Часть 3

      Квартира Драко Малфоя располагалась в одном из тех безупречно отреставрированных зданий, что горделиво возвышались в самом сердце магического Лондона, где за строгим фасадом из темного кирпича скрывались интерьеры, достойные обложки журнала об архитектуре. Гермиона, сжимая в руке ключ, найденный в потайном кармане его мантии, с замирающим сердцем повернула его в замочной скважине. Дверь, словно повинуясь невидимому слуге, бесшумно отъехала в сторону.       В лицо ударил ледяной, стерильный воздух, пропитанный ароматом дорогого дерева, свежего льна и едва уловимой, дразнящей ноткой пряного парфюма, который она теперь ощущала как отражение собственной сущности. Она замерла на пороге, словно окаменев, ошеломленно взирая на открывшееся пространство.       Это был не дом. Это была галерея современного, минималистичного искусства, где сама мысль о жизни казалась кощунственной. Полы из темного, зеркально отполированного дерева тонули в пушистых объятиях пушистых ковров приглушенных серых оттенков. Мебель — строгие изваяния геометрических форм, холодный блеск хрома и матовая глубина черной кожи. Ни единой лишней детали, ни одного намека на беспорядок. Даже камин, сложенный из черного, как ночь, мрамора, хранил девственную чистоту. На полках едва заметно мерцали несколько изысканных безделушек, но ни одной книги, если не считать пары переплетенных томов, казавшихся скорее музейными экспонатами, чем предметами для чтения. Свет, льющийся из магических светильников, встроенных в потолок, был приглушенным, зловещим, создавая атмосферу скорее склепа, чем жилища.       — Боже правый, — тихо сказала Гермиона. — Здесь так… пусто.       Она сделала робкий шаг внутрь, и дверь, словно повинуясь негласному приказу, бесшумно закрылась за ней, с мягким щелчком отрезав ее от живого, дышащего мира. Тишина была оглушительной. Она стояла посреди этой безупречной пустоты, в чужом, высоком, неуклюжем теле, и чувствовала себя гротескным пятном, нарушающим священный порядок.

***

      В это же время Драко Малфой, испытывая приступ шока от удушающего вида крошечной прихожей в квартире Грейнджер, с гримасой отвращения снял ее несуразные туфли и зашлепал в длинных белых носках по старому, скрипучему паркету дальше.       — Мерлин, здесь пахнет старыми книгами и кошатиной, — пробурчал он ее голосом, с презрением оглядывая заваленные исписанными пергаментами полки и горшки с разросшимися, как джунгли, растениями на подоконнике.       Комната парила в атмосфере уюта, но для него это означало лишь одно — теснота и безвкусица. Он бросил взгляд на кружку с вульгарной надписью «Лучшей волшебнице», сиротливо стоявшую на столе, и поморщился. Какая мерзость.       Он собирался двинуться в гостиную, как вдруг что-то мягкое и теплое стремительно протерлось о его лодыжку. Драко застыл на месте, словно громом пораженный. Медленно, с нарастающим чувством неминуемой катастрофы, он опустил взгляд.       Из-под массивной тумбочки на него смотрела пара огромных, наглых янтарных глаз. Рыжий кот, пушистый и огромный, с видом вселенской скуки снова прижался мордой к его ноге, издавая утробное, оглушительное мурлыканье. В голове у Драко на мгновение воцарилась абсолютная пустота. Кот. У Грейнджер был кот! Она даже не удосужилась его предупредить!       — Брысь, — прошипел он, пытаясь осторожно отодвинуть наглое животное ногой.       Кот, восприняв это как приглашение к игре, весело вцепился острыми когтями в её штанину и принялся с остервенением терзать ткань.       — Ай! Мерлин! Отстань, ты рыжее чудовище! — Драко попытался оттолкнуть кота, но тот лишь громче заурчал, явно принимая его отчаянные жесты за проявление ласки.       Он стоял посреди чужой гостиной, в теле бывшей сокурсницы, к тому же магглорождённой, с рыжим демоном, впившимся в его ногу, и чувствовал, как последние осколки самообладания покидают его. Эта ночь обещала быть долгой. Невыносимо долгой. И для него, и для его нового, пушистого сокамерника.       С превеликим трудом оторвав вцепившегося в штанину кота — к яростному негодованию зверя — Драко побрел на кухню. Там его желудок, издав утробное ворчание, напомнил о последней трапезе, случившейся еще до того, как мир свалился в безумный водоворот.       Кухня Грейнджер оказалась столь же загроможденной и обжитой, как и гостиная. Магниты на холодильнике удерживали колдографии Поттера и Уизли вместе с ней, а столешницу оккупировали баночки с чаем, специями и прочей ерундой. С внезапной робостью он отворил дверцу холодильника. Внутри воцарился ожидаемый хаос: полупустой пакет молока, осиротевшие яйца, какие-то сморщенные овощи, одинокий кусок сыра. Ничего, что хотя бы отдаленно напоминало съедобное блюдо.       — Ладно, — пробормотал он и, будто уговаривая самого себя, снова оглядел продукты. — Сэндвич. С этим, наверное, я смогу справиться.       Пока он с проклятиями искал хлеб и нож в этом лабиринте утвари, кот не отставал ни на шаг. Пушистый рыжий книззл, как уже понял Драко, уселся у его ног, вскинул мордочку и вопросил протяжным голосом:       — Мяу-у-у?       Драко нахмурился, окинув животное подозрительным взглядом. Малфои никогда не держали домашних питомцев. Отец считал их «негигиеничными и недостойными внимания чистокровных волшебников». Кот для Драко был существом из учебника по зоологии — он знал, что такие твари существуют, но практического опыта общения с ними не имел.       — Чего? — спросил он, чувствуя себя идиотом.       — МЯУ! — повторил кот, уже во всю глотку и с угрожающей настойчивостью, тычась мокрым носом в носок Грейнджер.       Драко отступил на шаг, инстинктивно защищаясь. Он не то, чтобы ненавидел животных, но эта бесцеремонность повергала его в полное недоумение. Чего, во имя Мерлина, оно от него хочет? Может, это такая кошачья пытка? Малфой ещё раз оглядел книззла и продолжил приготовление своего ужина. Он с облегчением предвкушал первый укус доделанного сэндвича, как вдруг рыжая ракета сорвалась с пола, взлетела на стул, оттуда на стол и, вытянув когтистую лапу, почти что похитила его скромный ужин.       — Эй! — Драко машинально отдернул тарелку, защищая свою еду. Огромные глазища зверя, постоянное мяуканье, отчаянная попытка кражи… Да чтоб его! Оно же просто голодное!       Он смотрел на кота, который теперь сидел в метре от него, с невозмутимым видом приводя себя в порядок, вылизывая лапу, а затем перевел взгляд на свой сэндвич. Запоздалая логика начала пробиваться наружу.       — Значит… тебе тоже есть надо, да? — осторожно произнес он вслух.       Он снова принялся шнырять по кухне, на этот раз в панической погоне за кошачьей едой. Он распахивал дверцы шкафов, заглядывал в каждый тёмный закоулок, но находил лишь крупы в пыльных банках, консервы, макароны. Ни одного пакета или банки с нарисованной идиотской кошачьей мордой. Отчаяние сдавливало грудь. Он понятия не имел, чем кормят этих волосатых исчадий ада.       — Ладно, — сдался он, чувствуя себя полным ничтожеством. — Сегодня будешь есть то же, что и я.       Он отломил кусок хлеба с сыром — тот самый, который кот пытался геройски стащить — и осторожно положил его на пол.       — На. Угощайся.       Кот, словно статуя, замер на мгновение, оценивая ситуацию своим пронзительным взглядом. Потом, с презрительным фырканьем, но, видимо, не видя другого варианта, он неспешно подошел к подношению и принялся его уплетать, хоть и без особого энтузиазма. Драко, все еще ощущая себя не в своей тарелке, молча наблюдал за этой комичной сценкой. Он стоял посреди кухни Гермионы Грейнджер, кормил ее кота остатками своего ужина и понимал, что его картина мира в очередной раз дала трещину. Он рухнул на стул и принялся дожевывать жалкие остатки сэндвича, слушая, как рыжий паразит негромко чавкает у его ног. А ведь самое тяжёлое — душ и переодевание, ещё предстоят впереди.

***

      Она бросила взгляд, украдкой, в сторону гостиной. Там, на низком столике, сиротливо поблёскивала серебряная пепельница, словно надгробный камень одиночеству. Ни телевизора, ни малейшего намека на музыкальную систему, ничего, что могло бы пролить свет на личную жизнь хозяина. Лишь стерильная, пугающая безупречность. Настойчивое утробное ворчание желудка вернуло её к реальности. Еда. Найти бы эту проклятую кухню.       Словно тень, она скользнула в коридор, неслышно открывая двери одна за другой. Первая оказалась гардеробной размером с её собственную гостиную, где ряды мантий и костюмов висели в маниакальном порядке, рассортированные, казалось, по оттенкам и сезонам года. Вторая дверь вела в ванную, переполненную флаконами дорогих снадобий, источавших удушающий аромат сандала и мяты. И, наконец, третья дверь отворила вход в искомое – кухню.       Кухня Малфоя была воплощением хозяина, отражением его холодного совершенства. Глянцевые черные фасады, стальные, словно лед, столешницы, встроенная магическая техника, сияющая девственной чистотой, словно здесь никогда не готовили пищу. Робко приоткрыв дверцу холодильника, она заглянула внутрь. Внутри царила почти клиническая пустота: несколько бутылок с импортной минеральной водой, дорогой сыр, запечатанный в вакуум, яйца и безупречно свежая зелень в отдельном контейнере. Никаких следов готовой еды, полуфабрикатов, и, упаси Мерлин, чего-нибудь из фастфуда.       — Что он ест? — раздражённо проговорила Гермиона, а затем усмехнулась, вспоминая похожее наполнение своего холодильника.       Неуверенно достав яйца и сыр, она нашла в одном из шкафчиков оливковое масло. Омлет. С этим она справится даже на этой чудовищной плите. Лишь только сковорода коснулась конфорки, как изумрудный взрыв пламени озарил камин в гостиной. Гермиона вздрогнула, едва не выронив яйцо. Из камина, отряхивая порох с дорогой мантии, появился молодой человек с острым, немного усталым лицом и кудрявыми тёмными волосами. Теодор Нотт.       — Драко, где твою задницу носит? — рявкнул Нотт, осматривая гостиную. — Я торчу в том баре уже полчаса. Ты что, забыл?       Гермиона замерла на кухне, яйцо застыло в руке, сердце бешено колотилось в груди. Нотт. Один из немногих, кто все еще общался с Малфоем после войны. И что ей теперь делать? Услышав шум, Нотт направился на кухню. Увидев её стоящей у плиты с растерянным видом, он вздернул бровь.       — Готовишь? — в его голосе звучал сарказм вперемешку с интересом. — Ты? Сам? Что-то случилось, о чём я должен знать?       Гермиона заставила себя расслабить плечи и натянула на себя скучающее, чуть раздражённое выражение лица, которое так часто видела у Малфоя.       — Работа, Тео, — проронила она, стараясь придать голосу ленивую усталость. — Завалили так, что совсем вылетело из головы.       Нотт прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди.       — Работа? В канцелярии Аврората? Ты хочешь сказать, что перекладываешь пыльные пергаменты с одной стопки на другую? Не верю. Ты что-то скрываешь.       — Ничего я не скрываю, — проворчала она, разбивая яйцо о край сковороды. Получилось неловко, осколок скорлупы едва не упал внутрь. — Просто чертов аврал. Новые правила импорта перьев гиппогрифа. Спать не дают.       Она почувствовала, как кровь прилила к щекам, обдавая их предательским румянцем. Гиппогрифьи перья? Он ни за что не поверит! Нотт изучающе разглядывал её, словно редкую магическую диковину.       — Гиппогрифьи перья, — медленно повторил он, словно пробуя на вкус каждое слово. — Понимаю. Ну, раз уж ты так занят государственными делами… — он оттолкнулся от косяка. — Ладно, не буду отвлекать. Но в следующий раз хоть сову пришли, ладно? А то я уж подумал, что ты опять вляпался в какую-нибудь занимательную историю.       В его словах звучала ирония, но в глубине глаз мелькнула тень искренней тревоги.       — Не вляпался, — поспешно заверила его Гермиона. — Честное слово. Как только разгребу эту кучу, сразу напишу.       — Посмотрим, — недоверчиво хмыкнул Нотт и направился обратно к камину. — Береги себя, Драко. И… прибери на кухне. У тебя желток на столешнице.       Он взял щепотку чёрного пороха из изящной вазы на каминной полке и, бросив его в огонь, исчез в изумрудном пламени. Гермиона осталась стоять посреди этой уже неидеально чистой кухни, в воздухе витал запах горелого масла и яиц, и чувствовала, как предательски дрожат колени. Она только что прошла первое испытание на прочность. И поняла одну простую вещь: притворяться Драко Малфоем будет в тысячу раз сложнее, чем она могла себе представить.       Гермиона доковыряла подгоревший омлет, думая о сегодняшнем дне. Ком панического ужаса, отчаяния и сюрреализма застрял поперек горла, не давая проглотить ни крошки. Мыла тарелку в маниакально чистой раковине, ощущая, как чужие пальцы скользят по скользкому фарфору. Мысли бились в черепной коробке, как птицы в клетках. Кингсли… изучение… Рон и Гарри с этой сценой в лифте. Теодор Нотт и его цепкий, змеиный взгляд. И метка, тлеющая под кожей, готовая в любой момент вспыхнуть адской болью. И этот безупречный, бездушный склеп, ставший ее тюрьмой.       И тут ее тело – нет, ЕГО тело – цинично и нагло напомнило о первобытной, базовой нужде. Физиологическая простота этого ощущения на долю секунды стерла метафизический ужас. Но лишь на мгновение. Потом поднялась новая волна — более приземленная, но оттого не менее всепоглощающая.       «Нет… О, нет, только не это…»       Она, словно приговоренная к эшафоту, побрела к ванной, замеченной ранее. Стерильная белизна сантехники, холодный блеск хромированных деталей, пушистые серые полотенца — все кричало о выхолощенной чистоте и проклятом порядке, которые сейчас казались ей насмешкой, издевательским фарсом. Она остановилась перед унитазом, чувствуя, как колени подкашиваются, как предательски дрожат руки. В зеркале отражалось чужое лицо — бледное, перекошенное страхом лицо Малфоя — смотрело на нее со страдальческим укором.       «Я не могу… Я не смогу…»       Но нужда напирала, перерастая из фонового дискомфорта в нестерпимую, зудящую необходимость. Она зажмурилась, пытаясь отгородиться, обрубить все нити. Она прошла магическую войну… сражалась с Пожирателями Смерти… видела смерть и пытки… Неужели ее сломит… это?       —Соберись, Грейнджер, — жестко приказала она себе. — Ты взрослая волшебница… Это всего лишь анатомия… Биологическая функция… Не драматизируй.       Сделав глубокий, дрожащий вдох, она открыла глаза. Ее руки потянулись к ширинке. Непослушные пальцы нащупали пуговицу, скользнули по холодной змейке молнии. Ткань поддалась. Еще один вдох. Она стащила трусы — шелковые, черные, разумеется, кто бы сомневался! — и осторожно, словно поднимала ядовитую змею, обхватила его член.       Ощущение было самым нереальным, сюрреалистичным в ее жизни. Чужая плоть в собственной ладони. Теплая, живая, абсолютно ей не принадлежащая. Не думай… Просто сделай это… Она направила орган вниз, до боли сжала веки и попыталась расслабить мышцы, о существовании которых даже не подозревала. Сначала ничего не происходило. Лишь бешено колотилось сердце, и в ушах стоял навязчивый, давящий гул.       И тогда, наконец, раздался долгожданный звук. Она смогла. Стоя там, в звенящей тишине безупречной ванной комнаты, слушая этот абсолютно обыденный, банальный, но сейчас казавшийся монументальным звук облегчения, Гермиона вдруг поняла: это была не победа. Это была капитуляция. Капитуляция перед новым, абсурдным порядком вещей, в котором ей предстоит существовать. Каждая такая мелочь, каждая физиологическая необходимость, будет напоминать ей, что она — пленница в чужой плоти. И что путь к свободе будет долгим и унизительным. Она спустила воду, натянула трусы и, не глядя в зеркало (хватит с нее отвратительных гримас Малфоя), вышла из ванной. Впереди была ночь в его постели, как бы нелепо это ни звучало. И новые, непредсказуемые испытания, которые готовит утро.

***

      Кабинет в Отделе магического правопорядка давил на Драко, словно склеп, заваленный пыльными томами юридической нудятины. Он ковырялся в бумагах, словно в требухе дракона, с отвращением изучая пергамент о квотах для минотавров, когда дверь распахнулась с яростным хлопком, словно от взрыва.       На пороге стоял он сам — вернее, его отражение, сотканное из возмущения и паники, словно из клубов дыма. Лицо посерело, как у привидения, волосы торчали во все стороны, словно их трепал ураган, а в серых глазах плескался шторм. Они заговорили одновременно, два голоса — один, как натянутая струна, высокий и взвинченный, другой — низкий, угрожающий, как рокот подземной реки, переплелись в какофонии:       — Ты хоть представляешь, что вчера…       — У меня тут вчера такое…       Слова оборвались, словно нить. Они буравили друг друга взглядами, словно клинками. Драко первым вынырнул из оцепенения. С молниеносной грацией он вскинул палочку и произнёс заглушающее и запирающее. Звук исчез, словно его вырвали из глотки кабинета. Тишина обрушилась, как лавина, густая и давящая. Теперь их крики не вырвутся наружу, не станут достоянием любопытных ушей.       — КАКОГО ГРИФОНА ТЫ НЕ ПРЕДУПРЕДИЛА, ЧТО У ТЕБЯ ДОМА ЧЕРТОВ КНИЗЗЛ?! — прогремел Драко ее голосом, вскакивая из-за стола, словно ужаленный.       — КАКОГО ДЬЯВОЛА У НОТТА ЕСТЬ ДОСТУП К ТВОЕМУ КАМИНУ?! — парировала Гермиона его баритоном, делая шаг вперед, словно бросая вызов.       Они стояли нос к носу, словно два разъяренных зверя, грудь вздымалась от гнева и невысказанного ужаса, отголосков безумного вечера. И вдруг, словно плотина прорвалась, напряжение схлынуло. Они одновременно тяжело вздохнули, и ярость сменилась мучительной, всепоглощающей усталостью, как после долгой битвы. Гермиона коснулась лица дрожащей ладонью.       — Бедный мой Глотик, — выдохнула она с искренним раскаянием, — я в этой суматохе совсем о нем забыла. Чем ты его кормил?       — Хлебом с сыром! — огрызнулся Драко, снова опускаясь в кресло. — Он пытался стащить мой ужин. Больше в твоем доме не нашлось ничего съедобного.       — Хлебом?.. — Гермиона зажмурилась, представляя оскорбленную морду своего любимца. — Ладно… потом разберемся. А Нотт? Он может вот так просто являться к тебе, как к себе домой?       — Очевидно, да, — раздраженно проворчал Драко. — Он явился, потому что я, то есть ты, пропустила нашу встречу в баре. Пришлось сочинять баллады о занятости?       — Гиппогрифьи перья… — Гермиона смотрела на него, изучая реакцию.       — Чего? — спросил он, округляя глаза. — Так, ладно, потом. Твой вечер?       — Стерильно. Пусто. Пришлось готовить самой. Подпалила омлет до состояния угля. А потом… — она покраснела, словно пойманная с поличным, и отмахнулась. — Неважно. В общем, твоя квартира — это самый депрессивный музей магии, где пыль веков чувствуется на кончиках пальцев.       — А твоя — самый хаотичный зоопарк в мире, — парировал он. — И этот зверь спит на подушке! На моей! На твоей!       Они снова замолчали, осознавая всю глубину сложившейся ситуации.       — Ладно, — Гермиона первой нарушила тишину, словно хрупкий лед. — Здесь мы ничего не решим. После работы. У меня. Ну, то есть, у тебя. Да неважно, ты понял. В восемнадцать ноль-ноль.       — У тебя, значит, — мрачно кивнул Драко. — Только купи нормальной еды для этого… Глотика. Чтобы он больше не смотрел на меня, как на своего заклятого врага. И нам тоже, будь добра. У тебя деньги в кошельке.       — Договорились, — Гермиона вздохнула и сняла заклинания. Звуки коридора хлынули в кабинет, словно грязная вода. — Если будут какие-то важные вопросы, не принимай решение без моего участия!       — Взаимно, — бросил он через плечо, уже перебирая документы. — И не разговаривай с моими коллегами.       Дверь закрылась, оставив «Гермиону» одного, с головной болью, разрастающейся, как темное облако, и с перспективой целого дня, посвященного изображению безразличного чиновника, погрязшего в бумажной волоките. Он с тоской взглянул на стопку бумаг на своём новом столе. Это будет бесконечный день.       Вечер в квартире Гермионы мерцал натянутой, но обманчиво спокойной аурой. Жирный комок шерсти, Живоглот, наконец-то умиротворенный щедрой порцией любимого корма, лениво мурлыкал, растянувшись на спинке дивана, и взирал с высоты своего кошачьего величия на двух незадачливых людей. На кофейном столике стояла раскрытая картонная коробка, исторгая приятный аромат пиццы.       Они утоляли голод в тишине, прерываемой лишь нестройным хором клацающих зубов и монотонным тиканьем часов, отсчитывающих секунды странного перемирия. Первый голод отступил, и теперь, освободившись от его тирании, можно было попытаться вернуться к изучению осколков вчерашнего дня, не рискуя при этом сорваться в истерику.       Гермиона, отлепив от пальцев маслянистый кусок пиццы, с видимой нерешимостью нарушила давящее молчание.       — Итак… душ, — начала она, тщательно избегая его взгляда. — Ты… никаких вольностей? Не сильно подглядывал?       Драко, с наслаждением уплетавший свой второй кусок, одарил ее едким хмыканьем. В уголке его губ заиграла хитрая усмешка.       — Расслабься, Грейнджер. С твоими скромными данными особо не разгуляешься, — он лениво обвел ее рукой в районе ее же бюста. — Сиськи, прямо скажем, не фонтан. Зато задница… вполне себе. Ничего, симпатичная.       Гермиона вспыхнула мгновенно. По ее щекам разлилась обжигающая лава румянца, и она физически почувствовала, как закипает от глухого возмущения.       — Ну, а у тебя, — выпалила она, в попытке отомстить за циничную откровенность, — утром.. он что, вообще постоянно в боевой готовности? Это же адски неудобно!       Она тут же сжалась от собственной дерзости, но слова, словно выпущенные из лука, вернуть было невозможно. Драко застыл, словно изваяние, с куском пиццы на полпути ко рту. На его лице медленно расцвела изумленная, а затем нескрываемо ехидная ухмылка.       — Ах, вот о чем речь, — протянул он, и в его голосе зазвучали сладостные нотки порочной усмешки. — Проснулась, а член стоит? Бывает. Особенно по утрам. Это, знаешь ли, естественный физиологический процесс. Ничего личного.       — Но это же постоянно! — не сдавалась Гермиона, все еще пылающая, как маков цвет. — Я просто повернулась на бок, а он уже тут как тут! И в туалете было неловко, и одеваться… Это же просто ужасно!       Драко откинулся на спинку дивана, рассматривая ее с неподдельным, хоть и пропитанным ядом, интересом.       — Добро пожаловать в мужское тело, Грейнджер. Теперь ты воочию ощущаешь, каково это — быть беспомощным рабом собственного тела. Хочешь, я тебе расскажу, что с этим всем делать? — он приподнял бровь с таким двусмысленным намеком, что Гермионе стало кристально ясно — ничего путного он предложить не собирается.       — НЕТ! — отрезала она с такой яростью, что Живоглот недовольно фыркнул и настороженно выпрямился. — Я не хочу ничего знать! Просто… почему так часто?       Он пожал ее плечами, не сводя с нее торжествующей ухмылки.       — Я откуда знаю, Грейнджер? Может, мое тело просто смертельно соскучилось по своему нормальному хозяину и пытается таким образом намекнуть тебе. Или тебе просто нужно кого-нибудь трахнуть. — Он пожал плечами.       Она импульсивно запустила в него смятой салфеткой, которая позорно рухнула на пол, не долетев до цели.       — Ты отвратителен.       — А ты ханжа, — парировал он беззлобно. — Ладно, не кипятись. Привыкнешь. Или найдешь способ… разрядить обстановку. Без моего участия, разумеется.       Гермиона, с напускным равнодушием, снова принялась за пиццу, отчаянно стараясь не смотреть в его сторону. Разговор болезненно скользил по слишком интимной и неловкой территории, но парадоксальным образом часть напряжения ушла, словно растворилась в воздухе. Они обменялись увесистыми оплеухами, признали публичное существование самых неудобных аспектов их текущего кошмара и каким-то чудом остались в живых.       — Ладно, — вздохнула она, решительно меняя тему. — Давай лучше обсудим, что нам делать с работой. Ты даже представить себе не можешь, какая унылая тоска царит в твоем отделе.       — А ты не представляешь, какая удушающая духота в твоем, — проворчал он. — Эти эльфы… они все какие-то маниакально навязчивые.       Они продолжили ужин, и разговор, хоть и с подводными камнями, потек уже в более спокойное русло. Война продолжалась, но на этот раз они сражались плечом к плечу на одной и той же стороне — против тотального абсурда, в который была карикатурно превращена их общая жизнь.