Чеджу позволил набрать сил для новой битвы.

До конца отпуска оставалось три дня. За всё время, они успели покататься на яхте, полежать дома, сходить на водопады и прокатиться на аттракционах, а также пережить тяжёлый момент в карьере Джи, но они не отступились, а продолжали отдыхать. Совсем скоро вернётся их шумная и активная жизнь — съёмки, концерты, запись, постановка хореографии и так далее. Камбэк у Stray Kids прошёл гладко и новый альбом вызвал фурор — в первую неделю было продано около ~ 4 миллионов альбомов, что являлось знаменательным событием. Альбом «5-STAR» был пушкой по мнению многих стэй, ребята остались довольны проделанной работой. — Ты чего такой весёлый? — Мира посмотрела на Хёнджина, который только провёл эфир с фанатами и удовлетворенно спускался по лестнице. — На трансляции посмотрел много мемов с последних выступлений, stay, конечно, молодцы. — Ещё один, отвлекись от этого! Осталось всего три дня! — Чанбин кинул подушку в Чана, который сидел за барной стойкой и читал комментарии под новым видео в TikTok. — Так ты посмотри, — он взял подушку и подошёл к её отправителю, чтобы показать реакцию фанатов. — Кто сыграет партию в «UNO»? — О, ты хочешь реванш? — Чан засмеялся от предложения Феликса и сел рядом на ковёр. — Да, — хитрый взгляд был устремлён прямо на него, — в этот раз, победа за мной. — Я тоже буду! — воскликнул Хан и быстро сбежал с лестницы, чуть не сбив с ног Хёнджина. В это время, Джи и Мира гуляли по берегу моря. Солнце уже садилось, придавая розовый оттенок воде, а блеск так и отражался в последних лучах. Свежесть окутывала округу и желания возвращаться совсем не было. Джи затянулась табачным дымом и направила свой взор вдаль, за горизонт. — О чём думаешь? — Мира, которая была уже полностью мокрая от брызгов подруги, стала успокаиваться от смеха. — Не хочется уезжать. — А ты не едешь с тётей в отпуск сюда? — Нет, их отпуск будет только через две недели, а я буду заниматься клипом Ёнджуна. Будет не до этого. — Значит, нужно будет вернуться сюда с Чаном, — она слегка пихнула Джи в бок, как бы подначивая. — Плотный график и новый альбом ребят не позволит вырваться ещё как минимум полгода, о чём ты? — Ой, ну ладно. А вы будете съезжаться? — Джи лишь мечтательно задумалась, ведь никто не предлагал, да и не время. — Скорее всего позже. Фанатки Криса закопают меня заживо, если узнают, что его сердце занято. — Да ты их сама с кем угодно закопаешь, хоть с червяками, хоть с землёй. — Фу... — Мне тоже предстоит много работы, да и скоро новый тур. — Ты только вернулась, — Джи встала как вкопанная, а вода лишь укутывала её ноги глубже в земле. — На долго? — Месяца три точно. — Мирош... — Да не отказываюсь я от тебя, не начинай. — Значит, по традиции нам надо сыграть, — хищная улыбка появилась на лице девушки. — Что ты хочешь на этот раз? — Так... мотоцикл куплен, «малышка» украшена... Дерево! — Что? — Я хочу посадить с тобой дерево и назвать в твою честь! — А если реальное желание? — Пока не придумала. А ты что хочешь? — Я хочу, чтобы ты нарисовала меня. Вот как ты рисовала свою семью, также и меня: реалистично, красивую такую, мои шикарные волосы и... — Всё-всё, поняла. Тогда, «Чам-чам-чам»? — Давай, — хищная улыбка в этот раз появилась на лице Миры, так как в эту игру она побеждает каждый раз. Джи вытерла мокрые ладони о шорты, приняв боевую стойку — пятки вонзились в мокрый песок, а глаза сузились, поймав отблеск заката в карих глазах Миры. — Готова проиграть, звезда? — Мира выставила ладонь, её пальцы напряглись, готовясь к нападению. Ладонь рванулась вправо — Джи рванула голову влево. И тут же вскрикнула: Мира не изменила направление, это был чистой воды блеф, её рука замерла посередине. Голова Джи дернулась впустую. — Первая кровь! — засмеялась Мира, и смех её смешался с шумом прибоя. Теперь Джи водила. Она чувствовала, как солёный ветер обдувает горящие щёки. Выброс ладони вверх был стремителен, как удар барабанной палочки. Мира лишь едва отклонила подбородок, сохраняя ледяное спокойствие. Вторая попытка — резкий взмах влево, но Мира, будто читая её мысли, мягко повернула голову вправо. — Эй! — фыркнула Джи, но в углу её рта играла улыбка. Они продолжали, а вокруг сгущались сумерки. Песок остывал под босыми ногами. Мира вела счёт — четыре к нулю. Её движения были математически точны, в них чувствовалась упрямая дисциплина профессии. Джи атаковала отчаянно, с творческим хаосом, но каждый раз попадалась на обманных манёврах. — И… финал! — пальцы Миры плавно указали вниз, в то время как её взгляд ушёл вверх. Джи, сбитая с толку этой раздвоенностью, дёрнула головой и снова промахнулась. Она застонала, откидывая мокрые от брызг волосы со лба. — Ты нечеловечна. Как ты это делаешь? Мира пожала плечами, её хищная улыбка смягчилась. — Я просто всегда знаю, куда ты захочешь двинуться. Девушки, промокшие и весёлые, шли домой, повиснув друг у друга на плечах. Асфальт был тёплый, поэтому они решили идти босиком. Ветер не поднимался, наоборот, приятно обдувал свободные шорты, а луна уже освещала поверхность земли. — Онни-я, я устала-а, — Джи застонала от усталости, ноги уже отнимались от такой продолжительной прогулки, — донеси меня домо-ой. — Беспомощный ребёнок? Аргх, залезай, — Мира слегка присела, чтобы подруга смогла забраться на спину, и как только груз был надет, Джи достала телефон и стала делать снимки окружающей их природы и их самих. — Айщ, выключи! Чего позоришь то меня? — Мамочка несёт домой беспомощного ребёнка, — "груз" истошно заныл, — мамочка, я хочу кушать, а-а! — Да замолчи ты, сейчас уже дома будешь. — Запыхалась? Я, вообще-то, не тяжёлая. — Для своего Чани-оппа ты лёгкая, но не для меня! С ором они вошли во двор, слегка ошеломив присутствующих. — Вы где были? Уже темно на улице! — Ёнджун резко включил истерическую заботу и начал отчитывать их, как провинившихся котят, — А если бы что-то случилось? Ещё и телефоны выключены! — А ты на что снимала? — Мира, недоумевая, посмотрела на свой груз. — На телефон, но он в авиарежиме, как и твой! — пара «провинившихся котят» натянула спасительную улыбку до ушей. — Да ладно тебе, хён, они же вернулись, — Феликса забавляла эта картина. Впервые он увидел, как отчитывают Джи, а не она кого-то. — Но могло! — Нам хватает моей мамы, угомонись! — Мира скинула свой груз на траву так неожиданно, что Джи упала и перекатилась. — Аккуратнее можно? Иначе останешься без приза. — Идём есть, еда уже готова. — А где Кристофер? — Они с Чанбином наверху, сейчас позову. ЧАНИ-ХЁН, ВЫХОДИ! НУНА ВЕРНУЛАСЬ! — крикнул Сынмин во всю силу, — вот-вот прибежит, смотри. И правда, через минуту во двор вышли две широкие фигуры. Это были Чан и Чанбин. — Ой, темно тут. Чего свет не включили? — Чанбин сделал шаг назад в дом и включил уличные фонари. Хёнджин с Феликсом тащили из дома лавочку, пока Чанбин и Минхо расставляли кресла-мешки на тёплой ото дня траве. Хан раскупоривал бутылки с чем-то шипучим, его лицо озарялось вспышкой телефона — Сынмин ловил кадры для «вечернего альбома». — Перестань, я же ничего не вижу! — засмеялся Хан, но позу не менял. Ёнджун, слегка отойдя от роли строгой няньки, сосредоточенно жарил на переносном гриле мясо. Аппетитный дымок смешивался с запахом вечерних цветов. Чан стоял сзади Джи, обняв её за талию, подбородком уперевшись в макушку. Она прикрыла глаза, полностью растворяясь в этом моменте. Его губы коснулись её виска. — Устала?— прошептал он так, чтобы слышала только она. — Теперь нет. Мира и Чонин устроили соревнование по поеданию перчёных крылышек. Слёзы текли по щекам Миры, а Чонин торжествующе поднимал кость, как трофей. Еда, расставленная на большом столе, исчезала с тарелок с неприличной скоростью: Феликс с Чанбином уже позже, но тоже устроили соревнование, кто быстрее съест порцию ттокпокки, а Хёнджин с Ёнджуном бурно спорили о чём-то, размахивая палочками. — Перестаньте, а то подавитесь, — ворчал Хан, но его взгляд был мягким, устремлённым на беснующегося Феликса. Джи, прижавшись боком к Чану на скамейке, тихо смеялась, наблюдая за Мирой, которая с вызовом отбирала последний кусок мяса у заигравшегося Сынмина. Рука Чана лежала у неё на талии, большой палец лениво водил по ребру сквозь тонкую ткань футболки — скрытый, тёплый знак на виду у всех. — А ну, верни, это я для Йени! — засмеялся Сынмин, пытаясь догнать Миру, носившуюся по газону с добычей. Чонин, сидя в кресле-гамаке, только качал головой, наслаждаясь общей атмосферой лёгкого хаоса. Когда стемнело окончательно, включили портативную колонку. Минхо, обладавший неожиданно бархатным голосом, под гитару Хана затянул медленную балладу. Разговоры стихли. В этой внезапной тишине Джи почувствовала, как дыхание Чана коснулось её виска. Он нежно притянул её ближе, и его губы на мгновение прикоснулись к её коже — мимолётный поцелуй, затерявшийся в тени и музыке. Никто не заметил, кроме неё. В животе приятно ёкнуло. — Хватит лить сироп, — фальшиво скомандовал Чанбин, швыряя в Минхо бумажную салфетку. — Давай что-то бодрое! Музыка сменилась, и Феликс, схватив за руку Миру, потащил её в центр импровизированной танцплощадки. Вскоре к ним присоединились почти все. Джи, смеясь, пыталась повторять за Мирой неуклюжие движения, а Чан, стоя сзади, обняв её за плечи, лишь улыбался её стараниям, его пальцы временами слегка сжимали её предплечья. Ритм бил в грудь, словно второе сердце, а воздух пах дымом, сладкой ватой и свободой. Под трещащий бит Джи забыла о стеснении, позволив телу двигаться нелепо и радостно. За её спиной Чан был тёплой, твёрдой скалой, его смех вибрировал в затылке. — У тебя получается, — шёпот обжигал ухо, горячее дыхание смешалось с ночным ветерком. Его руки сползли с её плеч на бока, большие пальцы упёрлись в рёбра под тканью футболки. Каждое движение Джи отзывалось там лёгким, но властным нажимом, направляя, ведя её в такт. Это было непривычно — эта скрытая власть в его, казалось бы, ленивых объятиях. В животе снова ёкнуло, уже сильнее. — Крис… — она обернула голову, и её губы едва не коснулись его подбородка. Взгляд его в полумраке был тёмным и пристальным. Он не отвечал, только уголок его рта дрогнул. Пальцы его впились чуть ощутимее в её плоть, скользнули вниз, остановившись на изгибе талии, где начинался край её шорт. Шероховатые подушечки задели голую кожу. Все вокруг продолжали беситься: Хёнджин с Ёнджуном изображали дуэль в танце, а Феликс, сверкая зубами, крутил Миру. Но их маленький уголок под развесистой яблоней никто не беспокоил. Музыка сменилась на что-то томное, с ленивым басом. Чан притянул её спиной к себе полностью. Всей своей спиной она почувствовала каждую мышцу его торса, тепло, исходящее от него сквозь одежду. Его губы снова нашли её висок, но на этот раз поцелуй не был мимолётным. Он задержался, стал влажным, открытым. Джи прикрыла глаза, её рука сама потянулась назад, вцепившись в его волосы на затылке. — Никто не видит, — прошептал он в её кожу, и его рука, лежавшая на её животе, медленно, сантиметр за сантиметром, поползла под её футболку. — Почти никто, ты прав, — Мира, продолжая танцевать, приблизилась к парочке, — верни мне её, иначе драться буду! — она выхватила Джи из объятий Чана и увела подальше, в то время как в танце теперь его закружил Феликс. — Ёнбок, если ты ещё раз наступишь мне на ногу, я использую твои же кроссовки как кастрюли для рамена! — закричал Чанбин, пытаясь высвободить свою стопу из-под неловкого шага танцующего австралийца. — Это не я, это земля неровная! — парировал Феликс, размахивая руками, как ветряная мельница, и чуть не снес очки с наблюдающего за всеми Хана. Привалившись к стене, он философски сказал: — Мы — как молекулы в броуновском движении. Только очень пьяные и очень громкие. — Кто броуновский? Я корейский! — внезапно гаркнул Сынмин, появившись из ниоткуда с двумя стаканчиками непонятного происхождения в руках. Один он сунул Ёнджуну, который мирно пытался зажечь неработающую зажигалку. — Это соус? — скептически принюхался Ёнджун. — Это жизнь! — торжественно провозгласил Сынмин и вылил содержимое себе на майку. Минхо, сидевший на бордюре с Чонином, указал пальцем на них: — Смотри. Живой performance art. Название: «Идиот и его жертва». Тем временем Мира, утащив Джи, устроила им импровизированный вокальный баттл под песню, которую напевала под кричащую колонку. — Ты фальшивишь! — хохотала Джи, спотыкаясь. — Это не фальшь, это джазовые пассажи! — огрызалась Мира, делая невероятную трель. Чан, оставшись с Феликсом, качал головой в такт, но его взгляд всё время возвращался к Джи. Феликс, заметив это, обнял его за плечи и прошептал с преувеличенной сентиментальностью: — Любовь — это когда ты хочешь её забрать обратно, но боишься гнева её подруги-самурая. — Отпусти, Ликс, — фыркнул Чан, но улыбка выдавала его. Под фонарем и звездами Ёнджун, наконец зажегший зажигалку, торжествующе поднял её над головой, как олимпийский факел. — Я — Прометей! — провозгласил он, почти подпалив чёлку Сынмину. — Ай! Мой драгоценный праймер! — завопил Сынмин, шлепнув Ёнджуна тем самым стаканчиком, отчего липкая жидкость закапала на Минхо. — Вот и performance art стал интерактивным, — процедил Минхо, отряхиваясь, а Чонин тут же начал вытирать его рукавом с философским видом и смеяться: — Искусство должно быть липким. Как жизнь. И как твой английский. Хёнджин, до этого тихо наблюдавший за хаосом, вдруг решил показать «сальто морале». Попытка закончилась тем, что он повис на Хане, как гигантская кенгуру на тонкой березе. — Я чувствую… гравитацию, — хрипел Хан, медленно сползая по стене. Чанбин, мстя за ногу, засунул Феликсу под футболку горсть опавших листьев. — О! У меня теперь экологический абдомен! — заорал Феликс и принялся танцевать еще нелепее, разбрасывая листву. Мира и Джи, сорвав голос в баттле, упали на асфальт, давясь смехом. Чан присел рядом, протягивая Джи бутылку воды. Их пальцы встретились, и на секунду весь шум отдалился. — Спасибо, — тихо сказала Джи, и её улыбка была только для него. — Фу, какая сцена, прямо в глаза бьёт! — крикнул Феликс, закрыв лицо руками, но сквозь пальцы лукаво подмигивал. Хан, высвободившись из объятий Хёнджина, сказал: — Любовь — это квантовая запутанность. Вы оба — связанные частицы в море пьяных кварков, — его тут же осыпали чипсами, которые мистическим образом появились у Сынмина. — Да успокой ты своего философа. Ночь гудела, смешивая голоса, смех и далёкий лай собак. Фонарь над ними раскачивался от ветра, отбрасывая на асфальт танцующие тени этой странной, шумной, идеально несовершенной молекулы под названием «друзья».

***

Дорога к закрытому пляжу пролегала через густые заросли мандариновых деревьев и узкие скалистые тропы. Ребята шли шумной гурьбой, нагруженные полотенцами и сумками. Здесь, вдали от любопытных глаз фанатов, они наконец могли быть просто собой. Когда перед ними открылась бухта с лазурной водой и ослепительно белым песком, Феликс первым сбросил тапочки и с победным криком бросился в воду. За ним, поднимая тучи брызг, последовали Чанбин и Хан. Минхо и Сынмин предпочли более аристократичный отдых, сразу оккупировав шезлонги под зонтиками, а Чонин принялся усердно мазаться солнцезащитным кремом, ворча на слишком активное солнце. Джи шла чуть позади, чувствуя, как горячий песок обжигает ступни. Она то и дело бросала взгляды на Ёнджуна. Несколько дней назад, когда она сообщила о звонке Кан Юры, он отреагировал жёстко и решительно. Слова до сих пор звенели у неё в ушах. Ёнджун заметил её взгляд и притормозил, дожидаясь её у кромки воды. — Детка, ты опять это делаешь, — негромко сказал он, поправляя солнцезащитные очки. — Ты опять прокручиваешь в голове худшие сценарии. Я же сказал тебе: вопрос закрыт. Моё агентство не рискнёт потерять меня из-за одного каприза менеджера. — Ён-а, ты не понимаешь, — прошептала Джи, оглядываясь на смеющегося неподалёку Чана. — Ты поставил им ультиматум из-за меня. Если что-то пойдёт не так, я никогда себе этого не прощу. Твоя карьера — это не то, чем можно рисковать ради одного проекта. — Это не просто проект, это наша общая мечта, — отрезал Ёнджун. Его голос был твёрд, как скалы вокруг. — Я сделал свой выбор. И я сделал его осознанно. Хватит нести этот груз в одиночку. Посмотри на море, Джи. Сегодня мы просто отдыхаем. В этот момент к ним подбежал мокрый и счастливый Чан, обнимая Джи за плечи и обдавая прохладными брызгами. — Эй, хватит обсуждать планы! Вода — просто космос! — он поцеловал Джи в висок, не замечая тени тревоги в её глазах. Джи улыбнулась ему в ответ, но внутри всё сжималось. Она знала, что менеджер Ёнджуна затаила обиду, и такие победы в индустрии развлечений редко обходятся без последствий. Последний день отпуска казался ей хрупким стеклом, которое могло разбиться в любой момент. Солнце стояло в зените, превращая поверхность моря в россыпь бриллиантов. Джи наконец отложила телефон в самую глубину сумки и позволила Мире затащить себя в воду. Холодные брызги мгновенно смыли остатки утренней меланхолии. — Я — король океана! — завопил Феликс, взбираясь на огромного розового надувного фламинго. Он выглядел крайне величественно, пока Чанбин не решил, что королю пора совершить подводное путешествие. — Ваше величество, карета подана! — гаркнул Бинни и с разбегу врезался в птицу, отправляя Ликса в эффектный полёт «рыбкой». — Это было покушение! — отфыркивался Феликс, выныривая с пучком водорослей на голове. — Хёнджин, запечатлей это преступление! Но Хёнджин был слишком занят: он пытался сделать идеальное эстетичное селфи на фоне скал, принимая такие позы, будто он на обложке Vogue, а не на диком пляже. — Подожди, Ликс, свет уходит! — отозвался он, даже не оборачиваясь. Тем временем Минхо сидел на мелководье с крайне сосредоточенным видом. — Что ты делаешь, хён? — поинтересовался Чонин, присаживаясь рядом. — Я строю Суни, Дуни и Дори из песка, — серьёзно ответил Минхо. — Но песок Чеджу слишком дерзкий, он не хочет принимать форму кошачьих ушей. — Может, им просто не хватает соуса от Сынмина? — подколол его Хан, который пробегал мимо, спасаясь от Чана с водяным пистолетом. Чан, мокрый до ниточки, подбежал к Джи и подхватил её на руки. — Эй! Поставь меня! — хохотала она, пытаясь увернуться от его мокрой футболки. — Только если признаешь, что я лучший пловец в этом мире! — заявил он, кружа её. — Ты лучший в мире «самых мокрых котов», это точно, — вставил Ёнджун, который в этот момент мирно дрейфовал рядом на спине, заложив руки за голову. Он выглядел абсолютно расслабленным, и Джи, глядя на него, наконец позволила себе по-настоящему улыбнуться. — Арбуз! — закричал Сынмин с берега, размахивая огромным ломтиком. Вся банда, как по команде, рванула к полотенцам. Они сидели кругом прямо на песке, пачкаясь сладким соком и споря о том, кто из них больше похож на краба после целого дня на солнце. — Чанбин-хён точно краб, — заметил Чонин. — У него даже мышцы такие же твёрдые, и он так же смешно пятится, когда видит насекомых. Вечер подкрался незаметно, окрашивая небо в розовые и фиолетовые тона. Это был идеальный день, где не было места тревогам, только бесконечный смех и шум прибоя. Море стало глубже и таинственнее. Ребята собрали сухие ветки и разожгли большой костёр. Оранжевые языки пламени плясали в глазах каждого, создавая атмосферу, в которой невозможно было лгать. — Итак, правила просты, — Хан подбросил веточку в огонь. — Мы передаём по кругу эту обгоревшую палку. Тот, у кого она в руках, должен рассказать что-то, чего мы о нём не знаем. Или признаться в чём-то, что его гложет. Никаких шуток, только честность. Первым палку взял Чанбин. — Ладно, я начну. Я, без каких-либо шуток, иногда путаю Ёнбока и Чонина. Вы разные, но иногда... Феликс быстро забрал палку, чтобы он не получил от младшего. — Иногда я скучаю по дому так сильно, что мне кажется, я чувствую запах австралийского дождя прямо в танцевальном зале, — тихо сказал он. — Но потом я смотрю на вас и понимаю, что мой дом теперь здесь. Когда очередь дошла до Ёнджуна, он посмотрел на Джи, а затем на Чана. — Я часто веду себя так, будто мне всё равно на правила и мнение окружающих. Но правда в том, что я безумно дорожу людьми, которые верят в меня больше, чем я сам. И я готов сжечь любые мосты, если кто-то попытается причинить им боль. Это не геройство, это просто... единственный способ для меня оставаться человеком в этом бизнесе. Джи почувствовала, как Чан крепче сжал её руку. Настала её очередь. Палка была тёплой. — Я всегда боялась быть «недостаточной», — начала она, глядя в самое сердце пламени. — Недостаточно талантливой, недостаточно сильной, чтобы защитить тех, кого люблю. Я часто скрываю свои проблемы, потому что боюсь стать для вас обузой. Многие вещи за последний год меня растерзали, — девушка посмотрела на Ёна и Миру, так как об этом знали только они, — Слишком много всего... Но этот отпуск научил меня, что быть слабой рядом с вами — это и есть самая большая сила. Чан забрал у неё палку и обнял за плечи. — Моё откровение в том, — произнёс он, глядя на друзей, — что я долгое время пытался нести ответственность за каждого из вас в одиночку. Но глядя на то, как вы стоите друг за друга, как Ёнджун защищает Джи, а Мира готовится убить за неё каждого встречного... Как вы все поддерживаете меня... я понял, что лидер — это не тот, кто идёт впереди. Это тот, кого вы держите за руки. Над пляжем повисла уютная тишина. Искры улетали в небо, смешиваясь со звёздами, и казалось, что в этот момент все узлы, завязанные страхами и недомолвками, наконец-то ослабли. Когда самые тяжёлые признания были произнесены, напряжение окончательно сменилось тихой, светлой грустью. Минхо, который обычно не любил лишних сантиментов, вдруг достал из сумки маршмэллоу и начал раздавать их всем, насаживая на тонкие прутики. — Хватит киснуть, — проворчал он, хотя в его глазах светилась доброта. — Если мы все такие честные, то честно признайте: мои поджаренные зефирки — лучшее, что вы ели в этой жизни. — Только если они не обуглятся, как твои шутки, — вставил Сынмин, за что тут же получил шутливый подзатыльник. Смех, уже не громкий и взрывной, а мягкий и домашний, снова зазвучал над берегом. Хан дотянулся до чехла, который всё это время лежал в тени камня, и достал акустическую гитару. Он начал перебирать струны, наигрывая тихую, едва узнаваемую мелодию. — Чанбин-а, помнишь ту песню, которую мы набросали в студии в прошлом месяце? — спросил он, глядя. — Ту, что мы назвали... Ай, не помню. — «Cover Me», Сынмину понравилась. Сынмин кивнул. Хан начал петь вполголоса, и вскоре к нему присоединился сам Сынмин, создавая идеальную гармонию. Ёнджун сидел чуть поодаль, прислонившись спиной к прохладному валуну, и тихонько отстукивал ритм по колену. — Знаете, — подал голос Чонин, глядя на догорающие угли. — Уже завтра мы вернёмся в Сеул. Снова графики, тренировки, звонки менеджеров... Но я хочу запомнить этот запах соли и дыма. Чтобы, когда станет совсем тяжело, просто закрыть глаза и вернуться сюда. Хёнджин, который всё это время что-то увлечённо рисовал в блокноте при свете пламени, развернул его к ребятам. На листе быстрыми, но точными штрихами были набросаны их силуэты вокруг огня. — Я назвал это «Якорь», — сказал он. — Потому что этот вечер — то, что удержит нас на плаву в любом шторме. Джи положила голову на плечо Чана, слушая его размеренное дыхание и звон струн. Она поняла, что её страхи никуда не исчезли, но они перестали быть огромными монстрами. Теперь это были просто задачи, которые они будут решать вместе. Когда костёр превратился в россыпь алых глаз-угольков, ребята начали медленно собираться, не желая разрушать тишину лишними словами. Утро последнего дня на Чеджу началось не с будильника, а с мягкого солнечного луча, пробравшегося сквозь щель в шторах. В доме воцарилась суетливая, но спокойная атмосфера. Слышались хлопки закрывающихся чемоданов и приглушённые голоса со всех этажей. Джи методично складывала свои вещи, стараясь уместить между одеждой многочисленные сувениры и распечатанные фотографии. В комнату заглянул Феликс, в руках у него был пакет с местными сладостями. — Нуна, ты не видела мою любимую панаму? — спросил он, оглядываясь. — Кажется, она решила остаться здесь и жить дикой жизнью на пляже. — Посмотри под кроватью, Ликс, — улыбнулась Джи. — Или спроси у Минхо, он с утра что-то ворчал про «лишние вещи», которые мешают ему собирать коллекцию камней. В гостиной ребята постепенно собирались в одну большую кучу из сумок и людей. Чанбин пытался застегнуть чемодан, на котором буквально сидел Хан, чтобы тот закрылся. — Бинни-хён, ты что, туда целую скалу упаковал? — кряхтел Хан. — Это всё подарки для семьи! И пара гантелей... на всякий случай, — оправдывался Чанбин. Ёнджун стоял у окна, проверяя что-то в телефоне. Он выглядел собранным и уверенным. Подойдя к Джи, он негромко произнёс: — Я только что получил подтверждение. График съёмок в Сеуле утверждён без изменений. Моё агентство прислало официальное письмо. Так что... мы победили, Джи. Джи почувствовала, как с её плеч наконец-то свалился последний невидимый камень. Она посмотрела на Чана, который в этот момент пересчитывал всех участников, как заботливый папа-кенгуру. — Все на месте? Хёнджин, ты забрал свои кисти? Сынмин, где твой рюкзак? — Чан обернулся и встретился взглядом с Джи. В его глазах она прочла ту же уверенность и нежность, что и вчера у костра. — Ну что, команда, — громко сказал Чан, когда микроавтобус подъехал к крыльцу. — Этот отпуск закончился, но наше приключение только начинается. Сеул ждёт, и у нас есть много историй, которые нужно рассказать миру. Джи в последний раз оглянулась на синюю полоску моря на горизонте. Она увозила с собой не только фотографии, но и знание о том, что за её спиной стоит настоящая стена из друзей, готовых ради неё на всё. Самолёт парил над облаками, а внутри салона творился тихий хаос окончательно расслабившейся компании. Минхо, уснувший у иллюминатора, неохотно уступил половину своей подушки Хану, который вцепился в неё, бормоча во сне что-то о битах и басах. Чанбин и Хёнджин в ряду перед ними весь полёт тихо спорили о правильной технике упаковки гантелей в ручную кладь, их перепадка напоминала воркование уставших голубей. В центре салона Чан и Чонин, сидевшие рядом, создавали островок спокойствия. Лидер мягко улыбался, наблюдая, как Феликс и Сынмин впереди показывали друг другу смешные видео с телефонов, их сдавленный смех вырывался наружу, как пузырьки газировки. Чонин мудро кивал, слушая тихий отчёт Чана о планах на первую неделю по возвращении. Ёнджун, сидевший через проход от Джи, погрузился в фильм на планшете, но его взгляд постоянно находил её профиль, залитый холодным светом иллюминатора. Он ловил её задумчивый взгляд на облаках и однажды, поймав его, тихо сказал: — Уже скучаешь по океану? Там внизу только суша. Она покачала головой, и её нога случайно, на долю секунды, коснулась его ноги под сиденьем, создав точку молчаливого контакта, скрытую от всех. Микроавтобусы в аэропорту Инчхон развезли их по разным уголкам ночного Сеула. У порога дома Чанбин с трудом удержал чемодан, который тут же попытался раскрыться, будто жаждая свободы. — Добро пожаловать домой, — хрипло рассмеялся Хёнджин, принимая одну из ручек. Минхо и Хан, доплетаясь до своего убежища, уже спорили, кому достанется выбор дорамы. Феликс, засыпая на плече Сынмина в такси, всё ещё искал свою панаму. Ёнджун на своём пороге обернулся, увидев, как машина с Джи исчезает за поворотом, оставляя после себя лишь красный след стоп-сигналов. А Джи, входя в тишину своей квартиры, прислушалась к гулу города за окном — другому океану. Она поставила сумку с ракушками на пол, и тишина вокруг не была пустой. Она была тёплой и плотной, наполненной эхом смеха, что теперь жил внутри неё, и смутным, сладким ожиданием завтрашнего дня, где её ждал не только сценарий, но и чей-то внимательный взгляд, полный невысказанных вопросов. Вдруг, в руке зазвонил телефон, от чего Джи невольно дёрнулась. Кто на этот раз звонит так поздно? Это оказался адвокат. — Да? — Госпожа Ли, доброй ночи. Прошу прощения за столь поздний звонок. Знаю, вы только вернулись из отпуска, но наше дело пропадает. — Что это значит? — Ян Соми стал отрицать всё совершённое и требовал ещё одно слушанье. Судья согласился. Сейчас он находится под домашним арестом, полиция круглосуточно его сторожит, но будьте осторожны, — в горле образовался ком. Воздух урезали. Как это произошло? — Господин Ко, как это произошло? — мужчина на том конце провода глубоко вздохнул. — Он сменил адвоката. Новый участник дела — кровожадный и борется за своего клиента до последнего. Он пытается копать под вас, но это безуспешно, — голос захрипел, выдавая усталость, — Я работаю над этим, мы обязательно выберемся. — Когда следующее слушанье? — В начале августа. — Полтора месяца?! — голос Джи сорвался на шёпот. — Да, это одобрил судья. Прошу меня извинить, я продолжу работать над новыми доказательствами, — адвокат имел в виду его нападение на Джи в последнюю прогулку с Чаном. Теперь гудки, раздающиеся в телефоне, стали громкими и давящими. Голова гудела. «Будьте осторожны», — эхом раздалось в её голове. Что, чёрт возьми, происходит? Рухнув на диван, телефон упал куда-то вниз. Гул за окном уже не казался таким приятным, каким был несколько минут назад. Чтобы избежать накатывающей паники, Джи побежала принять таблетки и стала говорить сама с собой: — Значит, теперь он может выйти. Ага... А как мне быть теперь? Пластическая операция? Смена имени? Стоп, нет, я не буду бежать от него. Она сможет упечь его за решётку, это точно. В живых он не останется. Телефон издал звук, на этот раз уведомляя о новом сообщении.

Кристофер: «Ты добралась? Всё хорошо?»

Джи:

«Да, разбираю чемоданы. И, кажется, я нашла панаму Феликса...

Отдам при встрече.»

«А ты как там? Уже кормишь голодного ребёнка?»

Кристофер: «Сегодня не моя очередь готовить :) Отдыхай, принцесса. Мне нужно будет немного поработать. Люблю тебя.»

Джи:

«И я тебя, Крис~»

Сообщения от Чана немного помогли отвлечься. Джи знала, даже если этот ублюдок что-то сможет ей сделать или не сядет, за спиной стояла семья и он.

***

Первое рабочее утро после отпуска всегда напоминает прыжок в ледяную воду. В здании агентства кипела жизнь: стажёры пробегали мимо с кофе, менеджеры громко обсуждали графики, а из-за каждой двери доносились приглушённые биты новых треков. Мемберы собрались в студии ровно в девять. Чан вошёл первым, неся в руках стопку распечаток. Он то и дело поглядывал на телефон, ожидая сообщения от Джи. Сегодня она решила остаться дома, чтобы в спокойной обстановке закончить монтаж тизера, который они сняли до поездки на остров. — Каникулы официально окончены, — бодро объявил Чан, хотя под глазами у него залегли лёгкие тени. — Сегодня у нас прогон новой хореографии и запись вокала для второй части альбома. — Хён, а где Джи-нуна? — спросил Феликс, завязывая шнурки на кроссовках. — Она обещала показать мне те кадры, где я упал с фламинго. Надеюсь, она их удалила? — Мечтай больше, — усмехнулся Минхо, разминая шею у зеркала. — Джи слишком хороший режиссёр, чтобы выкинуть такой комедийный шедевр. Она сейчас работает удалённо, создаёт магию из нашего хаоса. В этот момент в общий чат пришло уведомление. Это была Джи. Она скинула первый черновой монтаж видеоряда под их новую мелодию. Ребята тут же облепили Чана, заглядывая в экран. Главный герой, в виде маленького мальчика, клоуны, счастливый Хан, часы, на которых шёл отсчет. Голоса, которые шли поверх видео, были противоположностью: Феликс — воплощение спокойствия и умиротворения, повествует о предстоящем концерте, и Чан, который представляет тревогу, ярость и собственные переживания. Это было настолько профессионально и в то же время искренне, что в зале на мгновение воцарилась тишина. — Вау... — выдохнул Хёнджин. — Она подчеркнула именно те моменты, о которых мы говорили. Как она это делает? — Она просто нас чувствует, — тихо ответил Чан, быстро печатая ответ: Кристофер: «Это потрясающе, Джи. Ты превзошла саму себя. Ждём тебя завтра, нам тебя не хватает». Работа закипела с новой силой. Музыка заполнила студию, каждый из них выкладывался на полную. Они знали, что в нескольких километрах отсюда, в своей уютной квартире, Джи так же усердно трудится над их общим будущим, превращая их чувства в визуальное искусство. Хёнджин, лежа на полу после своей части, выдохнул: — Чан, а почему в альбоме нет ни одной баллады про страдающего рокера? Только этот бешеный бит. — Потому что мы — рок-звёзды, а не герои дорамы, — уголки его губ дрогнули. Феликс неудачно щёлкнул шеей и замер с глупой гримасой. — Кажется, я только что изобрёл новый стиль — кривошейный рок, — простонал он, вызывая взрыв смеха. В разгар хохота в чат пришло новое голосовое от Джи:

Джи-нуна:

«Ребята, только что переслушала демки. Чан, в припеве третьего трека — это ты копируешь крик чайки или это такой вокал? Надо оставить. Это гениально.»

Чан покраснел, как помидор. — Я экспериментировал с расщеплением! — оправдывался он, в то время как Хёнджин уже издавал пронзительные звуки, пародируя морскую птицу. — Стоп! — вдруг воскликнул Чан, хлопая в ладоши. — Хёнджин, в твоей партии в 'Leave' не хватает хрипоты. Представь, что ты простоял три часа под дождём, ожидая кого-то. — Легко, — усмехнулся Хёнджин, отхлебнув воды. — Я просто вспомню, как ждал, пока Феликс выучит эту хореографию. Внезапно дверь зала приоткрылась, и показалась рука, бросившая внутрь несколько леденцов от кашля. Знакомая бережная забота Джи, даже на расстоянии. — Она следит за нами через камеры? — удивлённо прошептал Феликс. — Она чувствует нас на молекулярном уровне, — загадочно сказал Чан, разворачивая леденец. Сынмин, молча наблюдавший за всем, вдруг предложил: — А что, если в бридже добавить звук ломающейся гитарной струны? — Тогда представь, что струна — это твои нервы, — сказал Чан, когда Хёнджин подходил к микрофону. — Лопнувшая после долгого напряжения. — Давай попробуем сейчас, — предложил Чан, голос стал на полтона ниже. — Дай ту хрипоту, но с обрывом. Как будто ты больше не можешь ждать. Тот закрыл глаза. — Ждать устал, — прохрипел Хёнджин в микрофон, и в голосе послышался настоящий надрыв, заставивший Феликса и Минхо затихнуть. Хёнджин открыл глаза, глядя на замерших товарищей. — Что, слишком? — спросил он, тут же смутившись. — Слишком идеально, — поправил его Чанбин, и в глазах вспыхнул знакомый всем огонь одержимости. — Теперь так, но на последнем слове — полный срыв в шёпот. Как будто силы кончилисьъ. Минхо, удобно устроившись на диванчике, философски заметил: — Если бы мои мышцы на тренировке так же тонко чувствовали нюансы, я был бы уже не человеком, а божеством. — Ты и так им являешься, просто в амплуа кото-бога, — парировал Феликс, пытаясь повторить за Хёнджином и снова неудачно дёрнув шеей. Он застыл в нелепой позе. — Всё. Новый тикток-челлендж: кто дольше простоит с кривошеей под наш демо-трек. В студии снова разлился смех. Чан, откашлявшись, вернул всех к работе. — Феликс, твой вокал в припеве — чище. Но нужна больше агрессия, не злая, а… измождённая. Ты не кричишь, ты выдыхаешь ярость. — Как когда я пытаюсь Сынмина в три часа ночи? — уточнил Феликс. — Именно, — кивнул Чан. Хан, тем временем, на синтезаторе подбирал тот самый звук ломающейся струны, смешивая его с резким скрежетом. — Добавить сюда звук падающего грузовика? — спросил он без тени иронии. — Только если грузовик нагружен твоими нереализованными амбициями, — тут же отозвался Чанбин. Работа закипела с новой силой. Они выкладывались, поддразнивали друг друга, ловили моменты искренности, которые тут же превращались в шутку — их братская динамика была топливом для творчества. Всё для того, чтобы их новый альбом был взрывом. Танцевальный зал веял потом и резиной матов. Минхо, в чёрной майке и спортивных штанах, стоял перед зеркальной стеной, оценивая расположение восьми фигур. — Исходная позиция — кластер. Не толпа, а сгусток энергии, — его голос, обычно игривый, стал точным и жёстким. — Чанбин, ты в центре. Не стой как столб. Ты — эпицентр, из которого рвётся наружу всё остальное. Дыши низом живота. Чувствуешь? Чанбин скривился, положив ладонь на пресс. — Чувствую вчерашний рамён. — Прекрасно. Гнев на неправильное питание — тоже топливо. Отработка движений пошла не сразу. Сынмин, пытаясь сделать резкий поворот головы в такт, потерял равновесие и врезался плечом в Хёнджина, который, падая, увлёк за рукав Феликса. — Групповое падение — это новое хорео? — флегматично поинтересовался Чан из-за колонок, глядя на кучу тел. — Мы отрабатываем сцену поражения, — выдохнул из-под Сынмина Феликс. Минхо терпеливо разбирал связки. — Йен-а, не маши рукой, будто прогоняешь комара. Ты рассекаешь пространство. Остро. Жёстко. Хан, стоящий рядом, пробормотал: — Вот как я рассекаю бюджет, когда вижу новый синтезатор. Минхо рассмеялся, сбрасывая на секунду маску хореографа. — Это то самое чувство! Используй его! На перерыве хаос вернулся. Феликс и Сынмин устроили битву на бутылках с водой, стреляя крышками. Чанбин, лёжа на мате, пытался повторить самое сложное движение ногами, напоминая перевёрнутого жука. Чан подошёл к Минхо. — Сильно давишь. — Нет. Они — как ртуть. Расползаются, но если найти верный угол, собираются в идеальную, взрывную форму. Смотри. — он хлопнул в ладоши. — Снова кластер! И на этот раз — не лапшу вспоминаем, а то, зачем мы всё это затеяли. И восемь тел слились в единую, дышащую массу, готовую рвануть в такт первой ноте.

***

Мотор зарычал глухим, ненасытным басом, вырывая из лёгких остатки студийной пыли. Асфальт после дождя блестел под редкими фонарями, превращая шоссе в чёрную реку. Минхо гнал, не глядя на спидометр, позволяя ветру смыть с кожи ощущение восьми пар несовершенных рук, восьми тел, которые он пытался слепить в идеал. Из-за поворота выплыл другой рёв — более высокий, визгливый, почти дерзкий Кавасаки, обтекаемый, как ракета. Всадник в чёрной коже, пригнувшись к рулю, на секунду сравнялся с ним. Под светом фонаря мелькнуло знакомое острое лицо — Джи. Она повернула голову, и даже через тёмный визор он увидел её дикий, оскалившийся в улыбке взгляд. Её рука в чёрной перчатке взметнулась в их фирменном приветствии — два поднятых пальца, затем кулак, ударяющий в воздух. Они мчались рядом, их двигатели вели яростный диалог. Он наклонился вперёд, и его мотоцикл ответил густым ворчанием на визгливый вызов. Она обогнала на прямой, а он взял на следующем повороте, чувствуя, как шина цепляется за мокрый асфальт с долгожданной, хищной уверенностью. Ли подъехал к её мотоциклу, заглушил двигатель и откинул визор. Джи уже сидела на бензобаке, сняв шлем. Волосы были слипшимися, на щеках — румянец от скорости и ночного холода. — Выжимала всю душу из железа, — сказала она, и её голос был хриплым от ветра. — А ты? Похоже, тебя сегодня на танцполе пытали. — Почти, — он хрипло рассмеялся, сбрасывая куртку. — Восемь голов — это как управлять стаей диких гончих. — Заслужил. Выглядишь как выжатый лимон, — она протянула ему неоткрытую банку холодного кофе из сетки на своём мотоцикле. Взяв банку, ледяной металл придал вкусу свежесть. Они сидели в грохочущей тишине ночного шоссе, попивая кофе, и Минхо наконец почувствовал, как с плеч спадает каменная тяжесть дня. Не нужно слов, не нужно объяснений — только понимание, выкованное в таких же безумных, ночных заездах. Кофе охлаждал горло, но холод изнутри был глубже. Минхо наблюдал, как Джи водит пальцем по конденсату на банке, оставляя мокрые следы на блестящем лакированном баке. — Как дела у тебя? — спросил он наконец, не глядя на неё. — Не только с Чаном. Со всем. Пальцы Джи замерли. В её глазах, отражавших тусклый свет фонаря, промелькнула тень — быстрая и острая, как лезвие. Она сделала глоток, слишком долгий, чтобы это было естественно. — Нормально. Работа, работа и только. Чан в студии до утра. — Адвокат твой не звонил? — Минхо повернулся к ней, уловив микроскопическое напряжение в её плечах. — По делу Соми. Воздух между ними стал плотным, как перед грозой. Джи резко поставила банку, глухой стук эхом отозвался в тишине. — Звонил, — выдохнула она, и её голос потерял всю хриплую небрежность. — Сегодня. Сменил адвоката. Новый — акула. Говорят, он вытаскивал с того света таких, чьи руки по локоть в крови. — Она говорила ровно, но кисть сжалась в кулак на колене, что костяшки побелели. — И ты молчишь? — тихо спросил Минхо. Ветер выл в отдалении, но здесь, в их маленьком мирке из металла и асфальта, воцарилась гнетущая тишина. — Зачем грузить вас? У вас подготовка к альбому. У тебя… эти восемь голов, с неготовой хореографией — она махнула рукой, но жест вышел сломанным. — Он сядет. Не поможет. — Может, — возразил Минхо. Он видел, как она дрожит — мелкой, неконтролируемой дрожью, которую она пыталась задавить силой воли. — Особенно с голодным псом на поводке. Он медленно протянул руку, положил свою ладонь поверх её сжатого кулака. Кожа перчатки была холодной и жёсткой. — Джи, — его голос стал твёрдым, без права на возражение. — Заводи мотор. Поехали. Быстрее ветра. Пока не забудем, как дышать. А потом… потом поговорим. Со всеми. Её взгляд встретился с его, полный ярости, страха и благодарности. Она кивнула, резко дёрнув головой, и на губах снова появился тот самый дикий оскал. — Держись, Ли, — прошептала она, надевая шлем. — Сегодня я не буду тебя ждать. Мотор Кавасаки взревел яростным басом, заглушив шепот страхов. Джи рванула с места, будто хотела оставить на асфальте не только следы резины, но и груз тревог. Минхо, прижавшись к топливному баку своей «Хонды», бросился вдогонку, ощущая, как ветер бьет в грудь, вышибая воздух. Город ночью — это черная река, а они, два силуэта, — стремительные ножи, разрезающие ее тело. Девушка лихо ныряла между редкими фурами, чёрный шлем мелькал в свете фар. Минхо держался вплотную, читая каждое ее движение: резкий наклон в вираж, легкое смещение бедра, корректирующее траекторию. Он знал этот язык — язык скорости и свободы, на котором они общались лучше, чем словами. Она вела его к старой горной трассе. Асфальт вился змеей, и Джи доверяла машине каждым сантиметром своего тела, сливаясь с ней. Минхо ловил краем глаза, как свет от фар выхватывал из мрака нервную линию ее скул, стиснутые зубы под приоткрытым визором. Она не просто ехала — она сражалась. С трассой. С собой. На затяжном подъеме он сравнялся, бросив взгляд. Сквозь прозрачный визор он увидел ее глаза — широко открытые, блестящие, живые. Не те затуманенные болью, что были полчаса назад. Она метнула на него дерзкий взгляд и добавила газу, бросая вызов. И Минхо принял его. Они неслись параллельно, разделенные лишь тонкой полоской отбойника, двигаясь в абсолютной синхронности. Шум моторов слился в один непрерывный гул. В этот миг не существовало ни Чана в студии, ни адвоката-акулы, ни прошлого, которое дышало в спину. Были только скорость, доверие и освобождающая ясность риска. На вершине перевала Джи резко затормозила, развернув мотоцикл боком с виртуозным скрежетом. Она сорвала шлем, и волосы упали на плечи. Тяжёлое дыхание выдавало адреналин, а на губах играла не улыбка, а оскал чистого азарта. — Почти обогнал, — выдохнула она, и в голосе снова зазвучал тот хриплый, знакомый вызов. Минхо заглушил двигатель. Тишина после рева была оглушающей. Он снял перчатки, чувствуя, как ладони горят. — Почти — не считается, — парировал Минхо, слезая с «Хонды». Шины пахли горячей резиной и горной пылью. Он подошел к краю обрыва, откуда открывался вид на спящие огни города, похожие на рассыпанное ожерелье. Тишина здесь была звенящей. Джи прислонилась к бензобаку, вытирая тыльной стороной ладони капельку пота с виска. Адреналин ещё пел в крови, но в глазах уже не было дикой бури — лишь усталая ясность. — Он снова звонил, — сказала она в тишину, не глядя на друга. В её голосе не было истерики, лишь плоское, выжженное донельзя признание. — Адвокат. Говорит, если я не подпишу их условия, они подадут встречный иск. За клевету. Минхо не ответил сразу. Он поднял с земли гладкий камень, ощутил его тяжесть в ладони, а затем швырнул в темноту. Они не услышали падения. — Чан знает? — спросил он наконец, поворачиваясь к ней. Лидер группы был её скалой, её якорем в этом безумии. — Ещё нет. Не хочу его в это втягивать, пока… пока не пойму, что делать. — Она закрыла глаза. — Иногда кажется, что только здесь, на трассе, я могу дышать. А всё остальное — суды, взгляды — это чужая жизнь. Минхо сел рядом на холодный парапет, их плечи почти соприкасались. Он не стал говорить пустых слов утешения. Вместо этого он сказал то, что было правдой: — В следующий раз ты не будешь одна. Я буду там. И Чан будет там. Мы все будем. Она повернула к нему лицо, и в свете далёких фонарей он увидел, как её нижняя губа дрогнула. Не от слабости, а от яростной, невысказанной благодарности. — Спасибо, — прошептала Джи, и это слово весило больше, чем все их гневные крики прошлых недель. Он кивнул, встал и потянулся за шлемом. — Поехали обратно. Я буду ехать сзади. Она надела шлем, и её голос, приглушённый пластиком, прозвучал твёрдо: — На перекрёстке у старого завода — наперегонки? До светофора. Кто первый — покупает сэндвичи и кофе. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. Это был её язык. Её способ сказать, что она ещё не сломлена. Двигатели ожили почти одновременно, их рёв разорвал хрупкий мир горной тишины. Минхо видел, как её спина выпрямилась, как она снова стала стрелой перед выстрелом. Он дал ей небольшую фору, глядя, как её силуэт растворяется в темноте серпантина, прежде чем рвануть, оставляя позади не только город, но и призрак той боли, что догонял её каждый день.