Часть 13

Пробуждение пришло к Мари не как светлый рассвет, а как тяжёлое, болезненное возвращение в реальность. Ей снилось, что кто-то нежно, почти с благоговением, держит её руку в своей. Мужчина, чьё лицо она не видела, но чьё присутствие согревало душу. От него исходил терпкий, чистый запах хвойного леса, смолы и влажной земли после дождя. Она изо всех сил цеплялась за ускользающие ощущения сна, но чем яснее становилось сознание, тем острее проступала боль — рвущая в боку, ноющая в шее, пульсирующая в давно ушибленной руке. Они проснулись вместе с ней. Мари хрипло простонала. Горло было сухим и раскалённым. Она с трудом разлепила веки, и перед ней проплыл белый, безликий потолок. «Где я?» — первая мысль была туманной и беспомощной. Шевелить головой было мучительно, но и лежать, уставившись в штукатурку, она не собиралась. Преодолевая слабость, она медленно, с усилием, повела глазами по сторонам. Взгляд её скользнул по комнате и остановился на знакомой белокурой голове, склонившейся на край её кровати. Максимилиан сидел на стуле, его голова покоилась на скрещенных руках, а лицо, даже во сне, было искажено усталой тревогой. Комната была незнакомой. «Что я здесь делаю? И почему всё тело будто вывернули наизнанку?» — беспомощно металась она в догадках, но память отказывалась служить, предлагая взамен лишь призрачное, ускользающее чувство безопасности из сна. Оно таяло с каждой секундой, словно дым, оставляя после себя лишь щемящую пустоту и физическую боль. Брат встрепенулся, едва она шевельнулась. Его вопросы о самочувствии сыпались градом. Позже, видя её растерянность, он мягко, но честно напомнил о кошмаре прошлой ночи. Воспоминания врезались в сознание, как лезвие. Когда она спросила о судьбе того парня, он лишь мрачно буркнул: «Не твоя забота», — и в его глазах мелькнула стальная черта, заставившая её замолчать. В лазарете Мари провела три дня под неусыпным надзором доктора Стравинского и брата. Навещали её Сай и, к её удивлению, Икирсон — его визиты были краткими, но он всегда бросал тяжёлый и пристальный взгляд, оставляя каждый раз Мари в смятении. Однажды заглянули и несколько сокурсников, смущённые и неловкие. В четверг утром её наконец отпустили, и первым её побуждением было бежать в город. Она помнила и о заказе у сапожника, и о своём обещании расспросить его о таинственном клиенте. В её груди теплилась надежда, что старик не забыл её просьбу. К полудню они уже стояли на пороге знакомой мастерской. Новые ботинки сидели на ноге идеально. Мари, не скупясь, заплатила сверх оговоренного, благодаря старика за скорость и мастерство. И тогда Дивилон, поглаживая седую бороду, погрузился в воспоминания. Лица незнакомца он не помнил — тот скрывался под глубоким капюшоном, что в дождливые дни было неудивительно. Но кое-что он подметил — странную, едва уловимую походку, будто правая ступня плохо сгибалась в подъёме. Глазу простого обывателя это бы ускользнуло, но не взгляду мастера, всю жизнь имевшего дело с ногами и обувью. Это была зацепка. Мари умоляла его рассказать об этом инспекторам, когда они явятся. Старик без раздумий согласился. Перед уходом он осыпал её комплиментами, особо отметив изящную брошь на её платье. Вспомнив о его внучке, Мари с лёгким сердцем сняла украшение и протянула ему. – Для неё. Старик сначала запротестовал, но под её натиском сдался, и его глаза блеснули влажной благодарностью. Они ещё некоторое время бродили по городу, наслаждаясь свободой и вкусными угощениями. В одной из уютных кофеен, за чашкой ароматного кофе и сладким пирожным, брат неожиданно кольнул её самой сокровенной темой. – А если ты скоро замуж выйдешь? – в его глазах плясали озорные чёртики. – Сначала бы жениха найти, – отшутилась Мари, развлечённая его тоном. – А если представить, что он уже есть? – не унимался Макс. – И кто же этот счастливец? – она с наслаждением откусила кусочек безе. – Ну, допустим, Икирсон. Кофе пошёл не в то горло. Мари закашлялась, давясь и сладким, и неожиданностью. Отдышавшись, она фыркнула: – О чём ты? Он мне ничего такого не предлагал! – А представь, что предложит. Согласишься? Мари задумалась. Где-то в глубине души тут же вспыхнул радостный, безрассудный огонёк. Конечно, да! Но тут же нахлынули холодные волны сомнений. А как же учёба? Мечта о карьере? Не станет ли брак концом всего, ради чего она сюда приехала? – Ну и что ты к нему чувствуешь? – допытывался брат. Мари покраснела. Она не привыкла обсуждать подобное с братом. С Саймоном — другое дело, он был и другом, и кузеном Сэма. – Ты когда в свахи записался? – отмахнулась она, стараясь скрыть смущение. – Ты моя сестра. Меня волнует, кто будет твоим мужем. Тем более, похоже, это случится скоро, – его тон стал уверенным. – Да с чего ты взял, что Икирсон вообще захочет на мне жениться? – вспыхнула она. – Ты за ним по пятам ходишь и подслушиваешь? – Просто чувствую, – пожал он плечами с видом всезнайки. – С таким же успехом можно ждать предложения от мистера Гринвеля, – язвительно парировала Мари. Оба, словно сговорившись, представили сурового декана, известного своей фразой «Женщине не место в академии», стоящим на одном колене с пылающим от смущения лицом. Картина была до того нелепой, что они одновременно расхохотались. Мари поделилась своей версией этого абсурда, и Макс оценил её юмор. Но затем он, разрушая настроение, вернул её к реальности. – А теперь представь то же самое, но с Икирсоном. Без реплики. И ей не пришлось ничего представлять. Она и так думала об этом с самого первого дня. Мечтала. И от этого стало ещё больнее. – Это невозможно, – резко бросила она, швырнув на стол салфетку. – И хватит об этом. – Почему? – ухмыльнулся Макс. – Потому что он тебе противен или потому что нравится до дрожи в коленях? Солгать о том, что он ей противен, она не могла. Но и выворачивать душу перед братом не собиралась. – Потому что это абсурд! – голос её дрогнул от раздражения. – Он — преподаватель, я — ученица. Я приехала за знаниями, а не за мужем. Всё, Макс, тема закрыта. Насовсем. – Как скажешь, – сдался он, но его улыбка оставалась до неприятного проницательной. Мари не понимала, почему он завёл этот разговор. Может, он знал что-то, чего не знала она? Но мысль о том, что все её надежды — лишь плод её воображения, была как нож в сердце. «Нет, нельзя себя так изводить. Я и так за последние дни исстрадалась достаточно — и телом, и душой», — твёрдо сказала она себе, пытаясь отогнать навязчивые мысли. Что касается тела, то микстура Икирсона оказалась поистине чудодейственной. Боль была, но приглушённая, как отзвук далёкого грома. Тем не менее, она двигалась осторожно и носила платья с высокими воротниками, скрывая раны — и от чужих глаз, и от собственного взгляда. *** Вечерние тени уже легли на каменные плиты дворовой территории академии, когда на перекрестке двух тропинок встретились две фигуры. Сэр Икирсон, его массивный силуэт казался еще более грозным в сгущающихся сумерках, и декан Вейс, чья худая, прямая стать напоминала лезвие. — Икирсон, — голос Дориана прозвучал ровно, но в нём чувствовалась привычная, язвительная нотка. — Надеюсь, ваши дикари не разнесли сегодня тренировочные манежи? Или хотя бы не потревожили покой граждан Мирина своими... упражнениями. Сэм лишь бросил на него короткий, ничего не выражающий взгляд и продолжил молча идти. — Кстати, о гражданах, — продолжил Дориан, наслаждаясь собственным красноречием. — Интересный казус сегодня разбирали в суде. Помните того студента, что напал на нашу общую... знакомую? Так вот, в городскую темницу его доставили ещё до слушаний. И, скажу я вам, в весьма плачевном состоянии. Следы умелого, я бы сказал, даже профессионального воздействия. Странное совпадение, не находите? Сэм молчал, но его челюсть напряглась. Он смотрел прямо перед собой, будто не слыша коллеги. — Я, разумеется, понимаю порывы, — Дориан улыбнулся. — Возмущение. Гнев. Даже некое... неведомое чувство. Но закон, уважаемый коллега, есть закон. Любая расправа, сколь бы справедливой она ни казалась, должна свершаться только по решению суда. Который, к слову, сегодня и вынес свой вердикт. Икирсон наконец повернул к нему голову. Его глаза, холодные и непроницаемые, встретились с насмешливым взглядом Дориана. — Какое решение? — его голос был низким и ровным, без единой нотки интереса. — Отправят на рудники. На север, — ответил Дориан, внимательно следя за реакцией. Сэм скривился. — Слишком мягко. — Каким бы ни было наказание, оно всегда предпочтительнее самосуда! — парировал Дориан, и в его голосе впервые прозвучали стальные нотки. — Иначе мы скатимся в варварство, где каждый, сильный будет мнить себя и палачом, и судьёй! Сэм внезапно остановился, заставив Дориана резко замедлить шаг. Он развернулся и встал прямо напротив него. Взгляд Икирсона был лишён злобы — лишь холодная, безжалостная уверенность. — Ты, невзирая на всю свою проницательность, всё ещё наивен, Вейс, — произнёс Икирсон. — Ты верно твердишь: закон — это буква. Мёртвая, бездушная буква на пергаменте. Но человек, который её читает, применяет, толкует — всего лишь человек. А люди, или ты не заметил, подвержены множеству незаконных, чисто человеческих факторов. Жалости. Страху. Жадности. Пристрастиям. Глупости, в конце концов. — Именно поэтому мы и должны цепляться за букву закона! — возразил Дориан, его пальцы непроизвольно сжались. — Чтобы эти «факторы» не извратили саму идею правосудия! Чтобы сила не заменяла право! — Правосудие? — Сэм коротко, беззвучно усмехнулся, и в его глазах вспыхнули опасные искры. — Ты прячешься за своими свитками, как черепаха в панцире. Ты строишь из них стену, чтобы не видеть, что творится за стенами твоей библиотеки. Но однажды, Вейс, наступит миг. Твой миг. И твои аккуратные, выстроенные в параграфы убеждения рухнут с такой оглушительной явственностью, что прикрыться цитатой и статьёй будет попросту невозможно. Он сделал шаг вперёд, и его тень полностью накрыла Дориана. — В этот момент ты поймёшь, — продолжил Сэм, и его голос стал ещё тише и опаснее, — что человек всегда остаётся человеком. Со всей его грязью, яростью, болью и... необходимостью платить по счетам. Лично. Вне зависимости от твоих мёртвых букв. Не дав Дориану возможности вставить и слово, Сэм Икирсон развернулся и зашагал прочь, его фигура быстро растворилась в сгущающихся сумерках, направляясь к тёмным, безмолвным силуэтам тренировочных залов. Дориан Вейс остался стоять на месте, сжав пальцы так, что они побелели, с горьким привкусом гнева и неприятным, холодным осадком пророчества в душе. *** В четверг вечером перевязку и снятие швов доверили Авроре Недовольный, холодный взгляд помощницы Мари ощутила кожей, едва переступив порог. Каждое движение Авроры было резким, каждый шов она выдёргивала с такой силой, будто хотела причинить максимум боли. Мари стискивала зубы, не издавая ни звука. Она понимала причину этой неприязни, но не собиралась подливать масла в огонь. Когда очередь дошла до бинтов на шее, Аврора не выдержала. – Ты довольно часто оказываешься в центре неприятностей, не находишь? – её голос был сладок, со сочился ядом. Мари, питавшая к этой особе глубочайшую антипатию, решила не церемониться. – Мои неприятности касаются только меня, – парировала она, глядя в стену. – Они касаются репутации академии тоже, – язвительно продолжила Аврора. – С тех пор как ты здесь появилась, один студент мёртв, второй в тюрьме! – А неурожай в восточных провинциях, я полагаю, тоже на моей совести? – съехидничала Мари. – Не умничай! – Какая любезность с твоей стороны — копить на меня столько желчи. Польщена! – Мари язвительно улыбнулась. – Я, в отличие от некоторых, не лезу не в своё дело, – высокомерно заявила Аврора. – По-моему, именно туда ты и лезешь! – вспыхнула Мари, чувствуя, как гнев подкатывает к горлу. – Я об учёбе! Что ты вообще здесь забыла? – выпалила та. – Мужчин! – с вызовом ответила Мари, желая уязвить её побольнее. – Представляешь, как приятно, когда тебя окружает столько внимания? Один цветы дарит, другой конспекты подносит, – она сладко потянула слова, наслаждаясь её реакцией. – Устаю, честное слово. Хотя, конечно, это меркнет перед вниманием… преподавателей. Вот здесь она, видимо, перешла черту. Внезапно перевязка начала походить на удушье. – Я, в отличие от некоторых, окончила престижный Женский университет имени Кармина, – с горделивой дрожью в голосе произнесла Аврора. – Меня ждёт блестящая карьера и выгодная партия. И, в отличие от некоторых, я пришла сюда за знаниями, а не за мужским вниманием! Хотя, признаюсь, отбоя от него нет. Но я всегда стремилась спасать жизни! – закончила она с пафосом. – Пока что я вижу лишь твоё стремление меня придушить, – прохрипела Мари, пытаясь отодрать её пальцы от бинта. Аврора с презрением отпустила её, но принялась с яростью наматывать новый слой бинтов, уже четвёртый по счёту. – В тебе нет ни капли серьёзности! Ты легкомысленна, своенравна и избалованна! – Так себе ты врач, если позволяешь себе оскорблять пациентов, – холодно парировала Мари. – Это относится только к тебе! Остальные всегда были образцами воспитанности! – Ну конечно, они же мужского пола, – язвительно бросила Мари. Шёл уже шестой круг. Мари было не только неудобно — повязка давила на рану и мешала дышать. Создавалось впечатление, что Аврора пытается сделать из неё мумию. Не выдержав, Мари вырвала у неё бинт, стала стремительно разматывать тугой кокон и, прижимая к ране марлевую салфетку, направилась к выходу. – Куда ты?! Я не закончила! – раздался возмущённый крик сзади. – Искать адекватного врача! – бросила Мари, не оборачиваясь, и громко хлопнула дверью. Выскочив в коридор, она на секунду прислонилась к стене, чтобы перевести дух. Глубоко вдохнув, она мысленно послала Авроре парочку нелестных эпитетов и, успокоившись, двинулась на поиски доктора. Вспомнив, откуда в прошлый раз появлялся Ставинский, она подошла к первой двери и постучала. – Входите! – донёсся из-за двери мягкий, женский голос. Мари вошла. Комнатка почти не отличалась от остальных: здесь стоял письменный стол, стул и полки, ломящиеся от толстых фолиантов. За столом сидела полная женщина лет пятидесяти, в очках, съехавших на кончик носа. Её седые волосы были убраны в строгий пучок, а лицо дышало спокойной мудростью. Она подняла на Мари внимательный взгляд и отложила бумаги перед собой. – Чем могу помочь, дитя моё? – произнесла она. – Я, наверное, не вовремя… – смутилась Мари. Взгляд женщины скользнул по её шее, с которой свисали оборванные бинты. – Вы ведь мисс Крайнс, если не ошибаюсь? – спросила она. – Да, э-э-э… – Мари запнулась, не зная, как к ней обратиться. – Миссис Бэлин, – представилась женщина. – Я заведующая лазаретом. Вас должна была перевязать Аврора. При этом имени Мари невольно скривилась. Миссис Бэлин удивлённо приподняла бровь. – Можно, я попрошу, чтобы она меня больше не перевязывала? Боюсь, до полного выздоровления я просто не доживу, – с горькой иронией сказала Мари. – Что вы имеете ввиду? – голос заведующей стал строже. Как бы Мари ни раздражала Аврора, ябедничать и жаловаться за спиной было не в её правилах. Она лишь выразительно пожала плечами, всем видом показывая степень своего недовольства. Миссис Бэлин вздохнула и жестом указала на кушетку у стены. Пока Мари усаживалась, она собрала в лоток свежие бинты и антисептик. – Я о вас наслышана, мисс Крайнс, – заведующая заговорила вновь, её голос снова стал мягким. – Честно говоря, не думала, что какая-либо девушка сможет ужиться здесь, среди этих сорванцов. Но вы меня удивили. Вы куда дерзче, чем кажется на первый взгляд. На вид — нежнее тепличного цветка, а внутри — стальной стержень. Такое понимание тронуло Мари до глубины души. – Вы мне льстите, миссис Бэлин, – улыбнулась она в ответ. – Я не такая уж и дерзкая. Просто… у меня есть цель. И я не намерена от неё отступать. Это единственное, что держит меня здесь. – Стремление к знаниям — это прекрасно, – кивнула та, и её взгляд стал серьёзным. – Но будьте осторожнее. Вы уже на собственном опыте убедились, насколько суровы здешние нравы. Здесь хватает мужчин, в чьих головах… не всё в порядке. Поверьте моему многолетнему опыту, Томас — не единственный такой. Желание носить оружие и сражаться часто рождается не из отваги, а из безумия. Она умелыми, бережными движениями обработала и перевязала рану. А Мари задумалась над её словами. В них была горькая правда. Она была слишком доверчива, слишком беспечна. Открывая дверь Томасу, Мари даже не потрудилась спросить, кто там. Студентка спешила на ужин. На улице её уже ждал брат. С того злополучного вечера он не отходил от неё ни на шаг, кроме как на занятия, и то с строгим наказом не выходить из комнаты и никому не открывать. Мари на эту неделю и так были предоставлены академические каникулы до полного восстановления. Каждый вечер после ужина к ним забегал Сай, чтобы поделиться конспектами и новостями с занятий. Его дружба была для Мари как луч солнца в пасмурный день, и она, не колеблясь, назвала бы его своим лучшим другом. В пятницу утро принесло леденящую душу весть. Один из студентов, вернувшийся из города, сказал, что вчера в своей мастерской был найден мёртвым сапожник. С несколькими колотыми ранами. Эта новость повергла Мари в шок. Весь день она провела в оцепенении, а к вечеру, оставшись наедине с братом, разрыдалась. Максимилиан молча сидел рядом, поглаживая ее по плечу, и мрачнее от событий. А утром субботы их вызвали на допрос. Сердце Мари бешено колотилось, предчувствуя недоброе. Первым в кабинет к инспектору Гибсу вызвали брата. Мари осталась ждать в пустом холле, устроившись на единственном кожаном диванчике. Минуты тянулись мучительно долго. Наконец дверь с силой распахнулась, и оттуда выскочил Максимилиан, пунцовый от ярости. Он с силой хлопнул дверью и выругался так, что стены, казалось, задрожали. – Что? Что там было? – подскочила к нему Мари, хватая его за рукав. – Слушай, главное — не ведись на его провокации, – сквозь зубы проговорил Макс, опуская голос. – Этот Гибс… тот ещё слизняк. Он реально ведёт на тебя дело. Когда дядя приедет, ему надо будет обо всём рассказать. Тут что-то нечисто. Мари кивнула, стараясь сохранить внешнее спокойствие, но внутри всё сжалось от леденящего страха. – Мистер Икирсон велел мне идти на занятия, – продолжал брат. – Он сказал, что сам проводит тебя потом до комнаты. Но если хочешь, я останусь. – Нет, нет, иди, – поспешно сказала она, боясь, что его отлучка вызовет лишние подозрения. Он кивнул, но не ушёл, пока она не подошла к роковой двери и не взялась за ручку. Его взгляд, полный тревоги и поддержки, был последним, что она видела, прежде чем переступить порог.