Глава девятая, в которой Уильям Тавингтон умирает

Особняк Дилейни. Утро. Тишину в столовой нарушал только шелест платья из дешевого ситца на новой служанке. Девушка с безличным, кукольным лицом и узкими, как щелочки, глазами расставляла фарфоровый сервиз с цветочной росписью. Уильям, отхлебывая кофе, который принесли Зильфе, наблюдал за ней, не в силах избавиться от чувства неправильности происходящего. Что-то было не так. Слишком легкая походка, слишком бесшумная: девчонка двигалась, как привидение, как будто не касалась дубового паркета. В плечах, в кистях рук, обрамленных накрахмаленными манжетами, чувствовалась не женская угловатость. Когда она потянулась, чтобы поправить серебряный подсвечник, манжета приподнялась, обнажив запястье. На запястье было клеймо. Уильям видел много таких. Клеймо, которым Ост-Индская компания клеймила воров. Она почувствовала взгляд, повернула голову. Все произошло за один вздох – или за половину сердцебиения. «Служанка» метнулась к нему, схватив со стола столовый нож из шеффилдской стали. Уильям отскочил, опрокинув стул, но лезвие уже вонзилось ему в ладонь — ту самую, все еще заживающую после зубов Зильфы. Он взревел от боли, но это было только начало: в мутном утреннем свете блеснула сталь настоящего ножа, боевого, изогнутого, похожего на малайский крис. Уильям попытался увернуться, но клинок вошел ему глубоко в живот, чуть ниже солнечного сплетения. Он услышал звук с задержкой: жалобно хрустнула ткань его камзола, чмокнуло его нутро. Боль была совершенно невыносимой, как от штыка, но эта же боль привела его в чувство. Его собственный крик был похож на рык раненого медведя. Рефлекс, отточенный сотнями схваток, быстро взял верх. Может, офицер ее величества в первую очередь был военным, но Уильям Тавингтон всегда в первую очередь был убийцей. Он вырвал столовый нож из ладони, его свободная, здоровая рука вцепилась в горло яванца; хорошо, что гувернантка так и не отбила у него привычку есть и писать левой рукой. Ассасин, гибкий как угорь, пытался вывернуться, прокрутил нож в брюшине Уильяма, но тот, не чувствуя ничего, кроме слепой ярости, швырнул его к высокому арочному окну. Они разбили оконную раму и вывалились наружу вместе с ней, но падение было недолгим: на крышу оранжереи и с нее — в первый, грязный лондонский снег. Падая, Уильям услышал, как у него внутри что-то рвется от движения; горячая волна хлынула ему в кишки, пачкая шерстяные бриджи. Он приземлился сверху, всем своим весом, и его руки, движимые последним спазмом ярости, стиснули шею убийцы. Звук был коротким, сухим и окончательным. Уильям последний раз посмотрел в мертвое лицо, красивое даже после того, как жизнь оставила его, и тяжело свалился на землю. Он лежал на спине, ощущая, как снег под ним пропитывается кровью и, кажется, испражнениями: похоже, его кишечник непроизвольно опустошил себя. Холодное небо нависло над ним свинцовой дугой, выплевывая редкие снежинки. Он держался за живот, но уже почти не чувствовал боли, только как онемели ноги ниже поясницы, и с досадой подумал, что не хочет умирать, обосравшись, в прямом и переносном смысле. Лицо Зильфы над ним было похоже на удивленную кляксу на полях тетради. Он смотрел ей в глаза, отплевывая кровь, и все пытался сформулировать свою последнюю мысль. — Я не хочу так умирать, — прохрипел он, глядя в ее ледяные глаза. — Это глупо и жалко. Я, черт тебя забери, заслуживаю лучшей смерти. Она опустилась перед ним на колени, подбирая юбки из тяжелого шевиота, схватила его обеими руками за щеки, и на минуту ему показалось, что сейчас она свернет ему шею, избавив от страданий, но супруга и тут нашла способ его удивить. Ее губы быстро коснулись его губ; поцелуй был горьким и соленым — он почувствовал вкус собственной крови и табака. Она оторвалась от него, разглядывая его с практичностью мясника. — Ты уже знаешь, — спросила она, внимательно глядя ему в глаза. — Ты уже все знаешь? — Что я знаю? — он хрипло рассмеялся и плюнул сгустком крови ей на атласный корсаж. Снова ее лицо заслонило бледное зимнее солнце. Снова ее губы, ее пальцы, ее всепоглощающий взгляд. Быстрым движением она выдернула метательный нож у него из живота, и, если до этого он думал, что больнее быть не может, ему стало намного, намного больнее. Он застонал, перекатив голову на бок; он бы и закричал, но сил на это уже не было. Зильфа, не сводя с него глаз, зачерпнула горсть черной земли вместе со снегом, смешанной с его же кровью, и размазала ему по лбу. — Черт... тебя... забери... — он выкрикивал слова, захлебываясь болью и кровью. — Даже… чертовы… повстанцы не смогли… Я не хочу умирать! Ее тонкие, холодные пальцы погрузились в рану у него в животе, раздвигая края плоти. Его крик разорвал морозный воздух — чистый, животный звук, в котором была вся его ярость, все отчаяние, вся ненависть к ней, к себе, к этому проклятому миру. Сквозь собственный рев он услышал ее голос — низкий, гортанный, произносящий слова на том же самом языке, на котором она кричала по ночам. Над ними с карканьем поднялась стая воронья; черная туча на фоне бледного неба. — Ты будешь жить вечно, мой волк, — сказала она, часто и быстро дыша. Она снова наклонилась, ее губы коснулись его шеи. Но это не был поцелуй. Ее зубы с силой впились в его плоть, разрывая кожу и мышцы, достигая самой артерии. Новая волна боли накатила на него, затопив сознание. Спазм прошел по телу, заставив его выгнуться, словно в падучей, и он, умирающий, ощутил дикую, неукротимую эрекцию. Он с разочарованием подумал, что это был ее последний триумф над ним. Еще одна битва, которую подполковник Уильям Тавингтон проиграл.

***

Сознание вернулось к Уильяму не спеша, как прилив: в этом приливе он был легким, гладким камешком на берегу Северного моря, которым играла ленивая волна. Первым, что он ощутил, была не боль, а мягкость пухового тюфяка под спиной и тяжесть шелкового одеяла. Пахло пчелиным воском, кофе и табаком, сладковатым, терпким, въедливым. Когда он открыл глаза, он увидел над собой зеленый штофный балдахин с пыльными золотыми кистями – имевшейся прислуги не хватало на все комнаты особняка. Осторожно, не веря себе, он провел пальцами по животу, для этого ему пришлось задрать подол полотняной ночной рубашки. Там была повязка, но не та, что накладывают на рваную рану – марлевая тряпочка, йод и немного корпии. Это не утолило любопытство Уильяма, и он просунул пальцы под повязку, но там он нашел лишь гладкие, тонкие шрамы, будто ранили его не утром того же дня, а годы назад. Он повернул голову на пуховой подушке. Зильфа лежала рядом, прильнув к его плечу, ее распущенные черные волосы растекались по его груди темным потоком. Ее дыхание было ровным и бесшумным. Она спала. Или позволяла ему думать, что спит. Он не стал ее будить, последнее, чего он хотел сейчас, это разговаривать. Просто произнес в полумрак, глядя в резные дубовые под потолком. — Я не умер. Поразительно. Она не открыла глаз, лишь отрицательно покачала головой, касаясь лбом его плеча. Жест был одновременно интимным и отстраненным. Он усмехнулся – слабо, криво. Он чувствовал себя пустым и странно новым, будто его выпотрошили и набили заново; как будто он стал чучелом в форме подполковника Тавингтона. Зильфа передвинула голову ему на грудь в неожиданно чинном жесте супружеской нежности. Ее дыхание было глубоким и ровным, длинные черные ресницы лежали на бледных, как слоновая кость, щеках, губы чуть приоткрылись. Он никогда раньше не видел ее такой. Она словно стала обычной женщиной — хрупкой, доступной, почти беззащитной. Уильям наблюдал за ней, чувствуя знакомый голод, простой, почти примитивный — он хотел взять то, что принадлежало ему по праву, пока она не успела открыть глаза и снова превратить все в противостояние. Он медленно накрыл ее своим телом, ни о чем не спрашивая – он чуть не умер ради ее планов, конечно же, ему не нужно было позволение, чтобы получить награду. Тепло ее кожи просочилось сквозь тонкий батист ночной сорочки. Она не открыла глаз, лишь глубже, с едва слышным вздохом, втянула воздух, позволила ему раздвинуть ее ноги, отдаваясь его весу, его ритму. Ему нравилась эта ее мнимая покорность, но он не тешил себя иллюзиями: сейчас Зильфа нравилась ему именно потому, что он знал — покой обманчив. Он скоро закончится. И чем слаще была эта иллюзия власти, тем острее он предвкушал момент, когда она откроет глаза. Когда в ее волчьих глазах снова появится вызов, а ее тело станет не пассивным сосудом, а тем безжалостным противником, который его и зачаровал. Уильям Тавингтон по натуре своей был дуэлянтом. Зильфа Дилейни ни в чем ему не уступала. Его планы на «Дилейни Шиппинг» отступили на второй план: теперь важнее был поединок.