Глава пятая, в которой Уильям Тавингтон получает новое имя

Они вернулись в Лондон под утро, когда особняк на Гросвенор-сквер был еще погружен в рассветную тишину, пахнущую навощенными полами и свежесваренным кофе. Слуга пробормотал, что миссис Тавингтон еще не готова его принять. Но Уильям снова стал собой. Тот, кто научил взбунтовавшихся колонистов бояться британской стали и сжег дотла фактории Ост-Индской компании, не станет ждать у дверей в собственном доме. Он не церемонился, распахнув двустворчатые двери в ее спальню театральным движением. Зильфа сидела у бюро с черепаховыми инкрустациями, заваленного бумагами. На ней была лишь тонкая батистовая сорочка, едва державшаяся на татуированных плечах, и алый шелковый халат с вышитыми японскими петухами. Она намазывала масло на скон с изюмом — медленно, старательно. Она даже не подняла головы в ответ на его вторжение. — Мы должны обсудить поставки пороха для новых рейдов, — начал он, стоя посреди комнаты в дорожном плаще, с которого еще капала водяная пыль, уже начиная закипать от того, что его выходка осталась незамеченной. Зильфа откусила кусок скона и прожевала, с отсутствующим видом глядя в окно. — Я не веду деловых разговоров, пока не позавтракаю. Ее тон был ровным, не оставлявшим пространства для спора. Он почувствовал, как ярость подступает к горлу, но сдержался — он еще не понял, что это было за существо, что она умела и что напугало его тогда, ночью. Не раздеваясь, он с вызовом опустился на край ее кровати, вытянул ноги в сапогах и скрестил их в щиколотках, похлопывая замшевыми перчатками по бедру. Зильфа доела скон и отодвинула тарелку, принявшись вытирать пальцы о накрахмаленную салфетку. Она повернула голову и посмотрела на Уильяма, словно проверяя, все ли еще он тут. О, он знал эту игру и ничем не выдал себя, лишь вопросительно поднял брови. — Я не веду деловых разговоров, пока не приму ванну, — сказала она, бросив салфетку на тарелку. Она произнесла это так, будто он был ее неразумным отпрыском, который должен был все знать, но почему-то забыл. — Меня это не смущает, — парировал он, ухмыляясь. — Разве мы не можем поговорить, пока ты принимаешь ванну? Зильфа потеребила пальцами кружевной воротник сорочки, разглядывая его как редкого жука. — А если это смущает меня? — Моя милая, — его усмешка стала шире, обнажив железные зубы. — Вас ничто не смущает. Он ожидал возражения: взрыва чувств, отповеди. Вместо этого, Зильфа молча встала и сбросила халат. — Что ж, — сказала она задумчиво. — Это правда. Она взяла подол сорочки и стащила ее через голову. Свет из окна очерчивал ее тело — острые ключицы, упругие груди с темными ареолами сосков, тонкую талию, густой темный треугольник между бедер. Синие линии татуировок спускались с плеч, переплетались на животе и продолжались на бедрах. В ее позе не было ни вызова, ни приглашения: лишь естественность и холодное любопытство. Она была как дикая кошка, не ведающая стыда, и смотрела на Уильяма, чего-то ожидая, а он сидел на краю кровати, лишившись дара речи. Это было нападение, и оно было подлым. Наскучив наблюдать за ним, она перешагнула через сорочку и открыла дверь в комнату, где ждала медная ванна, над которой поднимались клубы пара. Не нужно было долго размышлять, чтобы понять: он проиграл этот раунд. Уильям не двигался, пока она не погрузилась в воду, распустив волосы по медной спинке, и не закрыла глаза. Выражение ее лица было отстраненным, почти блаженным. Ее спальня, ванна, рядом ни слуг, ни Мбеги. Она словно приглашала его сделать то, о чем он грезил с момента венчания, но одной лишь смерти ей было уже недостаточно. Уильям не хотел владеть просто «Дилейни Шиппинг». Он знал, что не познает покоя, пока вместе с компанией не завладеет и Зильфой Дилейни — ее умом, ее телом и, желательно, купчей на ее бессмертную душу. Зильфа только что подняла ставки, и единственное, чем он мог ответить, — поднять их еще выше. Он медленно поднялся и театральным жестом — Уильям Тавингтон обожал хорошее представление — бросил перчатки на персидский ковер; затем плащ упал с тяжелым шлепком. Затем — сюртук, камзол, сапоги со шпорами. Он не сводил с нее взгляда, бросая каждую вещь с вызовом, а она все так же не открывала глаз. — Не против, если я присоединюсь? — его голос прозвучал низко и хрипло; смог не пощадил связки. — Мне бы не помешала ванна после дороги. Зильфа приоткрыла глаза и, перекатив голову на бортике ванны, сощурилась, разглядывая его. Он знал, что она видела — шрамы, мускулатуру, утраченную и вновь обретенную, жирок, пришедший с возрастом, длинные, чуть кривые ноги кавалериста, — и выпрямился, когда в ее взгляде мелькнула искорка интереса. Большего он не дождался: Зильфа пожала плечами. — Ванна достаточно велика. Он бесцеремонно ступил в горячую воду и опустился напротив нее. Вода с шипением поднялась до краев, а он, не обращая внимания на мыльные брызги, откинулся назад, уперся локтями в медные борта и вытянул ноги, коснувшись ее ступней. Сначала это были лишь мимолетные касания — тепло ее голеней, ее стоп. Затем он приблизился, позволив бедрам соприкоснуться с ее кожей. Он наблюдал за ней, ища малейшую трещину в ее броне, но она снова закрыла глаза, будто он был не более чем поленом в ее ванне. Ее тело было здесь, теплое и реальное, но дух, внимание — отсутствовали. Его устраивало такое положение вещей, но не сегодня. Не после Нутки. Вода медленно остывала, но тепло в местах их соприкосновения казалось, сохраняло жар. Зильфа взяла с подноса свою трубку, раскурила ее и уставилась на Уильяма сквозь дымную завесу. — Ты пролил первую кровь, — произнесла она наконец. — Я дам тебе новое имя. Уильям усмехнулся, барабаня пальцами по медному борту. — Моя дорогая, я проливал кровь задолго до нашей встречи. Реки крови. — Ты проливал ее ради короны и амбиций, — парировала она. — Ты впервые пролил ее ради моего дела. Наш договор скреплен. Это стоит нового имени. Он почувствовал знакомое возбуждение. Игра продолжалась, и ставки росли. — И что же это будет за имя? — спросил он, развлекаясь ее ритуалом, но в глубине души испытывая жгучее любопытство. Зильфа сделала затяжку и выпустила дым из ноздрей. — Бегущий с Волками, — сказала она, подперев подбородок рукой. Она разглядывала его — его тело в воде, его лицо, казалось, заглядывая ему в самое душу, — и ее глаза были… голодными. Не холодными. Не равнодушными. Голодными. Его пульс забился чаще, отдаваясь в висках и в паху. Кровь, которая только что пела о разрушении, теперь заговорила о другом. Об уничтожении. Он знал, что делать. Ему всегда удавались маленькие победоносные войны. Не сводя с нее глаз, он поднялся во весь рост. Вода хлынула с его тела обратно в ванну. Он шагнул к Зильфе, заслонив собой свет; ее зрачки расширились, но она не отпрянула. Лишь смотрела на него снизу вверх, держала трубку, и ждала. Он наклонился, упершись руками в борта по обе стороны от ее головы, капая мыльной водой на ее плечи. — «Бегущий с Волками», — повторил он со смешком. — Интересно… А Волчица позволит ему подойти так близко? Он ждал отпора, приказа. Но Зильфа лишь лениво выдохнула дым ему в лицо.

***

Подполковник Уильям Тавингтон поднял свою жену, Зильфу Тавингтон, в девичестве Дилейни — женщину, которая никогда не принадлежала ему, дьяволицу, ведьму, — и прижал ее спиной к стене рядом с развернутой картой операций «Дилейни Шиппинг». Она была обнаженная, гибкая и горячая в его руках; она не сопротивлялась. Напротив, ее руки обвились вокруг его шеи, пальцы впились в его волосы, и она прижала свои губы к его с такой силой, что он почувствовал, как его губа треснула. Металлический привкус крови заполнил его рот, и он в ответ впился в ее губы, делясь железным поцелуем. Он вошел в нее без нежностей, прижав ее к стене и вломившись ей между ног, нетерпеливый, словно зараженный ее голодом. Карта в резной дубовой раме застучала об стену, а книги в расписном шкафу из черного дерева начали опасно раскачиваться на полках и падать на пол. Зильфа ответила ему с той же дикостью: ее ногти впились в его спину, в загривок, ее зубы впились в его плечо, в его ухо, и она порычала: — Еще… Сильнее! Еще! Он оторвал ее от стены и повалил на стол: чернильница жалобно звякнула об пол, пролившись черной лужицей, как испуганная каракатица. Зильфа поерзала задом на столе, пристраиваясь, нетерпеливо столкнула на пол книги, бумаги. Уильям встал между ее раздвинутых ног и пригвоздил ее к столу, зажав ее скрещенные руки у нее же над головой. О, она кричала, кричала от наслаждения — не «Уильям», не «муж», — а дикие слова на своем варварском языке, который стучал у него в висках, отзывался огнем внизу живота. Ее лоно сжимало его туго, как рука в бархатной перчатке, сжимающая рукоять палаша. Миссионерская поза — казалось бы, поза подчинения. Но не для них. Не сейчас. Они были лицом к лицу, и он мог видеть каждую ее гримаску, каждый спазм в ней, который отзывался сладкой мукой в ее птичьих чертах. Он почти завидовал животной искренности, с которой она предавалась греху. В ней не было ни капли стыда, ни тени смущения. Ее губы были полуоткрыты, влажные и по-детски мягкие на вид, но они издавали хриплые, низкие, поистине дьявольские стоны. Ее взор, обычно ясный и пронзительный, как лед на Потомаке, затуманился мутной дымкой наслаждения. Хлюпающие, влажные звуки, доносящиеся из места их соединения, были настолько откровенными, громкими и бесстыдными, что им позавидовал бы любой бордель. Зильфа текла и выгибалась, подставляя ему свое тело с требовательной жаждой, которую он никогда бы от нее не ожидал. Ее внутренности сжимались вокруг него с такой силой, что у него темнело в глазах, и она кричала — уже тише, сдавленно, но так сладко, так по-звериному, что у него голова шла кругом. Он наклонился, касаясь губами ее груди, а языком – соска, и прошептал ей в кожу прежде, чем укусить. — Ты будешь принадлежать мне, хочешь ты этого или нет. Даже лучше, если не хочешь. Я… научу… тебя… хотеть… Зильфа засмеялась, откинув голову назад, так задорно, будто он сказал самую нелепую шутку на свете. — Никогда, — выдохнула она между толчками, от которых, казалось, у него взорвется то ли сердце, то ли член. Ярость немедленно ударила ему в голову, огненная, как виски. Его пальцы сомкнулись на ее шее, он почувствовал подушечками пульсацию крови в яремной вене у нее на шее. — Ты будешь принадлежать мне, — прошипел он ей в лицо, пьяный от желания. — Или никому. Ее насмешливый взгляд скользнул по его лицу снизу вверх из-под полуприкрытых, влажных ресниц. Ее губы тронула та самая улыбка, что сводила его с ума — неискренняя, ломкая, под холодными, никогда не смеющимися глазами. — Тогда это твой счастливый день, Бегущий с Волками, — прошептала она, и ее бедра встретили его следующий толчок с удвоенной силой. — Ведь я не принадлежу никому.