Глава седьмая, в которой Уильям Тавингтон спасает дьявола и может выбрать награду

Над Лондоном вновь сгущались сумерки: зимой казалось, единственное, что происходило в городе, — это закат. Уильям стоял у высокого окна в библиотеке, спиной к комнате, полной переплетенных в телячью кожу фолиантов, — знаний, которые ему были не нужны. Его рука двигалась под камлотовым халатом, ладонь сжимала возбужденную плоть — вверх-вниз, с почти маршевым ритмом, будто он дирижировал парадом. Не в постели, нет. Здесь, на виду у призраков ее предков, с видом на сад, подернутый зимним инеем, который был частью его тюрьмы. Он так хотел быть свободным. Снова оседлать коня, почувствовать, как в лицо бьет ветер, а не провонявший полынью и гусиным жиром от сальных свечей воздух этой позолоченной гробницы. В голове все повторялся и повторялся припев, который голосили пьяные драгуны у костра: «Я гусар, я драгун, я улан, я гунн; я конный солдат насквозь…» Теперь это звучало как насмешка. У него не было даже коня; ему не было позволено даже подойти к конюшне. И все его мысли, все его отчаяние и ярость сходились на ней. На Зильфе. Он хотел владеть ею. Не просто ее телом — этого было мало. Он хотел ее дом, ее империю, ее ледяное сердце, ее загадочную, темную душу. Он хотел разгадать ее, подчинить, поглотить. Он хотел снова быть мужчиной в ее глазах — не марионеткой, не дрессированным зверем, а равным. Нет, равным — это не то. Ее господином. Он хотел любить ее в крови и в дыму, на выжженной земле, под аккомпанемент рушащихся стен. Он хотел рвать на ней платье из индийского муслина, как дикарь, кусать ее плечо, пока не выступит кровь, и слышать, как ее крик сливается с его победным рыком. Он хотел, чтобы их соитие было сражением, а их объятия — взаимным уничтожением, из пепла которого не родится ничего, кроме них самих — двух хищников,  сцепившихся в смертельной хватке. Под его мерно движущейся рукой нарастало напряжение, обещавшее короткое забвение в его маленьком мире, ограниченном стенами особняка. Уильям собирался презрительно кончить на дубовый паркет и оставить слугам возиться с последствиями его акта самопомощи — единственный бунт, который он мог себе позволить. За спиной раздался глухой удар, как будто мешок с мукой с размаху кинули в стену. Ну или тело упало на ковер. Уильям обернулся. Зильфа лежала на ковре, ее тело выгнулось дугой, глаза закатились, так что были видны только белки, а из горла вырывались хриплые, гортанные звуки, как будто из нее рвались одновременно и зверь, и демон, и человек. Он встал над ней, над этой поверженной дьяволицей, этой сукой, разглядывая ее с любопытством. Это был хороший момент. Это был отличный момент, чтобы взять серебряный подсвечник и не размозжить ей голову, ведь это решило бы все его проблемы. Впоследствии, Уильям не смог объяснить себе, почему он встал на колени, пытаясь удержать ее бьющееся в судорогах тело. Язык. Нужно прижать язык, чтобы она не задохнулась, — прозвучало в голове голосом полкового врача. Чем бы ни занималась Зильфа в этот момент, она выглядела как человек, который либо вот-вот проглотит язык, либо вот-вот захлебнется своим же ядом. Поэтому, грязно выругавшись, Уильям сунул ладонь ей в рот. Мгновение спустя он почувствовал ужасную боль — ее челюсти сомкнулись на его ладони, и в ладони что-то хрустнуло. Уильям взвыл и отвесил Зильфе затрещину, но она не разжала зубы. Рука онемела, только там, где ее зубы вошли в плоть, жгло огнем, но, судя по тому, что Тавингтон еще мог шевелить пальцами, кости были не сломаны. Его кровь хлынула ей в глотку, и он раздраженно перевернул ее голову на бок, чтобы она не захлебнулась. Кровь, смешавшись со слюной, впитывалась в дорогой персидский ворс; Уильям смотрел на нее с отвращением, но это было отвращение не к ее состоянию, а к себе самому. С чего ему вообще взбрело в голову ее спасать? В дверях возникла массивная тень, она беспомощно и испуганно взмахнула руками, как ослепленная светом летучая мышь — крыльями. Мбега; его обычно невозмутимое лицо быстро исказилось ужасом. Он молча оттолкнул Уильяма и поднял Зильфу на руки; Уильям заорал от того, как ее зубы проехались по его ладони перед тем, как выпустить ее из захвата. Зильфа больше не билась в конвульсиях, она мелко подрагивала; ее глаза все еще были закачены. Уильям прижал окровавленную руку к груди, адреналин и ярость плясали в нем тарантеллу. Мбега нес Зильфу через анфилады комнат, и Уильям шел за ним. Когда Мбега закрыл перед ним двери ее спальни, Уильям с размаху влетел в дверь плечом. Дерево треснуло, язычок бронзового замка жалобно звякнул. Уильям стоял на пороге, потный, окровавленный, сжимающий в целой руке чугунную кочергу, которую он держал на манер шпаги. Мбега заслонил собой кровать с балдахином, на которой лежала ничком непривычно тихая Зильфа; может быть, Уильяму показалось, но тень Мбеги как будто бы стала больше. — Вон, — приказал Мбега на отличном английском. Уильям не двинулся с места, взвешивая кочергу в ладони. — Тебе же известна моя репутация фехтовальщика? — спросил он, наклонив голову. — Поверь, она мне не потребуется. Еще одно слово, и я забью тебя до смерти этой проклятой кочергой.

***

Зильфа пришла в себя не сразу: Уильям успел сходить к себе, одеться, съесть яйцо-пашот с хлебными солдатиками, и обдумать ошибку, которую он совершил, помешав ей умереть. Когда он вернулся в ее покои, она уже сидела в кровати, опираясь спиной на кружевные подушки из фламандского полотна. Ее губы были синеватыми, а кончики пальцев — иссиня-черными, будто бы она лежала не в протопленной комнате, а добиралась до постели через тундру. Уильям взял стул, поставил у ее кровати, положил ногу на ногу, а перевязанную руку — себе на колено. Не воспользоваться ее смятением и не напомнить, что она теперь ему должна, было бы грехом. — Ты должна была поставить меня в известность о твоих… состояниях, — сразу же начал он, будто бы она ни минуты не была его мучительницей и тюремщицей; будто бы он имел силы и власть вообще так с ней говорить. — Мне нужно знать, с чем я имею дело. Зильфа повернула к нему голову, щурясь, как будто только что смотрела в даль, которую сложно было представить в этой комнате, и цокнула языком. — Ты глупый. Такой умный, но такой глупый. Он наклонился ближе, его тень накрыла ее. Угроза в его позе была осязаемой. — Просвети меня. В чем моя глупость? Ее рука, холодная, с почерневшими кончиками пальцев, поднялась. Она провела ими по его лицу, по вьющимся каштановым волосам, в которых уже пробивалась седина. Затем она взяла его израненную руку и прижалась к ней щекой, словно ища в его крови прохлады. — В следующий раз, — прошептала она, прикрывая глаза, — возьми дерево или железо, иначе я откушу тебе руку. Ты не сможешь держать палаш без руки. — Вряд ли это проблема. Я, знаешь ли, амбидекстр, — холодно ответил он. Он взял ее за подбородок, принуждая смотреть на себя, так, как любила делать она. — Какого дьявола произошло в библиотеке? Она не ответила. Ее пальцы потянулись к перламутровым пуговицам его рубашки, расстегнули их и коснулись обнаженной груди, и он коротко, болезненно выдохнул. Ее пальцы жгли и леденили и как будто бы проникали под его кожу, под мясо и кости, касаясь самого сердца. — У тебя черное сердце, — сказала она, глядя прямо перед собой невидящим взглядом. — Но оно все еще бьется. Хочет жить. Как и мое. Она приоткрыла губы, и он увидел ее зубы — почерневшие от того зелья, что дал ей слуга. Она улыбалась, но ее глаза не улыбались никогда. Он замер, чувствуя ледяной жар ее кожи, слыша тихий, неровный стук ее сердца, замер в ожидании приговора. — Ты мой, — сказала она с неожиданной, абсолютной убежденностью. — Ты доказал это сегодня. Я могу вернуть тебе часть твоей свободы. Выбирай разумно, что хочешь попросить.