Глава шестая, в которой Уильям Тавингтон совершает ошибку, за которую дорого заплатит

Лиловые сумерки Лондона стелились в саду, словно пороховой дым после канонады, смешиваясь с угольным смогом, оседающим на берегах Темзы. Свет газовых фонарей за окном едва рассеивал густой, удушливый туман, но в ее кабинете царил свой, особый полумрак, нарушаемый лишь трепетом пламени в камине. Когда Зильфа вошла, Уильям не встал из-за ее письменного стола — он больше не чувствовал себя гостем. Он был хозяином. — Я просмотрел контракты с поставщиками из Бенгалии, — заявил он, вскрывая сургучную печать на одном из писем. Он даже не взглянул на Зильфу, которая после ночной консуммации проспала до вечера — женская слабость, что с нее взять. — Условия невыгодные. Я намерен обсудить найм новых поставщиков в клубе завтра вечером. Он посмотрел на нее, только закончив читать — ее же письмо, адресованное ей. Она давно должна была ощутить вкус собственного лекарства, ведь она обращалась с ним точно так же все их недолгое супружество. Уильям почти не злился; для женщины она была весьма способна. Но власть и насилие — это была все-таки его стихия. И сегодня он собирался вновь стать собой и занять свое законное место тигра среди шакалов. Зильфа стояла перед ним в батистовой ночной сорочке, в шелковом халате с хризантемами. Халат сполз с одного плеча, обнажая синие с багровым отметины от его губ и зубов на ее шее и ключицах. Уильям откинулся на спинку кресла, разглядывая ее не без удовольствия. Ее тело было картой его победы: спутанные волосы, припухшие губы, следы его желания, просвечивающие на груди и бедрах. У него саднила разодранная ее ногтями спина; плечо, которое она прокусила, пришлось забинтовать, но это была малая цена за наслаждение наконец показать ей ее место. Он разглядывал ее тело, позволяя ей прочувствовать себя инструментом его удовольствия, и только после того, как нагляделся, встретился с ней взглядом. Зильфа потерла глаза кулаком — жест был слишком рассеянным для слез. Она зевнула и раскурила длинную глиняную трубку от тлеющего уголька, что невесть как оказался у нее в ладони и, казалось, вовсе не обжигал кожу. Она затянулась, выпустила дым к лепному потолку и бросила уголек обратно в камин. — Нет. Ее ответ был коротким, как щелчок курка дуэльного пистолета. Уильям не сдержал усмешки, хотя его и не покидало чувство, что он чего-то недопонимает. Но лучшая защита — нападение, и он поднялся из-за стола. — Почему же, скажи на милость… — начал он вкрадчиво. Он и сам не понял, как ее рука с трубкой метнулась вперед, как холодные пальцы вцепились ему в подбородок и заставили смотреть ей в глаза. И уж точно не понял, что заставило его подчиниться и послушно уставиться на нее, словно загипнотизированному. — Ты как дитя, — сказала она с легким раздражением. — Которое хочет достать луну. Но ты тянешься к отражению в воде, кричишь и плачешь, когда оно не дается в руки. Прежде чем Уильям успел ответить — а он не был уверен, что смог бы, ибо все его члены и даже язык странно онемели, как в тот раз, когда ее призрак навестил его в спальне, — она выдохнула ему дым в лицо. Плотный, пахнущий полынью и специями дым обволок его лицо, словно саван, забиваясь в ноздри, рот, под веки, опутывая разум. Он попытался отшатнуться, раскашлятся, но она держала крепко. Перед глазами поплыло, комната закружилась; огонь в камине расплылся в ослепительное пятно, а затем и вовсе погас в наступающей темноте. Последнее, что он почувствовал, прежде чем тьма накрыла его с головой, — это скользящее движение большого пальца по щеке, почти ласковое, но до того снисходительное, что ощущалось как надругательство. Подполковник Уильям Тавингтон не успел и вздохнуть, как его голова мягко стукнулась о персидский ковер. Зильфа Дилейни-Тавингтон переступила через него и села за бюро, разглядывая вскрытые им письма, после чего движением руки смахнула их в ящик для макулатуры. Уильяму вновь были дарованы все привилегии его положения и отнято все, что имело значение; он мог бы привыкнуть, но, как выяснилось, к заключению привыкнуть невозможно. Он не был заперт в комнате — его тюрьма была просторной и роскошной. Он мог бродить по анфиладам особняка, гулять в ухоженном саду; он мог приглашать на обед своих старых товарищей, напуская на себя важность и рассказывая байки о своих деловых «подвигах». Но его счета были заморожены, снова, с тем же презрительным ощущением финальности. Зильфа жила с ним под одной крышей; он чувствовал ее присутствие, ощущал запах ее духов с нотками пачули, но не мог оказаться с ней в одной комнате. И самое главное — у него не стало ни женщин, ни борделей. Ни малейшей возможности для простого телесного утешения, что хоть на миг позволяло забыть о ее всевластии и перестать чувствовать себя скопцом на цепи. Разумеется, Зильфа не опустилась бы до прямых запретов. Она просто сделала так, что у него не было ни шиллинга на куртизанку, а ее слуги с каменными лицами мягко, но неуклонно пресекали любые его попытки покинуть дом для таких визитов. Когда Уильям попробовал упрямиться, дворецких с безупречными манерами сменили костоломы Зильфы, и после этого «разъяснения» он неделю провалялся в постели, пока синяки на ребрах не сошли. Самое ужасное заключалось в том, что Зильфа, это холодное, потустороннее существо, отлично сознавала последствия своей тактики; то, как молчание и невозможность свободы сводят Уильяма с ума, и намеренно игнорировала его еще больше, возводя свою жестокость в абсолют. Она словно знала, что, лишенный всех радостей и отдушин, Уильям сконцентрирует весь свой гнев, все свое желание на ней одной, и теперь доводила его до точки кипения, притворяясь, что не видит, что творит с ним. Он смотрел на нее через стекло оранжереи — невозмутимую, отстраненную, читающую какой-то отчет и крошащую пальцами апельсиновый пирог. Он ловил запах ее дыма в библиотеке, и по его спине пробегала дрожь, в которой гнев смешивался с похотливым воспоминанием. Он видел, как шелк ее халата обрисовывает линию бедра, и чувствовал, как все его существо сжимается от голода, которого не утолила бы ни одна, даже самая искусная шлюха. Ну, разве что две. Или три, но зараз. С этого дня он возненавидел ее за холодность, за власть, за то, что она оказалась хищником высшего порядка. Он ненавидел ее так сильно, что думал о ней постоянно. На приемах, улыбаясь глупым аристократам, он искал ее в толпе, мысленно срывая с нее одежды и власть. Он закрывал глаза и представлял ее неподвижное лицо, ее губы, что больше не издавали стонов, ее руки в лайковых перчатках, скрывающих тайные знаки. Он ненавидел утонченную жестокость, с которой она дрессировала его, лишая всех костей, кроме одной-единственной, что она держала у него перед носом, а он не мог сдвинуться с места, ибо в одной руке она сжимала кость, а в другой — плеть. В темноте своей спальни, на огромной кровати под балдахином, он лежал без сна и упражнялся в изобретении все более изощренных способов мести. Он представлял, как ломает ее ледяное спокойствие, а она умоляет его, всхлипывая и заламывая руки, некрасивая, жалкая. Как заставляет эти арктические глаза вспыхнуть настоящим огнем — огнем страха или страсти, ему было уже все равно, но она непременно должна была быть под ним, а ее пальцы — сжиматься на ее же горле. Он ненавидел ее. И эта ненависть была единственной подлинной вещью в его новой жизни. Единственной вещью, что все еще принадлежала только ему. И он лелеял ее, как самое дорогое сокровище. Зильфа, казалось, чувствовала это и вскоре стала позволять ему находиться в своем присутствии. Он все еще не мог говорить с ней: он знал это по тому, как всякий раз, едва он встречался с ней взглядом, у него отнимался язык и немели пальцы. Он больше не сомневался, что женился то ли на ведьме, то ли на дьяволе. И, похоже, дьяволу требовалась его ярость, и она принялась раскалять ее по-новому. Она ходила при нем в шелковом халате, накинутом на ночную сорочку, что все больше истончалась от времени. Сквозь полупрозрачную ткань он видел синеву татуировок, покрывавших ее, словно карта неведомых земель. Он видел контуры ее тела — упругие груди с темными ареолами, смуглую кожу, темный треугольник внизу живота, проступающий сквозь тонкий батик. Она курила свою длинную трубку, пила джин из тяжелого хрустального бокала, стоя у карты, висящей на стене в библиотеке. Но что сводило его с ума больше всего, так это то, что она не становилась разговорчивее или мягче от выпивки. Алкоголь лишь заострял ее черты, делая ее похожей на хищную птицу, прикованную к этой проклятой земле невидимой цепью. И он хотел ее. Не с нежностью, не со страстью, а с яростью, скрывающей его унижение. Он представлял, как срывает с нее этот проклятый халат, хватает за длинные черные волосы и нагибает над столом, сметая на пол все эти карты с их дурацкими знаками. Как задирает сорочку, обнажая ее бледные бедра, и входит в нее с жестокостью, что должна была стереть с ее лица это ледяное равнодушие. Владеть. Обладать. Заполнить ее собой, сломать, сожрать, подчинить. Превратить Арктику в ее глазах в растопленный, беспомощный пар. Уильям ненавидел ее за это больше всего. За то, что она не видела в нем мужчину. Не в смысле плотском — он был уверен в своей притягательности, — а в сущностном. Для нее он был инструментом, элементом декора, живым геральдическим щитом. Он стоял в дверях, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Дыхание сбивалось. Железные зубы смыкались со звонким щелчком. Но он не смел. Он не смел сделать и шага. Ибо она уже научила его: за неповиновением всегда следует кара. И каждая следующая расплата будет суровее предыдущей.