлял ее. Не обнаженную, а такой, как видел ее всегда — в черном платье, с ледяными глазами и губами, что никогда не улыбались по-настоящему. Он думал о ней, лаская себя, глядя на карту, усеянную отметинами сожженных форпостов. Его руки были по локоть в крови, и, хотя сама она не замаралась в ней (по крайней мере при нем), ему казалось — и ее тоже. Эти руки под темными перчатками должны быть алыми, а под ногтями наверняка еще осталась плоть ее прошлых жертв. Они оба были прокляты, и спасения им не было. Мысль об этом возбуждала его пуще прежнего. Она бы никогда не унизила себя мольбой о спасении своей души, особенно перед ним. О, нет. Она не из тех, кого спасают: она из тех, кто по настроению может даровать быструю смерть. И тогда его посетила странная мысль. Но, обдумав ее, Уильям не нашел ее столь уж нелепой. А что, если он соблазнит собственную жену? Это бы многое упростило. Тогда, возможно, ему и не пришлось бы ее убивать. Нет, Уильям с наслаждением свернул бы ей шею, будь то единственный путь к ее состоянию. Но ему стало интересно, а он никогда не бросал занятные затеи — по крайней мере, не сразу. В порыве темного вдохновения он взялся за перо и, одной рукой все еще лаская себя под столом, написал: «Ты не станешь молиться за мое спасение, о нет. Ты возложишь руки мне на плечи, погрузишь в реку адского пламени и назовешь это крещением». Ответ пришел с очередным кутрьером. Ее письмо было короче обычного. «Ты еще веришь в христианский ад? Его нет. Ничего этого нет. Того, что ты представляешь, нет». Он уже готов был усмехнуться ее колкости, но взгляд упал на последнюю строчку, выведенную с особой тщательностью: «Но я могу показать». Он откинулся на спинку скрипящего кресла, и по телу пробежала дрожь, не имевшая ничего общего со страхом. Они по-настоящему не были мужем и женой. Не были любовниками. Не были и просто компаньонами. И все же все, что она предлагала, находило в нем немедленный отклик. Эта… женщина, этот дьявол в кринолине, всегда угадывала, что пробудит в нем жгучий, болезненный интерес. Ада нет? Возмездия не будет? Уильям, как и всякий солдат, не был набожен, но вырос добрым англиканцем и по привычке ждал расплаты. И хотя он был уверен, что всегда поступал правильно, похоже, он и Священное Писание расходились во мнениях на этот счет. Но что, если был другой путь? Ни в рай, ни в ад? Он размышлял об этом так упорно, что забыл даже выпить свою вечернюю порцию рома — просто прилег и уснул, чтобы проснуться уже под крик боцмана: «Земля!».

***

Ливерпуль. Причал «Дилейни Шиппинг». Поздний вечер. Туман, словно грязная вата, заполнял гавань, клубясь между корпусами кораблей. «Вигдис» пришвартовалась бесшумно, как призрак. Ни оркестров, ни толп, ни шляпок, взлетающих в воздух: только скрип канатов, далекие крики чаек да тусклый свет фонарей на причале. Тавингтону стало даже слегка досадно. Он обожал парады. Обожал все, что заставляло его чувствовать себя значительным, а не просто отпрыском промотавшегося фата, проигравшего в все, кроме титула. Хотя он все же возвращался триумфатором, пусть об этом почти никто и не знал. Уильям сошел с трапа, отряхивая с плаща водяную пыль. Поддавшись дерзкому порыву, он написал ей перед отплытием: «Встретишь ли ты своего полководца на пристани?» Он испытывал и ее, и силу своего обаяния. Он-то знал, что нравится женщинам. Она ведь тоже женщина, не так ли? Могла поддаться его чарам. Она не пришла, но ответ прибыл с гонцом: «Твоя обязанность — отчитаться передо мной в кабинете. Как и положено капитану перед владелицей компании». И все же он пробежался глазами по краю пристани, выискивая единственную, высокую фигуру в черном. Но тени между бочками и ящиками были не те, что у нее в спальне, и только портовые грузчики да пара пьяных матросов маячили в отдалении. Уильям глубоко вдохнул: воздух пах гнилой водой, дегтем и рыбой. Его сердце пропустило удар — не от разочарования, а от предвкушения. Она не только не вышла — она оставила его в этой гнетущей пустоте, подчеркнув его место. Он был ее инструментом, а инструменты не встречают фанфарами. Их возвращают в футляр. Ее несгибаемость его в каком-то смысле восхищала. Ему было почти жаль ее ломать, и в то же время победа сулила быть столь сладкой. Он прошел по мокрому камню мостовой, каждый шаг отдавался эхом в тишине. Унижение от ее отсутствия было острым, почти физическим, но оно не жгло, а согревало изнутри, словно глоток бренди. Она отказывала ему в публичном признании, обращаясь с ним как с наемником, хотя лишь она одна знала, что он совершил, и знала, что совершил это ради нее. Ну, не совсем ради нее — в основном ради себя; но раз она этого пожелала, значит, и ради нее тоже. Он почувствовал на языке привкус крови. Пепла. Жизни. Он почувствовал — и захотел большего. Потому что он, черт возьми, заслужил большего. У подножия пристани его ждала закрытая карета без гербов. Он шагнул внутрь, и тьма поглотила его. Уильям Тавингтон вытянул ноги в сапогах и надвинул треуголку на лицо. Это было не самое скверное место для сна.