Глава Тринадцатая: Некрополь

Серое марево за окном не стало ни светлее, ни темнее. Оно застыло, как и всё в этом городе, в вечном межвременьи. Евгений сидел на корточках в центре комнаты, в бывшем кабинете чужого ему человека, и смотрел на единственную гильзу, лежавшую на пыльном полу. Она была холодной и гладкой. Когда-то таких было пятьдесят три. Пятьдесят три даты. Пятьдесят три жизни, которые он прервал, веря, что ставит точку в хаосе и восстанавливает порядок. Теперь он знал — порядка не было. Была лишь тонкая плёнка привычности, натянутая над бездной. И он провалился в эту бездну. Его пальцы сомкнулись вокруг металлического цилиндра. Он не перебирал его, как чётки. Он сжимал, как последнюю гранату, которую бережёт для решающего броска. «Я верю в судьбу больше, чем в Бога». Мысль прозвучала в нём с пугающей ясностью. Не как озарение, а как приговор. Вера в высшую справедливость умерла вместе с Семёновым, задушенным в его же кабинете. Вера в добро — растворилась, когда он увидел, как стирают улики, как исчезают свидетели, как реальность сама подстраивается под чью-то чудовищную волю. «Я верю в добро меньше всего». Что такое добро в мире, где твой следующий вдох может купить Лавочник, а память — продать на подпольном рынке? Добро было роскошью. Слабостью. Он поднял взгляд на окно. За ним лежал город. Не его город с протоколами и улицами. Другой. Скрытый. Тот, что пульсировал под асфальтом, как гнойный нарыв. «Ведёт магистраль в проклятый город». Он встал. Суставы затрещали, тело ныло от усталости и незаживших ран. Но внутри была лишь холодная и отточенная решимость. Он шёл по этой магистрали уже давно. С того самого дня, как открыл дело семьи К. А может, и раньше. «Где каждый найдёт лишь себя самого». Он больше не искал правду. Он искал его. «Ходячую катастрофу». Ключ. Причину и следствие. В этом проклятом городе он не надеялся найти справедливость. Но он надеялся найти ответ. И себя. Того, в ком не осталось ничего, кроме воли к этому ответу. Он сунул гильзу в карман. Она больше не была ему тяжким напоминанием. Она была билетом. Пропуском в его личный ад. Он вышел из квартиры, не оглядываясь. Дверь закрыл, но не стал запирать. Возвращаться было некуда. Ведёт магистраль в проклятый город. И он наконец дошёл до его ворот. Вокзал стоял как гигантская надгробная плита, подпирающая брюхо свинцового неба. Евгений шёл по задворкам, где ветер гонял по земле обрывки афиш и пустые пластиковые бутылки. Воздух гудел от напряжения, будто перед грозой, но грома не предвиделось — лишь эта вечная давящая статика. Он знал, где искать. За горой проржавевших контейнеров, в своеобразной «нише», сложенной из спрессованного хлама, тлел жалкий огонёк. Бомж Степаныч сидел на ящике из-под рыбы, кутая в грязное одеяло своё тщедушное тело. Но сегодня он не копошился в отбросах и не строил из себя юродивого. Он сидел неподвижно, уставившись в темноту перед собой, и его глаза, обычно блестевшие хищным блеском, были пусты и бездонны. Евгений остановился в паре шагов, не заглушая скрипа гравия под ботинками. Степаныч медленно повернул к нему голову. — Ждал тебя, детектив, — его голос был похож на скрип несмазанной двери в склепе. — Знавал, что вернёшься. Когда больше некуда — все возвращаются сюда. — Мне нужен путь, Степаныч, — отрезал Евгений, опускаясь на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. — Не информация. Не намёк. Путь. Бомж тяжело вздохнул, и его дыхание вырвалось клубами пара в холодном воздухе. — Пути есть. Но все они ведут в одно место. Тот порог переступают только раз, — он посмотрел прямо на Евгения, и в его взгляде была странная, почти отеческая жалость. — И назад некуда бежать. Понял? Не-ку-да. — Что там? — Там… застыли без движенья прошлой жизни отраженья, — пропел он своим хриплым голосом как мог. — Тени. Отпечатки. А сами они… ждут новой роли. По чужой недоброй воле. Не все роли хороши, детектив. Некоторые хуже смерти. — Мне всё равно. Как пройти? Степаныч долго смотрел на него, словно взвешивая что-то на невидимых весах. — Ладно. Твоя воля. Слушай. Входов три. Люк у старого мясокомбината — вонь отгораживает от живых. Запасной выход с «Заречной» — там рельсы в никуда ведут. И… подвал сгоревшей библиотеки. Там тихо. По-твоему, наверное. Он замолчал, копошась в складках своего тряпья. — Но дверь — это ещё не вход. Ключ — не в замке. — Он вытащил руку и указательным пальцем с грязным обломанным ногтем ткнул в сторону города. — Ищи того, кто играет на свирели ночью. Дивные трели услышишь, — он сделал жест рукой, словно распылил блёстки, — значит, близко. Он — Ангел, что откроет ворота. — Ангел? — Евгений не мог скрыть удивления. — Санатор? — Не тот, о ком ты думаешь. Не из рая. Тот, что при чёрной звезде служит, — Степаныч снова посмотрел на него с этой леденящей жалостью. — Но плата… плата будет не из пальцев или ушей. Плата — это мерный погребальный звон. По той жизни, что ты знал. По тому, кем был. Часть себя там оставишь. Навсегда. Евгений медленно кивнул, вставая. Холодная уверенность сковала его изнутри. Он уже отдал часть себя, когда убил Семёнова. Что ещё можно было потерять? — Спасибо, Степаныч. — Не благодари, — бомж махнул рукой и снова укутался в одеяло, превращаясь в бесформенный комок тряпок. — Не забудь только: никакого насилия в Городе Мёртвых. Иди уже. Евгений развернулся и пошёл прочь, не оборачиваясь. Он шёл к библиотеке. К тишине. У него в кармане лежала гильза, а в ушах уже отзывался тот самый мерный погребальный звон, хотя вокруг царила полнейшая тишина. Подвал сгоревшей библиотеки был не просто тёмным — он был поглощающим. Воздух стоял неподвижный и густой от запаха мокрого пепла и древней пыли. Евгений шёл вперёд, ориентируясь по смутному чутью, что вело его вглубь. Луч фонаря выхватывал из мрака обугленные стеллажи и оплывшие груды книг, похожие на застывшие лавовые потоки. Он нашёл её почти случайно — неприметную дубовую дверь, уцелевшую среди всеобщего разрушения. На ней не было ни таблички, ни ручки. Он толкнул её плечом, и та с тихим скрипом поддалась. За дверью оказалась маленькая часовня. Когда-то здесь, видимо, был читальный зал или архив, но кто-то превратил его в это странное святилище. Скамьи были сдвинуты к стенам, образуя подобие нефа. В центре, на полу, была выложена мозаика из обгоревших книжных обложек, образующая сложный лабиринт. А в конце помещения, в нише, сидел Ангел. Он не был прекрасен. Это было истощённое андрогинное существо со впалыми щеками и прозрачной кожей, сквозь которую проступал причудливый узор синих вен. Его глаза были пусты, как два высохших колодца. Длинные бледные пальцы перебирали отверстия простой деревянной свирели, и из неё лились те самые «дивные трели» — пронзительные, чистые, неземные ноты, которые резали тишину, словно стёкла. За его спиной, на стене, кто-то выжег углём или нарисовал чёрной краской огромную лучистую звезду. Она не отражала свет, а, казалось, поглощала его, являясь источником не тьмы, но пустоты. Евгений остановился в нескольких шагах. Музыка смолкла. Ангел медленно опустил свирель и поднял свой слепой взгляд. — Что оставишь, путник? — его голос был похож на шелест переворачиваемых страниц, на шорох пепла. Евгений молчал, глядя на него. — Здесь золото станет золою, — продолжил Ангел безразличным тоном. — Красота — чумою. Власть — безликой тенью. Гнев — безмолвным приведением. Что отдашь на растерзание жерновам? Какую часть себя скормишь вечному круговороту? Евгений почувствовал, как в кармане сжимается его кулак вокруг гильзы. Он думал о деле семьи К. О стёртых уликах. О пустых глазах патологоанатома. О мёртвом Семёнове. О том, как рушилась его реальность. Он искал правду. Восстанавливал порядок. Был Детективом. И именно это и привело его сюда. — Я отдаю свою Власть, — тихо, но чётко сказал Евгений. В часовне воцарилась абсолютная тишина. Даже воздух перестал дрожать. — Власть? — переспросил Ангел, и в его голосе впервые прозвучал слабый интерес. — Власть восстанавливать порядок. Право быть тем, кто ставит точку. Я отрекаюсь от роли Детектива. Он не предлагал память. Он предлагал саму свою суть. Тот стержень, вокруг которого строилась его личность долгие годы. Ангел медленно поднялся. Его движения были плавными, лишёнными мышечного усилия, будто его двигала невидимая нить. Он подошёл к Евгению. От него пахло старым пергаментом и холодным камнем. — Да будет так. Холодные, почти ледяные пальцы коснулись лба Евгения. Он не почувствовал боли. Но внутри его черепа, в самой глубине сознания, раздался удар. Глухой, металлический, торжественный. Мерный погребальный звон. Он прозвучал один раз, но эхо его раскатилось по всем уголкам его памяти. Он увидел, как из его разума уходит не образ, не событие, а нечто большее — уверенность. Непоколебимая уверенность в том, что он может всё исправить, всё расставить по местам. Она отделилась от него, как кусок плоти, и растворилась в ничто. Он взглянул на свою руку и увидел, как кожа на мгновение стала мертвенно-бледной, восковой. Это был шрам на самой его душе. Ангел отступил назад. Его пустые глаза были по-прежнему неподвижны. — Добро пожаловать. Твой час пробил. На стене, в самом центре Чёрной звезды, материализовалась тьма. Не просто отсутствие света, а нечто плотное, живое, бархатистое. Она поглощала тусклый свет часовни, втягивая его в себя. Образовался проём. Врата. Оттуда потянуло запахом озона, как в квартире семьи К., и абсолютной, бездонной тишиной. Евгений сделал шаг вперёд. Он не оборачивался. Не оглядывался на ту жизнь, часть которой только что умерла под погребальный звон. Он переступил порог и позволил тьме поглотить себя. Врата сомкнулись за его спиной без единого звука. В часовне снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихими дивными трелями свирели. Ангел играл для следующего гостя. Тьма не рассеялась. Она сменилась тусклым безжизненным светом, исходившим откуда-то сверху, словно в гигантской гробнице включили аварийное освещение. Первое, что ощутил Евгений — тишина. Не отсутствие звука, а нечто большее — звуковой вакуум. Воздух был неподвижным и густым, им было тяжело дышать, будто легкие наполнялись не кислородом, а чем-то инертным и безжизненным. Он стоял на своего рода смотровой площадке, а перед ним открывался «зал ожидания». Это действительно напоминало вокзал, но вокзал, построенный безумным архитектором в аду. Пространство уходило вдаль, теряясь в туманной дымке. Высокий оплавленный потолок был усыпан тусклыми светящимися точками, пародирующими звёздное небо. Вместо скамеек повсюду стояли, сидели на корточках или просто лежали на холодном каменном полу фигуры. «Души спят, забыв страданья». Их были сотни. Мужчины, женщины, даже дети. Их одежда была разной — от лохмотьев до дорогих, но потрёпанных костюмов. Но всех их объединяло одно: апатия, доведённая до абсолютного предела. Они не разговаривали, не двигались, их глаза были открыты, но взгляды устремлены в никуда. Они не просто отдыхали. Они были пусты. Их воспоминания, как и предупреждал Степаныч, стали «легки» — стёрты до такой степени, что не вызывали больше ни боли, ни радости. Они были тенями, «отраженьями прошлой жизни», застывшими в ожидании. Евгений медленно спустился вниз по грубо высеченным ступеням. Его шаги отдавались гулко в звенящей тишине. «Безмолвные приведенья». По периметру зала, в нишах и на невысоких колоннах, стояли Призраки. Высокие, закутанные в струящиеся тёмные ткани, скрывающие их черты. Они не шевелились. Не дышали. Их нельзя было даже назвать стражами в обычном понимании — они были частью ландшафта, живым элементом архитектуры, чьё предназначение было неясно, но чьё присутствие внушало первобытный ужас. От них веяло студёным холодом, а воздух вокруг них слегка мерцал. И тут его взгляд упал на них. «Тех, кто жжёт от жадности себя». В стороне, у самой стены, сидели несколько человек на складных табуретках. Перед каждым стоял небольшой кристаллический шар, тускло сверкающий изнутри. Это были Процессоры. Их глаза… были худшей частью. Они не просто болели или устали. Из их внутренних уголков по щекам медленно, как густые слезы, струилась алая, почти чёрная в тусклом свете кровь. Они безостановочно, с каким-то маниакальным упорством вглядывались в эти шары, стирая, копируя, перемалывая чужие воспоминания. Они платили собственной плотью и рассудком за крохи Света. Один из них, поймав на себе взгляд Евгения, на мгновение оторвался от шара. Его кровавый взгляд был полон такой бездонной муки и алчности, что Евгений поспешил отвести глаза. «От рассвета до заката вновь и вновь». Его внимание привлёк негромкий монотонный голос. У груды ящиков, похожих на старые почтовые сортировочные ячейки, стоял тощий человек в очках с толстыми линзами. Перед ним на столике были аккуратно разложены десятки маленьких склянок. Внутри них переливались, мигая, сгустки туманного света. — Отражения, — прошептал торговец, заметив интерес. — Радость первого поцелуя. Горечь предательства. Ярость боя. Всё в наличии. Основа основ — чистая эмоция. Для усиления Якорей, для торговли со Спонсором, для… забытья. Выбирай. Евгений смотрел на эти закупоренные эмоции, на пустые глаза спящих душ, на кровавые слёзы Процессоров, на безмолвных Призраков. И он чувствовал, как внутри него закипает единственное, что у него осталось. Не память. Не вера. Не надежда. Ярость. И цель. Они горели в нём ярким неугасимым факелом в этом царстве полусмерти. Здесь, в этом Городе, где у всех было лишь «лёгкое воспоминание», его ярость была самой реальной и осязаемой вещью. «Где каждый найдёт лишь себя самого», — вспомнил он слова песни. Он нашёл. Осколок того, кем он был. Обугленную, искалеченную, но всё ещё стальную волю. Этого хватит. Этого должно было хватить, чтобы найти того, кто стал причиной его падения в эту бездну. Он кивнул торговцу и шагнул вглубь зала, растворяясь в толпе неподвижных фигур. Он шёл, и его ярость была единственным компасом в этом море забвения. Зал ожидания постепенно переходил в лабиринт из грубо обустроенных тоннелей и ниш. Евгений шёл, следуя за едва уловимым потоком движения — редкими фигурами, которые, в отличие от спящих душ, всё же куда-то целенаправленно перемещались. Вскоре он увидел цель: вмурованный в каменную стену старый метровагон, из дверей которого исходил тусклый багровый свет и доносился приглушённый гул голосов. Над дверью висела вывеска, вырезанная из куска ржавого металла: «ПОСЛЕДНИЙ ВЗДОХ». Евгений вошёл внутрь. Воздух здесь был густым от запаха дешёвого самогона, пота и чего-то кислого, напоминающего о несбывшихся надеждах. Говорили здесь шёпотом, но из-за обилия говорящих этот шёпот сливался в сплошной невнятный гул, похожий на отдалённый ропот толпы. В центре вагона, под потолком, висел макет «чёрного солнца». Это был идеально гладкий шар из неизвестного материала, который не отражал свет, а поглощал его. Вокруг него образовывалась сфера полумрака — и казалось, что взгляд тонет в этой бесконечной черноте. От него исходила лёгкая вибрация, которую чувствовали не ушами, а костями. Евгений подошёл к импровизированной стойке бара, сложенной из ящиков. Бармен, мужчина с лицом, покрытым шрамами, и пустыми глазами, молча смотрел на него. — Что есть? — спросил Евгений. — «Зола», — бармен кивнул на глиняные кружки. — Быстро, дёшево, невкусно. Но греет изнутри. На время. Евгений кивнул. Он достал последнюю пачку сигарет и положил её на стойку. Бармен забрал её и налил в кружку мутную сероватую жидкость. Она пахла пеплом и горечью. Евгений отхлебнул. По горлу разлилось жжение, а в груди вспыхнул короткий, слабый прилив тепла, который почти сразу же начал угасать. «Золото, ставшее золою». Очень точное название. Он прислонился к стене, делая вид, что пьёт, и начал слушать. Шёпот был трудноразличим, но его слух, отточенный годами следственной работы, выхватывал обрывки. «…сбежал от жерновов Старика, тот в ярости…» — доносилось из угла, где сидели трое в потрёпанных плащах. «…Укротительница Кошмаров ведёт своего щенка на переплавку, но щенок, кажется, не дрессируется… — это говорила женщина с лицом, покрытым татуировками в виде паутины. — Говорят, он уже дважды укусил её за руку…» «Летописец знает, где течёт Река Жизни, но он у Чёрной звезды служит… — бормотал пьяный старик, разговаривая сам с собой. — А цена за вопрос… цена… уж лучше я тут сгнию…» Евгений замер, сжимая кружку с «Золой». Каждый обрывок был частью мозаики. «Сбежал от жерновов Старика» — это мог быть только он. «Укротительница Кошмаров» — Света, та самая Крыса. «Щенок» — Даня. И он не поддаётся. Мысль о том, что этот парень, эта «ходячая катастрофа», сопротивляется, вызвала в Евгении странное, почти отеческое чувство удовлетворения. Но затем его сознание зацепилось за слово «жернова». Он посмотрел на чёрное солнце, висящее под потолком. Оно было похоже на идеальный, отполированный жёрнов. Система, Старик, сама Игра — всё это были жернова, предназначенные для перемалывания душ. И Даня был следующей жертвой на конвейере. Его должны были перемолоть в прах, стереть, как стёрли дело семьи К, как стирали память у входа в этот город. «Нет, — подумал Евгений с холодной яростью. — Не получится». Он поставил недопитую кружку на стойку. Тепло внутри него окончательно угасло, оставив лишь привычные твёрдость и решимость. Если Даню ведут на переплавку, значит, у него ещё есть время. Если Старик в ярости, значит, он ещё не получил то, что хочет. «Раньше я бы уже рисовал схему. Теперь — просто иду вперёд. Точки расставит кто-то другой. Или никто» Евгений повернулся и направился к выходу. Ему нужно было найти этого «Летописца». Того, кто знает, «где течёт Река Жизни». Вдруг двое вошли не спеша, их взгляды скользнули по залу, выхватывая детали, и почти мгновенно остановились на Евгении. Они знали, кого ищут. Они подошли к нему, встали по обе стороны, не блокируя путь, но создавая ощущение ловушки. От них пахло морозным металлом и статикой. — Старик недоволен, — произнёс тот, что повыше. Его голос был ровным, без интонаций, как у диктора, зачитывающего прогноз погоды в мире, где всегда идёт кислотный дождь. Евгений молчал, чувствуя, как мышцы на его спине напряглись. Его рука не потянулась к оружию — здесь это было бы самоубийством. Но его разум уже анализировал углы, расстояние, ближайшее укрытие. — Ты ищешь то, что принадлежит ему, — продолжил второй. Его глаза были пусты, как витрины заброшенного магазина. — Ты суёшь нос не в свои дела. Уходи. Евгений медленно перевёл взгляд с одного на другого. — Или? Первый сделал едва заметный шаг вперёд. Его дыхание не изменилось. — Или гнев Старика станет привидением, которое найдёт тебя в самой глубокой норе этого города. Оно не убьёт тебя. Оно просто… заткнёт тебе рот. Навеки. Ты будешь ходить среди этих теней, пытаясь кричать, но не сможешь издать ни звука. Вечно. Угроза висела в воздухе, тяжёлая и осязаемая. Это была не пустая бравада. Они могли это сделать. Система могла это сделать. Но в этой угрозе Евгений услышал главное. Они не говорили «у него ещё нет этого парня». Они не говорили «он не здесь». Они требовали от него уйти. Значит, Даня был здесь, в Городе Мёртвых. И они знали, что Евгений близок. Иначе они бы просто позволили ему бесцельно блуждать в этом лабиринте, пока их собственные охотники делали свою работу. Ставки возросли до предела. Теперь это была не просто охота. Это была гонка. Евгений молча кивнул, демонстрируя, что понял. Он не сказал ни слова в ответ. Он просто развернулся и направился к выходу, чувствуя их взгляды у себя на затылке. Он ждал удара в спину, выстрела, любого проявления силы. Но ничего не произошло. Они просто наблюдали. Как наблюдали бы за насекомым, выползшим на свет и тут же поползшим обратно в темноту. Евгений вышел из таверны. Он не ускорял шаг. Он шёл медленно, целенаправленно, вглубь Города. Он поднял голову и снова увидел то самое «чёрное солнце» под потолком пещеры, этот символ вечного поглощения. Его взгляд скользнул по тысячам потерянных душ вокруг: спящим, пустым, ожидающим своей роли по чужой воле. И тогда внутри него что-то окончательно встало на своё место. Страх ушёл. Осталась лишь холодная и кристальная ясность. «Назад некуда бежать», — констатировал он мысленно. Путь был отрезан. Не только физически, но и метафизически. Он отдал часть себя у входа. Он стал другим. «Не дыша, я иду в Город Мёртвых». Он больше не принадлежал миру живых. Его дыхание было лишь привычкой тела. Его суть теперь была иной. Он смотрел на этот ад, на это царство забвения, и чувствовал не отвращение, а странное, почти интимное понимание. «Добро пожаловать…» — мысль была обращена не к городу. Она была обращена к нему самому. К тому, кем он стал. К той пустоте, что зияла внутри, и к той ярости, что горела в её центре. «…в меня самого». Он сделал шаг вперёд, и тьма приняла его как своего. Он больше не был ни детективом, ни охотником. Он был тенью с горящим сердцем, и его цель была где-то здесь, в этом лабиринте, ожидая его. И он найдёт её, даже если для этого придётся сжечь дотла и этот город, и самого себя.