Глава Третья: Лавка

Он стоял под ледяной струёй душа, пока вода не стала прозрачной. Красные разводы крови уносились в слив, закручиваясь в странные, гипнотические узоры. Он смотрел на них, не думая ни о чём. Мыслей не было. Была только тяжёлая, гулкая пустота в голове и чёткая, почти механическая последовательность действий: вымыть руки, вытереться, найти аптечку. В зеркале на него глядел бледный незнакомец с впалыми глазами. Он приклеил на разрез на предплечье несколько больших пластырей, даже не промыв как следует рану. Боль приходила тупыми, отдалёнными сигналами, будто из другого помещения. Ему нужно было уходить. Сейчас. Но сначала — выкурить. Сигареты он нашёл в куртке Игоря. Зажигалку тоже. Ночь на улице встретила его пронзительным холодом. Он прислонился к стене подъезда, чиркнул зажигалкой. Первая затяжка обожгла лёгкие, и вдруг… его будто накрыло волной. Слабость и дрожь куда-то ушли. По телу разлилась странная, почти электрическая бодрость. Прилив сил. Словно он только что проснулся после долгого сна. Он чувствовал каждую мышцу, каждый нерв был натянут струной. Это было неестественно. Пугающе. — Эй, парень! — сиплый голос донёсся из темноты. Из-за угла на самодельной колёсной платформе выкатился бомж. Грязный, с пустыми глазами, но с какой-то дикой, животной энергией в взгляде. — Огоньку не найдётся? Даня молча протянул ему зажигалку. Тот закурил окурок, жадно затягиваясь, не отводя от него вострого взгляда. — Гляжу я на тебя и вижу: ты весь… светишься, — бомж хрипло рассмеялся, оскаливая редкие жёлтые зубы. — Прям ходячий фонарь. Новенький, да? Первый раз? Даня нахмурился, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Отвали. — Не кипятись, игрок. Дело предложить хочу. Калькулятор не хочешь? — он вытащил из-под своих лохмотьев почти новый простенький калькулятор. — Не меченный, чистый. Всего за два мизинца. Ну, и билетик в придачу, для верности. Он помахал перед его носом смятой обёрткой от жевательной резинки. На обратной стороне кто-то шариковой ручкой вывел кривую спираль и несколько непонятных цифр. 783… Даня грубо оттолкнул его руку. — Я сказал, отвали. Пошёл вон! Бомж покачал головой с преувеличенной грустью. — Эх, зря, парень. Зря. Билетик-то одноразовый. — Он нажал на колёсики своей платформы и покатил прочь в темноту, напевая что-то себе под нос. Даня, всё ещё на взводе, раздражённо подобрал с асфальта выпавшую из рук бомжа обёртку. Он уже было собрался её выбросить, но что-то заставило сжать в кулаке. Билетик. Одноразовый. Идиотский бред. Он потушил окурок и быстрым шагом направился обратно в подъезд. Нужно было собрать хоть какие-то вещи, деньги и бежать. Лифт медленно пополз вверх. Даня облокотился о зеркальную стену, наблюдая за своим отражением. «Светишься». Глупость. Но эта бодрость… она была не от сигареты. Она была изнутри. Как будто он… зарядился. Его пальцы сами собой начали нажимать кнопки на панели. Не глядя. 7… 8… 3… 2… 2… 6. Он опомнился, когда панель издала тихий щелчок. Что он сделал? Он же набрал какой-то произвольный набор цифр. Чёрт. В этот момент смятая обёртка в его руке вдруг вспыхнула коротким синим пламенем. Он вскрикнул от неожиданности, отшвырнув пепел, успевший опалить пальцы. Несколько секунд он молча слушал, как лифт поднимается вверх. За каждый преодолённый этаж в щели дверей лифта мелькал свет подъезда: где-то ярче, где-то тусклее, а табло отсчитывало номер этажа. 1… 2… 3… … 10… В доме было десять этажей. Но лифт не думал останавливаться. Свет больше не мелькал в щели. Табло на несколько секунд опустело, а затем вывело сообщение: «Добро пожаловать вновь, Даниил». Он замер, прижавшись спиной к стене, не в силах отвести взгляд от надписи. Сердце заколотилось вновь, но уже не от ярости, а от леденящего, бездонного ужаса. Это было не случайностью. Это было приглашением. Лифт с лёгким толчком остановился. Двери не открылись. Мотор замолк. В наступившей тишине панель с кнопками погасла. Лифт мягко дёрнулся, и двери беззвучно разъехались. Но за ними не было знакомого грязного коридора с табличками квартир. Там, в полумраке, виднелись бесконечные стеллажи, уходящие в темноту. Даня стоял на пороге, глядя в эту тьму. Он не помнил, что это. Но его тело помнило. И оно говорило ему, что это — единственное место, куда ему теперь есть дорога. Воздух был затхлым: пахло озоном, старой бумагой, пылью и едва слышно сладковатым хлоргексидином. Повсюду стояли бесконечные стеллажи с немыслимыми предметами. И тогда он появился. Просто проявился в нескольких метрах, будто был там всё время. Чрезвычайно высокий, в чёрном фраке, с бледным безротым лицом и четырьмя длинными руками. Его чёрные цифровые глаза уставились на Данилу: 00:00. Из груди Лавочника донёсся металлический скрежет: — Добро пожаловать вновь, Даниил. Вход оплачен. Одноразовым билетом. Даня отшатнулся. — Что ты такое? — Лавочник. Торгую. Ты испорчен. В тебе чужая смерть. Это пахнет. Привлекает внимание. Одна из нижних рук жестом указала на его окровавленную руку. — Базовый набор: очистка раны, маскировка запаха крови. Цена: ноготь на указательном пальце правой руки. Твоя плоть. Даня инстинктивно сжал кулак. Своя плоть… — А если я принесу чужую? — глупо спросил он, думая о телах в квартире. Цифры в глазах Лавочника сменились на 00:05. — Чужая плоть. Курс обмена — один к пяти. Пять ногтей за один. Невыгодно. Рекомендую свой. Длинная рука с металлическим наконечником вместо пальца протянулась к нему, замерши в ожидании. Даня сглотнул. Боль в руке была тупой и навязчивой. А идея, что за ним по запаху крови могут прийти… Он медленно протянул правую руку. — Быстро, — прошептал он. Металлический наконечник блеснул. Быстрое, точное движение — и резкая, обжигающая боль. С его указательного пальца слетел кусочек ногтя с кусочком кожи у основания. Даня вскрикнул, зажимая кровоточащий палец. В тот же миг вторая рука Лавочника распылила туман из баллончика на его раненое предплечье. Боль от пореза тут же притупилась, запах крови исчез, сменившись нейтральным запахом озона. Пластырь остался, но под ним он чувствовал лишь лёгкий зуд. — Сделка заключена, — скрежетал Лавочник. — Следующий товар. Информация о правилах торговли. Цена: фаланга мизинца. — Что?! — Данилу стало дурно. — Почему так дорого? — Информация ценнее услуг. Своя плоть ценится выше. Всегда, — ещё одна конечность протянулась, нацелившись на его левую руку. — Сделка? — Нет! — Даня отпрянул к лифту. — Я ухожу. — Возвращайтесь, — раздался скрежет ему вслед. — У вас ещё много ценного. Целых пальцев — двадцать. Зубы. Кости. Глаза… Торговец склонил голову набок, глядя вслед пятящемуся Дане. Двери лифта захлопнулись, отрезая жуткую фигуру. Он поехал вниз. Даня стоял, сдавливая обагренный палец, и смотрел на вновь ожившее табло. Лифт, вернувшись на его этаж, издал тихий щелчок. Двери открылись, и Даня вывалился в знакомый, пропахший бытовой химией коридор. Теперь он пах смертью. Сладковатый, тяжёлый запах. Он уже чувствовал его раньше — когда выходил из квартиры, но тогда не обратил внимания. Он стоял у своей двери, сжимая в кармане испачканный платок, обмотанный вокруг пальца. Лавочник взял с него ноготь. Своя плоть. Но он сказал, что чужая тоже имеет цену. Пять к одному. Даня толкнул дверь. Воздух в квартире был неподвижным и спёртым. Он не смотрел в сторону кухни, откуда доносился этот запах. Он прошёл в ванную, нашёл пару одноразовых перчаток под раковиной и большой пакет для мусора. Не думай. Просто делай. Как тогда, в больнице. Механически. Он вышел в коридор и остановился на пороге гостиной. Тело Игоря лежало там, где упало. Тело Марии — в кухне. Он решил начать с него. Он подошёл к Игорю. Лицо мужчины было повёрнуто в сторону, глаза закрыты. Выглядел он почти спокойно. Даня надел перчатки. Руки тряслись. Пальцы. Лавочник говорил о пальцах. Он взял кухонный нож, который всё ещё валялся на полу. Тот самый, что стал орудием убийства. Лезвие было чистым — он отмыл его в душе. Теперь ему предстояло снова его испачкать. Он приставил лезвие к основанию мизинца на левой руке Игоря. Кожа была ещё тёплой. Его желудок сжался. Он глубоко вдохнул, зажмурился и надавил. Раздался тупой, влажный хруст. Даню затрясло. Он открыл глаза. Мизинец был отделён. Он поднял его и бросил в пакет. Затем указательный. Средний. Безымянный. Большой. С каждой отделённой фалангой его тошнило всё сильнее. Он работал быстро, грубо, почти в отчаянии. Потом уши. Это оказалось проще. Одно лезвие за ухом, быстрый рез — и тёплый, мягкий хрящ оставался в его перчатке. Он перешёл к Марии. С ней было сложнее. Она лежала на боку, и её лицо, искажённое предсмертной гримасой, было обращено к нему. Её глаза, широко открытые, смотрели на него с немым укором. Он проделал то же самое: десять пальцев, уши. Его движения стали более автоматическими, отстранёнными. Он словно наблюдал за собой со стороны. Он понимал, что где-то здесь линия, после которой уже невозможно быть «нормальным человеком». Но выбора у него не было, и понимание это ничего не меняло. Когда он закончил, пакет в его руке стал влажным и тяжёлым. Он стоял, глядя на тела, и его взгляд упал на лицо Марии. На её глаза. Глаза… Лавочник говорил и о глазах. «Целых пальцев — двадцать. Зубы. Кости. Глаза…» Мысль о том, чтобы воткнуть нож в эти остекленевшие глаза, выковырнуть их… Его желудок сомкнулся в спазме. Он не успел даже повернуться к раковине — его вырвало прямо на пол, в стороне от тел. Он стоял, согнувшись, давясь кислой желчью и остатками ужина, слёзы текли по его лицу от непроизвольного напряжения. Когда спазм прошёл, он вытер рот, дрожащими руками завязал пакет и поставил его у входной двери. Он не мог даже смотреть в ту сторону. Он собрал свои жалкие пожитки — немного денег из комода Игоря, его пистолет, тёплую куртку, пачку сигарет. Всё это он запихнул в рюкзак, найденный в шкафу. Он стоял в прихожей с рюкзаком за плечами и пакетом окровавленных «трофеев» в руке. Он был готов к бегству. Но куда? Улица? Где его, пахнущего смертью и отчаянием, сразу заметят? Или… обратно в тот лифт? К Лавочнику, который с холодным расчётом будет оценивать содержимое этого пакета? Один из них был с вещами. Другой — с частями тел людей, которые несколько дней называли его сыном. Он сделал свой выбор. Он вышел из квартиры, не оглядываясь, и снова нажал кнопку вызова лифта. На этот раз он знал, куда едет. На единственную в этом мире сделку, имевшую для него смысл. Лифт, вместо того чтобы погрузиться в сюрреалистичный ад, с лёгким дребезжанием поднялся на седьмой этаж и открыл двери, показав абсолютно обычный коридор с запахом жареной рыбы и доносящимся из-за дверей звуком телевизора. Даня замер в ступоре, стиснув в одной руке рюкзак, в другой — зловещий пакет. Его план, его единственный ориентир в этом безумии, рассыпался в прах. Одноразовый билет. Лавочник сказал это. Он использовал его. Паника, холодная и липкая, подступила к горлу. Он не мог оставаться здесь, с этим пакетом, в подъезде, где в любой момент мог появиться сосед. Он рванул к лестнице и почти бегом спустился вниз, на улицу. Ночной воздух обжёг лёгкие. Он прислонился к стене, пытаясь перевести дыхание. Что дальше? Бежать? Но куда? И главное — зачем? Он был привязан к этому месту. К этой игре, правил которой он не знал. — Объявился, — сиплый голос был похож на скрип ржавой двери. — С добычей. Из-за угла мусорных баков на своей колёсной платформе выкатился тот самый бомж. Его глаза блестели в темноте, как у голодного шакала. — Лавочник-то тебя уже сплавил, да? Одноразовый вход. А ты с подарками. Даня сжал пакет так, что костяшки побелели. — Отстань. — Да я рад бы, — бомж покачал головой, — да только ты сейчас как новогодняя ёлка: мимо кого угодно пройдёшь — тебя заметят. И не те, кому надо. Хочешь выжить — слушай старого деда. Он подкатился ближе и понизил голос до конспиративного шёпота: — Лавочник — для срочных покупок. Для базы — нужен Спонсор. Он товары посерьёзнее предлагает. Не за плоть, а за Свет. Но чтобы до Спонсора добраться, тебе сначала правила игры узнать надо. А то сгинешь, даже не начав. — И где мне их узнать? — срывающимся голосом спросил Даня. — У тебя, что ли? — У меня? — бомж хрипло рассмеялся. — Нет, парень. Правила… они сами тебя найдут. Как только ты сделаешь первый осознанный ход. А пока… — он протянул грязную ладонь, — подкинуть вариантик? Даня смотрел на него, чувствуя, как его новая, хрупкая решимость тает, сменяясь отчаянием. Этот человек был его единственной ниточкой. — Что? — хрипло спросил он. — Две вещи. Первая — информация. Где и как найти того, кто объяснит азы. Вторая — маскировка. Чтобы ты не светился, как маяк, для всякой нечисти. Цена… — его взгляд скользнул по пакету, — половина твоего текущего… э-э-э… капитала. Даня почувствовал, как по спине бегут мурашки. Половина. Десять пальцев и два уха? Его снова вырвало бы, если бы в желудке было что-то, кроме жёлчи. Он молча развязал пакет и, отвернувшись, высыпал половину содержимого в протянутую бомжом руку. Тот, не моргнув глазом, принял «оплату» и сунул её в какую-то торбу. — Вот и славно. Теперь слушай. Иди на старый железнодорожный вокзал. Там, в зале ожидания третьего класса, с десятого часа вечера до четвёртого утра сидит старик с шахматами. Он играет сам с собой. Сядь напротив и скажи: «Я делаю ход конём». Дальше — он тебе всё объяснит. А пока… — бомж порылся в своих тряпках и вытащил смятый, грязный браслет, сплетённый из чёрных и серых ниток. — Надень. Не снимай. Он тебя… приглушит. На время. Даня взял браслет. Он был холодным и липким на ощупь. Без колебаний он надел его на запястье. И странное дело — тот прилив сил, что он чувствовал после убийства, тот внутренний «свет», будто и вправду притушился, сменившись привычной усталостью и тяжестью. — Спасибо, — пробормотал он. — Не благодари, — бомж усмехнулся и начал откатываться назад, в свою темноту. — Мы ещё с тобой расплатимся. Всей твоей кожей, парень. Всей твоей кожей… Даня остался один, сжимая в руке пакет с тем, что в нём осталось. У него теперь был план. Ужасный, отчаянный, но план. Он посмотрел на грязный браслет на руке. Он не доверял бомжу. Но сейчас это был его единственный союзник в мире, который решил его уничтожить.