Глава Двадцатая: Зверь

Тишина, наступившая после взрыва, была оглушительной. Воздух в подвале гудел от выстрелов, криков и теперь — от этого звенящего безмолвия. Пороховая гарь щекотала ноздри, смешиваясь с медным запахом крови. Даня стоял, вцепившись в прутья решётки, его костяшки белели. Он видел, как упал Марк. Видел самопожертвование Кати. Видел, как рухнул Сергей, похоронив под завалом последнюю надежду. И эта надежда сгорела, оставив после себя только пепел и сталь. Дверь в подвал с грохотом распахнулась. Ворвались трое — не те, что были в засаде, а внутренняя охрана, дежурные. Их лица были перекошены яростью и адреналином. Один из них, коренастый детина с монтировкой, сразу направился к клетке. — Щенок! Всё из-за тебя! — он рывком отодвинул засов. Даня не отступил. Он встретил его взгляд. И в его глазах не было ни страха, ни мольбы. Только плоская бездонная пустота, в которой отражалось пламя начинающегося пожара. — Смотри-ка, возомнил о себе! — прошипел детина и занёс монтировку для удара. Это была ошибка. Даня не стал уворачиваться. Вместо этого он рванулся навстречу, под лезвие. Острый край монтировки с хрустом обрушился на его правую руку, чуть выше локтя. Кость не выдержала — раздался тот самый влажный отвратительный хруст, который нельзя спутать ни с чем. Рука повисла на лоскутах кожи и мышечных волокнах, почти отрубленная. Боль была белой и ослепительной. Но где-то за её порогом, в самой глубине его существа, щёлкнул невысказанный механизм. Инстинкт. Древний, как его кошмар. Даня не закричал. Он зарычал. Левой рукой, с культёй вместо пальцев, он схватил свисающую искалеченную кисть правой и с силой, которую даёт только предсмертный адреналин и ярость, дёрнул. Плоть и сухожилия разорвались окончательно. Рука отделилась. В его левой руке остался окровавленный обрубок его собственной конечности, из торчащей кости сочилась алая струя. Удивлённый детина замер на мгновение, его мозг отказывался обрабатывать происходящее. Этого мгновения хватило. Даня, с рыком раненого зверя, нанёс удар. Не кулаком. Он использовал отрубленную руку как дубину. Тяжёлый костяной обрубок с мясом на конце со всей силы обрушился на голову детины. Первый удар, оглушающий, сбил того с ног. Второй пришелся по лицу, раздавив нос. Третий, четвертый, пятый… Даня не останавливался. Он молотил, пока от лица противника не осталось кровавое месиво, а в его руке — окровавленный кусок кости и плоти, некогда бывшей его рукой. Он стоял над трупом, тяжело дыша, истекая кровью из культи, его одежда была залита алым, а лицо — забрызгано мозгами и осколками кости другого человека. Двое других охранников застыли в ужасе, парализованные зрелищем этого первобытного садистского умерщвления. Они видели жестокость. Но это… это было за гранью. Их паралич длился недолго. Даня повернул к ним своё окровавленное лицо. В его глазах горел тот самый Свет — но не жизненный, а свет безумия, ярости и абсолютной, безразличной ко всему жажды разрушения. Он сделал шаг. И они, опытные бойцы, отступили. Потом развернулись и побежали. Крича. Даня не стал их преследовать. Боль и кровопотеря делали своё дело. Мир поплыл. Он пошатнулся, опёрся о стену, оставляя кровавый след. Он должен был выбираться. Теперь — не ради свободы. Ради мести. Ради того, чтобы превратить этот ад в братскую могилу для всех, кто в нём оказался. Он посмотрел на свою правую культю, из которой хлестала кровь. Потом на левую, всё ещё сжимающую окровавленный обрубок его плоти. Он разжал пальцы. Окровавленная «дубинка» с глухим стуком упала на пол. Он оставил часть себя в этой клетке. Ту, что была слабой, испуганной, человечной. Наружу выбиралось нечто иное. Нечто, что знало только один язык — язык крови и кошмара.

***

Они прорвались к внутреннему двору, к тому самому проходу, который Сергей ценой жизни пробил к котельной. Воздух был густ от дыма и пыли, щекотал горло. Впереди, за грудами ящиков, виднелся тёмный проём, ведущий обратно в подвал. К Дане. — Он там! — выкрикнула Вика, её голос сорвался от натуги и ярости. Она рванулась вперёд, спотыкаясь о щебень. Евгений шёл за ней, его пистолет был наготове, и глаза выхватывали любую движущуюся тень. Он видел ту же цель, но его разум, отточенный годами протоколов и тактики, кричал об опасности. Слишком тихо. Слишком открыто. И он оказался прав. С крыши соседнего цеха блеснула вспышка. Не выстрела, а сигнальной ракеты. И затем мир вздрогнул. Глухой утробный взрыв раздался у самого входа в подвал. Звук был таким, будто землю под ними вырвали клыками. Стена ящиков и бочек, которую обрушил Сергей, содрогнулась, и на её место обрушилась куда более массивная груда — кирпичи, балки, куски ржавого металла. Взрывная волна отшвырнула их назад, на мгновение оглушив. Когда пыль немного осела, они увидели это. Проход, который секунду назад был их целью, теперь был завален многотонной грудой обломков. Не пробраться. Не пробить. Наверняка и сам подвал, если он не обрушился полностью, теперь был отрезан от внешнего мира. — НЕТ! — крик Вики был не криком, а животным воем. Она бросилась к завалу, начала бешено раскапывать его руками, не обращая внимания на острые края, которые резали ей ладони в кровь. — ДАНЯ! СЕРГЕЙ! Евгений стоял, сжимая пистолет. Его лицо было каменной маской, но внутри всё сжалось в ледяной ком. Он всё просчитал. Просчитал слабые места, маршруты, расположение сил. Но не просчитал готовность Старика жертвовать территорией ради того, чтобы запереть и уничтожить угрозу. Он снова проиграл. Свист пули над головой вернул его к реальности. С балкона, из окон цехов, по ним снова открыли огонь. Их обнаружили. И теперь они были на открытом пространстве, как на ладони. — Вика! — его голос прозвучал резко, как удар хлыста. — Всё кончено! Он завален! Они идут! — ОТСТАНЬ! — она оглянулась на него, и в её глазах бушевало безумие горя. — Я их всех убью! Я его выкопаю! Она снова принялась копать, уже не разбирая, что перед ней — камень или окровавленный обломок. Евгений не стал спорить. Он видел, что слова не долетят. Он подошёл сзади, схватил её подмышки и с силой, которую давала отчаянная решимость, потащил прочь от завала. — Отпусти! ДА ОТПУСТИ Ж ТЫ МЕНЯ, УБЛЮДОК! — она билась в его руках, царапалась, пыталась ударить. Но её силы были на исходе, исчерпаны боем, горем, отчаянием. Он молча тащил её, пригнувшись, к ближайшему укрытию — к разбитому грузовику. Пули цокали по металлу рядом. — Они… они все… из-за меня… — её крик сменился надрывными, беззвучными рыданиями. Она обмякла в его руках. — Он там… один… — Он уже мёртв, — сказал Евгений безжалостно, потому что любая надежда сейчас была ядом. — Или скоро умрёт. А мы умрём, если останемся. Твои люди погибли не для того, чтобы ты сейчас легла рядом с ними. Он выглянул из-за укрытия. Пути к коллектору были отрезаны. Но был другой маршрут, запасной, который он наметил про запас — через полуразрушенный теплотрасс. — Держись, — бросил он ей, и снова потащил за собой, уже не как союзника, а как груз. Груз, который он, чёрт возьми, вытащит отсюда, потому что иначе гибель Марка, Кати и Сергея не будет иметь никакого смысла. Вика почти не сопротивлялась. Она шла, пошатываясь, оглядываясь на тот страшный неподвижный завал. В её глазах не осталось ничего, кроме пустоты и тлеющих углей ненависти. Они скрылись в чреве теплотрассы, оставив за спиной логово Старика, запах смерти и того, кого они пришли спасать. Евгений вёл их вперёд, в темноту. Он не оглядывался. Смотреть было не на что. Позади оставались только могилы.

***

Мир сузился до боли и кровавого тумана перед глазами. Даня полз, отталкиваясь локтями и коленями, оставляя за собой липкий алый след. Из двух культей сочилась жизнь, и с каждым сантиметром темнота накатывала всё гуще. Взрывом разорвало часть перекрытия, и через этот щербатый пролом по обломкам арматуры он и полез наверх. Он выполз из подвала, на свежий воздух, который пах гарью и пылью, и упёрся лбом в холодный асфальт. Конца не было видно. «Всё…» — пронеслось в сознании, и это была не мысль, а физическое ощущение пустоты. Но тут его взгляд, затуманенный болью, упал на тело одного из охранников, того, что не убежал, а был сражён шальной пулей во время перестрелки. На ремне у мертвеца болтался знакомый предмет — перфокарта, испещрённая цифрами со спиралеобразным узором. Билет. Адреналин, холодный и острый, вновь всыпался в кровь. Он дополз до трупа, левой культёй, уже привычной, расстегнул пряжку. В памяти всплыли цифры, которые он не смог бы забыть никогда. 783226. Код из его первого кошмара. Код, что открыл ему Лавку. Он не раздумывал. Не было сил. Он судорожно взял билет в зубы и нащупал у трупа телефон. Требовался пароль. Благо функция срочного вызова его не требовала. 7-8-3-2-2-6. Ближайшая металлическая дверь дрогнула, а билет в зубах Дани вспыхнул пламенем, обжигая губы. Он не помнил, как преодолел эти несколько метров. Реальность содрогнулась и пошла трещинами. Запах крови и гари сменился знакомой сыростью, металлом и статикой. Его вырвало из одного кошмара в другой. Он с грохотом свалился на грязный пол Лавки, перед прилавком, за которым стояло вечное безразличное существо. Лавочник посмотрел на него пуговичными глазами. Ни удивления, ни интереса. Даня, рыча от боли, поднялся на колени. Правой культёй он тыкался в пол, не в силах ею управлять. Тогда он левой, с незаживающей раной, швырнул на прилавок ту самую окровавленную «дубинку» — обрубок своей правой руки, которым он забил человека. — Оружие, — выдохнул он, захлёбываясь собственной кровью. — И… заживи… меня. Лавочник медленно повёл взглядом с окровавленного куска плоти на Данилу. — Недостаточно, — прозвучало как приговор. — Товар б/у, дефектный. Для запроса — нужен полный комплект. Он посмотрел на правую культю Дани, из которой всё ещё сочилась кровь. Даня понял. Сразу. Без колебаний. В его мозгу не осталось места для сомнений или страха. Была только ярость и цель. — Бери, — его голос был хриплым, но твёрдым. Он протянул свою окровавленную правую культю через прилавок. Лавочник не стал церемониться. Его пальцы, холодные и цепкие, обхватили культу. Раздался короткий сухой щелчок, будто ломали ветку. Боль, острая и пронзительная, на миг затмила всё, а затем так же резко утихла, сменившись леденящим онемением. Теперь у него была только одна рука, и та о трёх пальцах. Но Лавочник уже работал. Ткани на его плечах начали сходиться, кожа натягиваться, образуя аккуратные затянутые рубцы. Слабость от кровопотери сменилась странной и пустой лёгкостью. Он был цел. Цел, как инвалид. Но жив. — Сделка завершена, — произнёс Лавочник. Со стороны прилавка что-то тяжёлое и холодное с грохотом упало на пол перед Даней. Это был не просто дробовик. Это был монстр из кованого металла и тёмного дерева с неестественно широким дулом. Он выглядел так, будто его выковали в кошмаре. И он был приспособлен — вместо приклада и цевья были массивные кожаные манжеты с ремнями. «Глотка Ада». Даня встал. Он посмотрел на свои культи. Потом на оружие. Он подошёл к нему, развернулся и сунул обе в манжеты. Ремни сами сомкнулись, прирастая к его плоти с коротким шипением. Оружие стало частью его тела. Продолжением его воли. Он был пуст. Он был цел. Он был оружием. Он развернулся к выходу из Лавки. В его глазах не было ничего человеческого. Только холодная, безличная решимость. — Старик, — произнёс он имя не как угрозу, а как констатацию факта. — Я иду. И он вышел. Не ползком, не шатаясь. Твёрдой, уверенной походкой существа, которое больше не несёт в себе ничего, кроме функции убийства. Двери Лавки захлопнулись за его спиной, оставив Лавочника в его вечном царстве товаров и сделок. Сделка была честной.