Глава восьмая, в которой Уильям Тавингтон получает награду, похожую на наказание

Уильям проснулся от звука, от которого кровь стыла в жилах, — не человеческого крика, а протяжного, животного воя, переходящего в хриплый, яростный рев. Он резко сел на кровати с пологом из сирийской ткани. Зильфа металась рядом, ее тело снова выгнулось, словно она пыталась встать на мостик. Но очень скоро ее бросило вперед, и ее крики стали членораздельными, полными такой первобытной агонии, что по коже Уильяма побежали мурашки. Она наконец села, обхватив колени руками. Уильям осторожно, с любопытством коснулся ее плеча, и Зильфа повернула голову. Ее зрачки были так расширены, что поглотили всю радужку, и теперь медленно, мучительно сужались, возвращая взгляду привычную резкость. — Не соизволишь ли объяснить? — это было первое и единственное, что пришло Уильяму в голову. — Спи, — сказала Зильфа, положив руку ему на лицо, но Уильям не упал. Вместо этого на кровать упала Зильфа. Упала и немедленно накрыла голову второй пуховой подушкой в наволочке из голландского полотна.

***

Уильям разрезал бифштекс с яйцом-глазуньей, наколол кусок на серебряную вилку и задумчиво уставился на него, все еще чувствуя легкую тошноту. Зильфа сидела напротив, ее тарелка и чашка были пусты. Она курила трубку, тонкие струйки дыма от которой поднимались к позолоченному потолку, и рассеянно дергала коленом. — Может, что-то можно сделать с этими твоими… ночными состояниями? — спросил он наконец, подобрав мясо с вилки губами. Его тон был деловым, почти отстраненным, будто он обсуждал неисправность оружия. Зильфа пожала плечами, глядя в потолок, как будто на нем происходило что-то по-настоящему интересное. — Ты сам пожелал в качестве награды за службу спать со мной в прямом и переносном смысле. Теперь принимай последствия. Он прожевал мясо с яйцом, проглотил, и приподнял бровь, недовольный. — Тебе не надоело жить без сна? Она наклонила голову, разглядывая его так, как смотрела бы на интересный, но опасный экспонат. Он почувствовал знакомое предвкушение – Зильфа была не тем противником, который легко сдавался. Ее ядовитое жало прямо сейчас искало брешь в его броне, и Уильям пытался предугадать удар. — А тебе не надоело видеть одни и те же кошмары каждую ночь? — наконец она нарушила молчание и мягко провела пальцем по кружевной салфетке. — Такие громкие. Они не дают мне видеть свои сны. Она подняла на него взгляд. Ее глаза были бездонными колодцами. — Чье было то сломанное знамя? Уильям содрогнулся, точно получил ножом в солнечное сплетение. Она видела. Видела его самое постыдное воспоминание — тот бой, где он, двадцатилетний мальчишка, плакал, молил о пощаде, обмочился от страха. И когда ее получил — напал со спины. Он должен был выжить. Любой ценой. Он медленно отрезал и прожевал еще кусок бифштекса, его челюсти работали с механической точностью. Он посмотрел на нее, и его губы скривились. — Не пора ли тебе выполнить свои супружеские обязанности, дорогая жена? — спросил он сладко и ядовито. — У меня есть потребности, и раз уж я не могу удовлетворять их в борделе, я надеюсь на то, что ты их обслужишь. Он хотел унизить ее напоминанием о том, что теперь ее тело стало его наградой, но Зильфа ожидаемо даже не поморщилась. Она выбила трубку о фарфоровое блюдце, обтирая чашечку пальцами. — Не сегодня, — ответила она равнодушно. — Сегодня я занята. Когда она подняла к нему глаза, в их арктической глубине он уловил ту самую опасную искру — наслаждение его унижением, его бессилием. — Но ты можешь пойти в бордель, — добавила она мягко, словно предлагая ему стакан воды. — Думаю, ты это действительно заслужил. Я и совсем забыла, что, когда ты не сливаешь семя, ты становишься нервным. Он отшвырнул стальной нож с костяной ручкой. Лезвие со звоном ударилось о тарелку. — Черт бы тебя побрал, — выдохнул он беззвучно, вставая из-за стола.

***

Уильям сбросил напряжение так, как умел — злобно добрался верхом до клуба джентльменов, выпил там, поточил когти о менее удачливых товарищей и все так же верхом отправился в бордель, компенсируя себе все те долгие месяцы, что ему не было позволено ни выходить из дома, ни забираться в седло. Мадам Слоун уже знала его вкусы – он предпочитал девушек пышных, бело-розовых, с золотыми или рыжими волосами, и, конечно же, новеньких: либо тех, кто еще не был с мужчиной, либо тех, у которых было минимальное количество клиентов. Преимущество неопытных девушек состояло в том, что они больше позволяли, а он был не в настроении изображать джентльмена. Его движения были резкими, почти яростными, а тело рыженькой валлийки под ним изгибалось в такт его толчкам. Воздух в комнате был густым и тяжелым, пахнувшим дешевыми духами на спирту из бергамота, и Уильям, сжав зубы с такой силой, что почти чувствовал железный вкус своих новых зубов, положил ладонь на лицо девушки, другой рукой легонько взяв ее за горло – он не мог позволить себе лишних расходов, если останутся синяки, – представлял под собой совсем другую, бледную, костистую женщину со взглядом волчицы. Но бедра валлийки, которые двигались навстречу ему волнами, не помогали иллюзии – они только заставляли его вспоминать о том, что его индейскую шлюху скорее возбудила бы жестокость, чем оттолкнула. Он не услышал, как скрипнула дверь. Но шестым чувством солдата он почувствовал легкое движение в тенях у стены, смену атмосферы, будто в комнату вошел полярный ветер и опустился в кресло. Его взгляд метнулся в сторону. И застыл. В кресле с багровой обивкой из генуэзского бархата, полуразвернутом к кровати, в котором он любил сидеть, если приглашал более одной девушки и нуждался в том, чтобы они разогрели его перед актом, сидела Зильфа. Полуобернувшись в свою испанскую черную шаль с кружевными розами, она курила трубку, выпуская дым из ноздрей, как сказочный дракон. Дым клубился вокруг ее алебастрового лица, не скрывая, но обрамляя ее черты, словно колдовское зеркало. Ее зрачки, огромные и темные, поглощали весь свет в комнате, освещенной тусклой масляной лампой. Ее губы были полуоткрыты, и на обычно мертвенно-бледных щеках играл легкий, прозрачный румянец, словно отблеск зимней розы на снегу. Поймав его взгляд, Зильфа улыбнулась уголками рта, и он почувствовал, как снова выходит из себя, легко, как море из берегов; от этого член у него стал точно каменный, так что он беззвучно выдохнул и вцепился пальцами в скомканную простыню. Она любовалась. Ее взгляд скользил по его напряженной спине, по сжатым ягодицам, по ногам, переплетенным с ногами женщины, с холодным, глубоким, чувственным интересом. Уильям замер на мгновение, встретившись с ее взглядом. Затем его губы растянулись в оскале, в котором было больше вызова, чем удовольствия. Он продолжил, намеренно усилив ритм, двигая бедрами жестко, как хлыстом, демонстративно, продолжая прижимать руку ко рту валлийки, гася ее придушенные стоны. Он не сводил с нее глаз, трахая другую женщину, впиваясь взглядом в ее расширенные зрачки, в этот едва проступивший румянец, и скалился, скалился как дикий зверь. Он увидел, как кончик ее языка смочил губы, обошел их контур по внутренней стороне – незаметное, быстрое движение, как у ящерицы. Воздух в комнате стал тягучим и сладким, как испаряющийся опиум. Рыженькая валлийка, лежавшая между ними, замерла, завороженная новой участницей игры, когда Зильфа сбросила шаль. На ней не было корсета, и ей не потребовалась камеристка, чтобы снять платье, больше похожее на очередную ее сорочку. Зильфа встала на коленях над девушкой; она водила пальцами по ее лицу, не лаская, а изучая, словно слепой – буквы, вырезанные в камне. Ее обнаженное тело, покрытое синими татуировками, отливало мраморной белизной в темноте; она была прекрасна и чужда этому миру, этой комнате, как языческая богиня, пробудившаяся ото сна лишь на вечер. Ее руки с почерневшими кончиками пальцев скользили по бледной коже валлийки дальше, ниже, сжимали ее груди с хирургической точностью, вызывая сдавленные вздохи; затем живот; затем бедра. Затем ее пальцы, холодные и уверенные, коснулись еще влажных лепестков девушки, исследуя, лаская, растягивая их с невозмутимым любопытством. Уильям, откинувшись на подушки, ласкал себя, наблюдая за ними. Его взгляд едва ли мог оторваться от Зильфы, от ее сосредоточенного профиля, от сумеречного сияния у нее между лопаток, на талии, в темном клинышке копчика. Ему быстро стало мало простого наблюдения: когда Зильфа наклонилась ниже, и ее губы безмолвно погрузились в промежность валлийки, Уильям лишился остатков терпения. Он подобрался к Зильфе сзади, его руки обхватили ее бедра; его тень накрыла их обеих. Она не обернулась, но ее спина на мгновение напряглась, и он прижал губы между ее лопаток, только чтобы попробовать это напряжение на вкус, представить, что это страх. Он приставил себя к ее входу и вошел медленным, неумолимым толчком, преодолевая упругое, тугое сопротивление ее плоти. И тогда он почувствовал это — ее тепло, ее влагу, ее тело, которое откликалось на него, несмотря на весь ее лед. Он услышал ее сдавленный, почти неразличимый выдох. И тогда она, все еще не глядя на него, приподняла бедра, приняв его глубже, отдаваясь его ритму с той же безмолвной яростью, что и он. Ее холодная, совершенная маска треснула, и сквозь трещины прорывалось то самое дикое, животное желание, которое он в ней давно подозревал, потому что это была жестокость, и это было желание, на которое был способен он сам. И это знание было слаще любой мести, сильнее любой ненависти. Он двигался в ней, глядя, как ее пальцы впиваются в простыни, и знал, что эта крупица власти над ней — иллюзия, которую она ему подарила. Но какая это была сладкая иллюзия!