Глава Восьмая: Призрачное Дело

Серый свет утра падал из окна, не освещая, а лишь подкрашивая унылостью и без того блеклый кабинет. Пыль висела в воздухе неподвижными островками, и единственным движением были охвачены пальцы Евгения, перебирающие чётки. Это не были монашеские чётки. Это была его летопись. Его исповедь. Пятьдесят три гильзы, аккуратно просверленные и нанизанные на прочный капроновый шнур. На каждой — дата. Не дата смерти, а дата выбора. Дня, когда он в последний раз поднял оружие и поставил точку в чужой жизни и в своём деле. Каждая гильза — это тяжёлый, холодный узел памяти, который он заставлял себя развязывать снова и снова, чтобы не забыть цены принятого решения. «Коли сделал выбор — до конца держись». Эта фраза, выученная когда-то в далёкой семинарии, прежде чем жизнь повернула его на другую стезю, стала его принципом, его щитом и его проклятием. Она не была о жестокости. Она была об ответственности. О том, что, подняв меч, ты должен быть готов нести всю тяжесть последствий до самого финала. Эти гильзы и были его последствиями. Его взгляд упал на единственную пустую папку на столе — дело «семьи К.». Оно отказывалось обрести форму, логику, смысл. Оно не хотело «закрываться». И это будило в нём не только профессиональное раздражение, но и глухую, почти суеверную тревогу. Как если бы он читал молитву и в самом её сердце находил бессмыслицу, кощунственный набор слов. В дверь постучали. Вошёл молодой детектив Петров, его напарник, с двумя бумажными стаканами кофе. — Преподношение утреннему божеству, — молодой человек поставил стакан на край стола, избегая задеть разложенные фотографии. Евгений молча кивнул, не выпуская из рук чёток. Гильза с датой тринадцатилетней давности — его первая «точка» — была особенно потёртой. — Опять свою коллекцию перебираешь? — Петров сел напротив, отпивая свой кофе. — Мрачновато, по-моему. Как будто мало на работе со смертями сталкиваться, так ещё и сувениры собирать. — Это не сувениры, — тихо, но твёрдо ответил Евгений. — Это напоминание. О том, что каждая точка — это не победа. Это поражение. Поражение системы, которая не смогла удержать человека от зла. И моё личное поражение, потому что иного выхода не нашлось. — Ну ты даёшь, — Петров сдержанно усмехнулся, однако в его глазах промелькнуло неподдельное уважение, смешанное с лёгкой опаской. — Ладно, по делу «К.» есть что-то? Свидетели? — Свидетели есть, — Евгений наконец отложил чётки, и они с глухим стуком легли на дерево стола. — Только их показания… противоречивы. Один говорит, что слышал крики в семь. Другой — что в доме была полная тишина до полуночи. Третий клянётся, что видел, как они уезжали на своей машине в тот вечер. Все они описывают разных людей. — Ну, люди всегда путаются, — пожал плечами Петров. — Не так, — Евгений провёл рукой по лицу. — Это не путаница. Это… будто они видели разные события. Разные версии одного дня. И ещё… запах. — Запах? — В доме. Нет запаха смерти. Нет запаха жизни. Там… пахнет озоном. Как после грозы. И тишина. Не обычная, а… густая. Давящая. Он посмотрел в окно, на серое небо, чувствуя, как привычные координаты его мира — закон, доказательство, логика — начинают плыть под напором этого абсурдного дела. «Коли сделал выбор…» Обстановка была стерильной. Слишком стерильной. Ни пылинки, ни намёка на борьбу или хаос. И в центре этой идеальной мёртвой чистоты на дорогом персидском ковре лежало единственное свидетельство жизни — лужа полупереваренной пищи и желудочной кислоты. Чья-то отчаянная, животная реакция на ужас. Петров, надевая перчатки, кривился: — Ну, хоть что-то человеческое. А так… как будто тут не жили, а выставочный образец собирали. Потом был морг. И отчёт патологоанатома, который Петров сейчас и зачитывал, заглядывая в свой блокнот: — …и, собственно, самое жуткое. Внутренние органы отсутствуют. Все. Грудная и брюшная полости… пустые. Евгений медленно поднял на него взгляд. — Следы? Разрезы? — Ничего. Кожа, мышцы… а дальше пустота. Как будто их создали такими. И… — Петров сглотнул, — пальцы. На обоих. И ушные раковины. Срезаны. Но неаккуратно, в отличие от всего остального. Грубо, будто тупым ножом… или в страшной спешке. Петров нервно рассмеялся, пытаясь сбросить напряжение. — Ну всё, шеф. Прямо как в дурном сне. Может, это демоны? Или инопланетяне? Им для каких-то своих ритуалов органы понадобились, а сувениры — на память? Евгений тогда ничего не ответил. Он смотрел на ту самую лужу рвоты, и мысль о «демонах» отзывалась в нем глухим, тревожным эхом. Это не было работой маньяка. Маньяк оставляет следы хаоса, боли, страсти. Здесь же была пустота. Словно кто-то просто исправил реальность, убрав из нее несколько лишних деталей. А лужа рвоты и грубые порезы были чьей-то попыткой сопротивления, чьим-то криком в этой безупречной тишине. «…до конца держись». Воспоминание рассеялось. Евгений сидел в тишине кабинета, глядя на разложенные фотографии по делу «семьи К.». На улыбающиеся лица. На руки, которые он теперь знал, что лишены пальцев. В кармане завибрировал телефон. Неизвестный номер. Евгений поднес трубку к уху. — Слушаю. Голос в ответе был тихим, механическим, лишенным интонаций, словно его пропустили через синтезатор. «Прекрати копать, детектив». Евгений нахмурился. — Кто это? «Ты не найдешь тел». — Что? — Евгений сжал чётки так, что гильзы врезались ему в ладонь. Механический голос повторил, не меняя темпа, и от этого стало еще страшнее: «Их нет». Щелчок в трубке. Затем — гудки. Евгений медленно опустил телефон. Он сидел в тишине, и только холод металла в его руке напоминал, что он еще не сошел с ума. «Их нет». И впервые за долгие годы он почувствовал, как твердая почва под ногами превращается в зыбкий песок.