Часть 4. Судебные тяжбы

             Тяжелая тишина давила на стены небольшой судебной палаты, поглощая даже едва слышное потрескивание зачарованных свечей, висящих под сводчатым потолком. Это было не огромное, грандиозное помещение Визенгамота, в котором проходила конференция Гермионы, а скорее, интимная, почти клаустрофобная комната для особых случаев – специально оборудованная для закрытых заседаний, где каждый звук, каждый шепот казался преступлением. Воздух здесь был плотным от напряжения, от запаха старого пергамента и приглушенной магии, которая несла в себе отголоски всех когда-либо произнесенных здесь клятв и приговоров.       На скамье обвиняемых, не поднимая головы, сидел Рон Уизли. Его когда-то яркие рыжие волосы казались тусклыми, а лицо приобрело землистый оттенок. Судебная мантия, строгая и безликая, висела на нем мешком, скрывая мощные плечи, но не его дрожащие руки, которые он сжимал в кулаки, уперев локти в колени. Его адвокат, худощавый мужчина с холодным взглядом и безупречно уложенными темными волосами, шептал что-то на ухо своему клиенту, но Рон, казалось, ничего не слышал. Он избегал взгляда, обращенного к трибуне для свидетелей, где только что заняла свое место Гермиона.       Гермиона Грейнджер. Ее имя прозвучало из уст Прокурора Аны Торн – женщины с острым, проницательным взглядом и голосом, который, несмотря на свою мягкость, резал, как лезвие. Девушка выглядела изможденной. Ее обычно пышные каштановые волосы были туго затянуты в низкий хвост, открывая бледное, заострившееся лицо. Простая серая мантия, лишенная всяких украшений, подчеркивала ее хрупкость, но в темных глазах горел тот же огонь, что и в одиннадцать лет, когда она впервые сказала Рону и Гарри, что они делают что-то неправильно.       Она произнесла клятву, положив руку на древний том, который, как говорили, был пропитан клятвами тысячи лет волшебников. Когда книга слегка завибрировала под ее пальцами, знаменуя принятие клятвы, Гермиона вздрогнула, но ее голос остался твердым.       В нескольких метрах от нее, за столом обвинения, сидели Молли и Артур Уизли. Молли сжимала в руках влажный платок, беззвучно плача. Артур, постаревший и осунувшийся, крепко обнимал ее за плечи, его глаза были полны скорби и какого-то недоверия, направленного на Гермиону. С ними сидел Джордж, чье лицо было словно высечено из камня, его обычно веселые глаза потухли. Их преданность сыну и брату была осязаемой, тяжелой, как свинец.       Отдельно от них, ближе к Гермионе, но все же за столом, предназначенным для поддержки обвинения, сидел Гарри Поттер. Он был напряжен, словно натянутая струна. Его рука то и дело бессознательно касалась кармана, где обычно лежал его палочка. Глаза Гарри были прикованы к подруге, полные сочувствия, гнева и невыносимой боли. Его присутствие здесь, на ее стороне, было публичным разрывом, трещиной, которая могла навсегда расколоть Золотое Трио, некогда неразрывное. Он не смел взглянуть на Рона, боясь того, что увидит там, и того, что почувствует сам.       — Мисс Грейнджер, — начала Прокурор Торн, ее голос был спокойным, но требовательным, — расскажите суду, пожалуйста, как развивались ваши отношения с мистером Уизли после войны.       Гермиона начала говорить. Сначала общие фразы о том, как они оба пытались вернуться к нормальной жизни, о браке, о любви, которая, казалось, должна была выстоять против всего мира. Ее голос звучал ровно, почти механически, словно она читала отчет. Но постепенно, когда она перешла к более сложным моментам, к словам, которые были сказаны в гневе, к «разногласиям», тонкие трещинки начали появляться в ее броне.       — Все началось... незаметно, — тихо произнесла Гермиона, ее взгляд скользнул по бледным лицам судей, затем, на мгновение, по Рону, который все еще смотрел в пол. — После того, как мы узнали о моей беременности, Рон... он стал более замкнутым. Я понимала, что стать отцом — это стресс. Но он стал часто раздражаться по мелочам. Сначала это были слова. Он мог сказать что-то обидное, что-то, что подрывало мою уверенность, когда я просто пыталась обсудить наши общие проблемы. Или критиковал мою работу, мои исследования в маггловском мире, называя их «бесполезными книжными червячествами», когда я возвращалась домой уставшая.       Молли всхлипнула, и Артур крепче сжал ее руку. Рон поднял голову, его глаза были полны отрицания и какого-то болезненного непонимания, но он не смотрел на свою бывшую жену.       — Когда это переросло во что-то большее? — спросила Торн, ее голос стал чуть тверже.       — Примерно два года назад, — девушка сделала глубокий вдох. — У нас был спор о том, как мы должны воспитывать ребенка. Я хотела, чтобы он посещал летний лагерь по магловедению, а Рон... он был категорически против. Он сказал, что я пытаюсь сделать нашего ещё не рожденного ребёнка «неполноценным, что я не уважаю их наследие».        В голосе ведьмы появилась нотка горечи.        — Я попыталась объяснить, что это важно для кругозора, но он... он не хотел слушать. Он схватил меня за руку, когда я пыталась уйти, и слишком сильно сжал. Я почувствовала, как по ней проходит магический разряд. Не сильный, но... я почувствовала ожог.        — Он использовал против вас магию? — уточнила Прокурор.       — Не прямое проклятие, нет, — Гермиона покачала головой, — Скорее, неконтролируемый выброс силы. Он был очень зол. Он... оттолкнул меня. Я упала и ударилась головой о край камина.       Мертвая тишина повисла в воздухе. Молли закрыла рот рукой, ее глаза были широко раскрыты. Гарри вздрогнул, его кулаки сжались. Рон, наконец, посмотрел на Гермиону, его лицо исказилось в гримасе стыда и ярости.       — Были ли другие подобные инциденты?— спросила Торн.       Гермиона кивнула, ее взгляд теперь был прикован к Рону, словно она хотела донести до него каждое слово.        — Да. После того, как наша малышка родилась мёртвой… — ее голос дрогнул, и она сделала глубокий, прерывистый вдох.        Этот факт повис в воздухе, словно невидимый, но оглушительный стон, мгновенно меняя атмосферу в зале. Лица судей потемнели, Молли и Артур закрыли глаза, а Гарри сжал челюсти так сильно, что заскрипели зубы. Рон вздрогнул, впервые за это заседание подняв полный боли взгляд на Гермиону, но тут же отвел его, словно обжегшись.       — Мисс Грейнджер, — голос Прокурора Торн стал чуть мягче, но оттого лишь проникновеннее, — не могли бы вы подробнее рассказать суду об этом трагическом событии? И как оно повлияло на динамику ваших отношений с мистером Уизли?        Гермиона снова сделала глубокий вдох, собираясь с силами.        — Мы оба были опустошены. Это было… невыносимо. Я пыталась справиться по-своему – вернулась в магический мир, ушла в новую работу, в личные исследования, пыталась найти ответы, понять, почему это произошло. Я… я чувствовала, что должна что-то делать.       Ее взгляд вновь встретился с взглядом Рона, на мгновение задержавшись, словно она пыталась прочесть в его глазах хоть каплю той общей боли, что их когда-то объединяла.        — Рон… он замкнулся. Он не хотел говорить об этом. Он начал пить, возвращался поздно. А потом… потом он стал злиться, когда я пыталась справиться по-своему. Он говорил, что я «бегу от горя», что я «хочу забыть», что я «не горюю по-настоящему», потому что я не могла сидеть дома и просто плакать, как он ожидал.         Ее голос снова дрогнул, и слезы наполнили глаза, но она быстро моргнула, отгоняя их.        — Именно после этого он стал контролировать, с кем я общаюсь. Если я задерживалась на работе в Министерстве, приходили бесконечные совы, а потом – ссоры дома. Он сломал мою волшебную ручку, которую Гарри подарил на годовщину, когда я писала статью, и я отказалась идти с ним в "Три Метлы". Он сказал, что я "больше люблю свои глупые книжки, чем его". Он... однажды он использовал Силенцио на мне, в нашей спальне, чтобы я «перестала ворчать», когда я пыталась объяснить ему что-то важное.        Молли издала короткий, заглушенный крик. Артур, бледный, как полотно, смотрел на сына, словно видел его впервые. Джордж отвернулся, тяжело дыша. Гарри глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь в руках.        Эта деталь – мертворожденный ребенок – не оправдывала Рона, но добавляла новые слои трагедии и отчаяния к его поведению, делая картину еще более мрачной.       — Таким образом, — продолжила Прокурор Торн, ее голос снова стал стальным, — смерть вашего ребенка, вместо того чтобы сплотить вас в горе, стала катализатором усиления агрессии и контроля со стороны мистера Уизли? Он использовал вашу уязвимость и ваше горе, чтобы диктовать вам, как вы должны жить и что чувствовать?       Гермиона медленно кивнула, слезы наконец покатились по ее щекам, но в ее глазах горела сталь.        — Да. Он… он забрал мое право скорбеть по-своему. И мое право жить. Он забрал все.        Последние слова Гермионы, прозвучавшие сквозь дрожащий голос, упали в тишину зала, как тяжелые камни. Теперь она плакала открыто, но не навзрыд – тихо, с отчаянием, которое говорило о глубочайшей боли, пережитой не в этот момент, а задолго до него. Слезы текли по ее щекам, но в ее глазах горела сталь, и ее взгляд не отрывался от Рона.       Рон, в свою очередь, сидел совершенно неподвижно. Его лицо было мертвенно-бледным, глаза широко раскрыты, устремлены в пустоту. Он, кажется, впервые за весь процесс осознал, какой разрушительной силы удар нанес. Слова Гермионы, особенно о мертворожденном ребенке и о том, как он отреагировал на ее горе, пронзили его насквозь. Он выглядел так, будто в одно мгновение состарился на десять лет, а его душа была выпотрошена прямо здесь, на глазах у всех.       Молли не выдержала. Глубокий, болезненный стон вырвался из ее груди, и она рухнула на Артура, который обнимал ее, его собственное лицо было искажено невыразимой агонией. Джордж, все это время сидевший с каменным лицом, закрыл глаза, прислонившись лбом к ладони.       Гарри, до этого с трудом сдерживавший ярость, теперь смотрел на Рона со смесью гнева, презрения и какой-то жуткой, холодной печали. Этот Рон, сидящий там, опустошенный и сломленный, был не тем Роном, которого он знал и любил всю свою жизнь.       Прокурор Торн, видя эффект, произведенный показаниями Гермионы, выдержала паузу, позволив эмоциям улечься в тяжело наэлектризованном воздухе. Затем, ее голос прозвучал, как холодный удар хлыста, нарушая гнетущую тишину.       — Уважаемые члены суда, — сказала она, обращаясь к трибуналу. — Исходя из новых, чрезвычайно отягчающих деталей дела, а также эмоционального состояния и психологического давления, которому подверглась Мисс Грейнджер в ходе дачи показаний, просим суд принять решение о перерыве в заседании, чтобы позволить как потерпевшей, так и всем присутствующим переварить услышанное и дать нам возможность представить дальнейшие, не менее веские доказательства.        Председатель суда, пожилой волшебник с седой бородой и строгим лицом, переглянулся со своими коллегами. На их лицах читалась смесь потрясения и серьезности. Они коротко посовещались приглушенными голосами.       Затем Председатель поднял свой зачарованный молоток, и его удар, несмотря на свою приглушенность, прозвучал громом в зале.       — Суд принял решение, — объявил он, его голос был суровым и бескомпромиссным. — Исходя из исключительной тяжести предоставленных показаний Мисс Грейнджер, а также новых, крайне трагических деталей, всплывших в ходе прямого допроса, заседание по делу о домашнем насилии против мистера Рональда Билиуса Уизли переносится. Оно будет продолжено через три рабочих дня, в то же время и в том же составе. Мисс Грейнджер, вам будет предоставлена вся необходимая психологическая и целительская помощь. Мистеру Уизли будет разрешено провести это время в камере ожидания при Отделе магического правопорядка.        С этими словами председатель суда вновь ударил молотком, объявляя перерыв. Звук его удара казался окончательным, словно молот судьбы. Вся магическая атмосфера в зале резко изменилась – напряжение не ушло, но трансформировалось в оцепенение. Люди начали медленно приходить в себя, их лица выражали шок, отвращение и глубокую печаль.       Гермиона, шатаясь, встала с трибуны, Гарри мгновенно подскочил к ней, чтобы поддержать. Он обнял ее за плечи, его взгляд встретился с взглядом Молли, полной боли и укора. Но Гарри не отступил. Его приоритет был ясен.       Рональд Уизли остался сидеть на скамье обвиняемых, не двигаясь, пока два аврора мягко не подошли к нему. Он покорно позволил им себя поднять, его глаза все еще были прикованы к тому месту, где только что стояла Гермиона. В его взгляде читалась не только агония от сказанного, но и что-то более глубокое, более темное – предчувствие окончательного разрушения всего, что он когда-то имел.

***

      Драко Малфою двадцать шесть, и годы, прошедшие после войны, легли на него сложной, неоднозначной печатью. Он уже не тот надменный, самодовольный мальчишка, каким был в Хогвартсе, но и не сломленный, запуганный юноша, каким его видели последние годы войны. Вместо этого перед Гермионой предстал мужчина, сотканный из отточенной элегантности и глубоко скрытых шрамов.       Его знаменитая платиновая шевелюра осталась неизменной – все та же холодная, серебристо-белая грива, безупречно уложенная, но теперь она казалась не столько вызовом, сколько естественным продолжением его аристократической натуры. Она оттеняла бледность его кожи, которая все еще сохраняла легкий болезненный оттенок, но теперь выглядела скорее утонченной, чем нездоровой.       Лицо Драко, когда-то по-юношески острое и заносчивое, обрело новые, более резкие черты. Скулы стали выше, челюсть – квадратнее, линии подбородка – четче. Его рот, который в детстве часто кривился в насмешливой ухмылке, теперь был тонко очерчен и редко раскрывался в широкой улыбке, предпочитая легкую, сдержанную усмешку или напряженную прямую линию. В уголках глаз залегли первые, едва заметные морщинки, свидетельство не возраста, а скорее постоянного напряжения мысли и внутренних переживаний.       Но именно глаза – серые, цвета грозового неба или застывшего льда – всегда были и оставались самым выдающимся элементом его внешности. Они сохранили свою пронзительность, но теперь в них читалось нечто большее, чем просто высокомерие. В них появились глубина и усталость, отголоски боли и разочарований, возможно, даже раскаяния. Когда он смотрел на Гермиону, в них мелькала сложность: и давняя симпатия, и невысказанная обида, и тревога, и, возможно, даже нежность, которую он отчаянно пытался скрыть. Они выдавали его внутреннюю борьбу, его нежелание быть равнодушным.       Фигура Драко была высокой и стройной, с природной грацией, присущей Малфоям. Его мантии, всегда сшитые по последней моде и из самых дорогих тканей, теперь сидели на нем не как защита от внешнего мира, а как вторая кожа – безупречная и элегантная, но не скрывающая под собой крепкого, хотя и не атлетичного телосложения. В его осанке сохранялась прежняя аристократическая надменность, но она была смягчена осознанием ответственности и, возможно, грузом прошлых ошибок.       В его движениях появилась сдержанность, каждое было просчитано, но не лишено силы. Он двигался уверенно, без лишней суеты. Даже когда он раздражался или был задет, его реакция была контролируемой, хотя в его словах проскальзывали прежние резкость и колкость.       В целом, 26-летний Драко Малфой был мужчиной на перепутье. В нем еще жило тщеславие, но оно было уравновешено новыми ценностями, выкованными в огне войны и личных потерь. Он был циничен и резок, но под этой бронёй скрывалась сложная, пережившая многое личность, способная на глубокие эмоции и, возможно, даже на искреннюю заботу, которую он так неумело пытался выразить.       Его кабинет, расположенный в одном из самых престижных зданий Косой Аллеи, был воплощением сдержанной роскоши. Оттенки темно-зеленого и серебра, тяжелые шторы из зачарованного шелка, приглушенный свет, льющийся из скрытых источников магии, и ряды древних, богато переплетенных томов, небрежно разложенных на отполированном столе из красного дерева. Он неспешно откинулся в своем высоком кресле из драконьей кожи, пальцы легли на стекло, которое сейчас служило экраном магического планшета, но его глаза были устремлены в никуда.       Образ Грейнджер, увиденный им всего несколько дней назад на конференции, плотно засел в его мыслях. Он был готов к ее появлению, знал, что она будет там. Она, естественно, сияла, отстаивая свои идеи о реформе магического законодательства с той же пламенной убежденностью, что и всегда. Но что-то в ней изменилось, что-то, что Драко с его острым взглядом мгновенно уловил. Была в ней глубокая, едва заметная тень, которая не имела отношения к политическим интригам или академическим спорам.        Как оказалось позже, тема, выбранная ею была ей близка. Даже слишком.        Он перебрал в памяти детали их краткой, отстраненной встречи в Мэноре. Ее лицо, обычно такое живое, казалось чуть более бледным, чем он помнил, и тени под глазами были едва заметны, но выдавали усталость.        Она сначала улыбнулась ему – сдержанно, деловито, как старому, сложному коллеге, – но эта улыбка не дошла до ее глаз. В них была хрупкость, скрытая под привычной решимостью. Он знал, что это было нечто гораздо худшее, чем обычная усталость.       Драко провел рукой по своим волосам. Он вспомнил ее голос на конференции – ясный, звонкий, но с едва уловимой хрипотцой, когда она отстаивала важность защиты прав уязвимых существ. Иронично. Она всегда так рьяно боролась за других, а теперь...       Он хмыкнул, горько усмехаясь. «Конечно, Грейнджер. Ты всегда была такой. Спасительницей всех, кроме себя самой, видимо».        Он сам не знал, почему эта мысль так сильно задела его. Старая забытая симпатия, которую он давно испытывал к ней, всегда была приправлена ядом давних обид.       На мгновение он закрыл глаза, вспоминая ее острый ум, ее непоколебимую волю. Она была единственной, кто не позволял ему чувствовать себя полностью пустым и превосходящим всех. С ней всегда было это странное, колкое напряжение, которое заставляло его быть начеку, быть чуть лучше, чем он был на самом деле. Особенно после войны. На восьмом курсе.        И теперь она оказалась в такой ситуации. С Уизли.        «Уизел», – повторил он про себя, и в этом имени было столько презрения, столько старой ненависти, смешанной с откровенным отвращением к тому, во что этот «герой» превратился.        «Он не заслуживает и пылинки с ее мантии».       В этот момент зачарованный портрет на стене – пейзаж, где по небу неслись грозовые тучи – слегка дрогнул, сообщая о прибытии посетителей. Драко отвлекся от своих мыслей, его лицо мгновенно приняло привычную маску сдержанной элегантности.       Дверь отворилась, и в кабинет вошли Пэнси Паркинсон, Блейз Забини и Теодор Нотт. Все они, как и Драко, были продуктом чистокровной аристократии, пережившей войну и пытающейся найти свое место в изменившемся мире. Их одежда была безупречна, их манеры отточены, но в каждом из них таилась своя собственная усталость.       Пэнси, всегда одетая с последним шиком, с легкой небрежностью опустилась на кожаный диван. Ее темные глаза, обычно полные ехидства, сегодня были необычайно серьезны.       — Ну что, Драко, — начала она, ее голос был низким, — ты слышал? Весь мир гудит.        Блейз Забини, всегда спокойный и отстраненный, кивнул, облокотившись на косяк двери.        — Даже магловские СМИ каким-то образом умудрились получить искаженные обрывки информации. Грейнджер и Уизли. В это просто невозможно поверить.        Теодор Нотт, который выглядел самым измученным из всех, молча пустился в кресло напротив Драко, потирая виски.       — Наше Министерство стало проходным двором для скандалов. И это закрытое заседание? Какая насмешка.        Драко сделал глоток огневиски, который мгновением раньше появился на его столе по мановению палочки.        — Закрытое, говоришь, Тео? А слив информации такой, будто это было публичное шоу в Колизее. Не удивительно. Когда дело касается Поттера и его шайки, секретов не бывает.        — Но дело в том, что это не Поттер, Драко, — возразил Блейз, его брови нахмурились. — Это Гермиона Грейнджер. Против Рона Уизли. И Гарри Поттер, кажется, на её стороне. Это... это разрушает их миф.        Драко молчал, его глаза скользнули по магическому планшету, на котором отображались последние заголовки. «Герой войны обвиняется в насилии», «Конец золотого трио», «Трагедия в семье Уизли». Его взгляд был пронзительным, но непроницаемым.       — Меня больше всего поражает… — начала Пэнси, понизив голос, — этот ребенок. Мертворожденный. Значит, все это время, когда она училась, работала, когда она строила свою карьеру, она носила это в себе? И он… он вел себя так. Мерзавец.        В ее голосе сквозило редкое для нее, искреннее отвращение.       Драко сжал губы в тонкую линию. Эта деталь не давала ему покоя. Он представлял ее тогда, в ее обычной деловой манере, уверенную, но с этой едва заметной тенью. И теперь он понимал. Ее стойкость, ее решимость были не просто чертами характера, а щитом, построенным на фундаменте невыносимого горя. «Он забрал мое право скорбеть по-своему. И мое право жить. Он забрал все»       Слова Гермионы, услышанные им через какой-то магический артефакт (он даже не знал, как это попало к нему), пронзили его с неожиданной силой.       — Это... это просто отвратительно, — пробормотал Тео, впервые за долгое время демонстрируя эмоции.  — Независимо от того, что мы думаем о Грейнджер, после того как она тебя кинула, она этого не заслуживает, — сказал Блейз слегка заторможенно.       Драко не отреагировал на фразу друга. Его серые глаза смотрели в окно, за которым начинался вечерний свет Косой Аллеи.        В его груди снова поднималось странное, забытое чувство – смесь гнева и… чего-то другого. Чего-то, что было очень похоже на глубокое, почти физическое сожаление.  Сожаление о Гермионе Грейнджер, которая всегда умела удивлять. Сожаление о том, что она, сильная, блестящая, выдержавшая войну, оказалась так беспомощна перед лицом собственного горя и жестокости того, кто должен был быть ее опорой.       «Я не должен был её отпускать.»       Эта девушка была тогда и остаётся сейчас для него единственным маяком в тумане лицемерия и позора, охвативших весь волшебный мир.