Часть 8.2. Крах Уизли

             Пока в уютном ресторане Забини собирались те, кого мы называем «Серебряным квартетом» – Драко, Пэнси, Тео и Блейз – вместе с оставшимися двумя членами когда-то легендарного Золотого Трио, Гарри и Гермионой, празднуя долгожданную, горько-сладкую победу, в другом уголке Англии, в старой, скрипучей «Норе», царила совершенно иная атмосфера.       Чета Уизли – Молли и Артур – сидели в гостиной, погруженные в тяжелое, давящее молчание. Их лица были бледными и осунувшимися, глаза покраснели от недосыпа и слез. Отголоски судебных заседаний, эхом разносящиеся по Магическому сообществу, обрушились на них, как Бомбарда, разрушая последние остатки их мира. Это была дикая смесь разочарования, унижения, боли и глубокого, гнетущего раздражения, которое грозило разорвать их некогда крепкую семью изнутри.       В дом вихрем ворвалась Джинни. Она только что вернулась из Болгарии, где её команда по квиддичу участвовала в очередном матче, и новости настигли её ещё там, в Европе — Виктор Крам демонстративно отказался пожимать ей руку, выплевывая ругательства на ломаном английском. «Я не мочь поздравить тебя с заслуженной победой. Я не мочь себя пересилить. Не тогда, когда твой мерзкой брат сделать это с хрупкой Гермини. Надеюсь, я не увижу тебя на своей родной земля», — сказал он.       Она была в ярости, но её гнев был направлен не на Рона, а на Гермиону, на Крама, на суд, на весь мир, который осмелился посягнуть на репутацию её брата.       — Я не верю словам Гермионы! Этого не могло быть! Рон не такой! — Возмущалась Джинни, её голос звенел от негодования. Она метала гневные взгляды на своих родителей, требуя опровержения.       Молли, до этого сидевшая в оцепенении, подняла голову, и её глаза, обычно полные тепла, теперь были холодны и полны усталости. Она выглядела хуже, чем когда переживала смерть Фреда.       — Джиневра, тебя там не было, — строго отрезала Молли, её голос был лишен обычной материнской нежности.       — И вас тоже не было на последних двух заседаниях, — парировала Джинни, её подбородок вздернулся.       В этот момент в проёме появился Джордж. Его волосы были растрепаны, а лицо – искажено усталостью и гневом. Он тоже был на суде. Он видел всё.       — Мы были тогда, когда впервые упомянули рождение малышки, Джинни! — почти выкрикнула Молли, и в её голосе прозвучала такая боль, что Джинни на мгновение замолчала.        — Этого было достаточно. Родители не смогли бы вынести, если бы пришли в суд снова. Если бы они увидели воспоминания Гермионы… и чудовище, которым оказался наш брат. Я это видел, Джинни! — Голос Джорджа был низким и дрожащим от ярости. — Я! Пока ты в Европе защищала свою команду, я собирал деньги для залога. Потому что мама меня об этом попросила. Потому что она, — Джордж указал пальцем на мать, пристально вглядываясь в глаза сестры, — хотела увидеть своего сына вне тюремных камер и зала суда. И что ты думаешь, увидела она его? Нет! — Его голос сорвался на крик. — Я внес залог, не дожидаясь, пока его освободят. Попросил Авроров передать брату, что родители ждут его дома. Ты думаешь он дошел до дома? Ни хрена. Он пошел к Гарри, чтобы в очередной раз навредить Гермионе.       — И я виню себя, — продолжил он, и в его голосе прозвучало нечто, что пронзило Джинни до глубины души – настоящая, живая боль. — Потому что не смог смотреть в глаза этому монстру, что не смог проконтролировать его возвращение домой. И я благодарен всем, Мерлину, Салазару, маггловсому Богу, что Гермиона была на Гриммо не одна! Молчи, Джиневра, и не смей защищать этого ублюдка!       С этими словами Джордж развернулся и, со всей силы хлопнув входной дверью Норы, вышел наружу, оставив за собой оглушительную тишину и раздирающую боль.        Джинни медленно осела на диван, её руки прикрывали лицо, словно она пыталась скрыть себя от этой новой, ужасающей реальности. Слова Джорджа пронзили её насквозь, разрушив остатки её иллюзий о брате. Ей понадобилось несколько минут, чтобы собрать мысли, прежде чем она, сквозь дрожащие пальцы, задала самый главный вопрос, который мучил её с момента, когда она в газете прочла о «малышке».       — Вы знали, что она была беременна? — Её голос был приглушен, полный болезненного удивления и ужаса.       Отец, до этого сидевший, обхватив голову руками, медленно поднял взгляд. Его лицо было морщинистым, постаревшим в один миг, глаза полны стыда и невыносимой боли.       — Да, — почти шептал он, его голос был настолько тихим, что Джинни пришлось прислушиваться. — Но… Рональд… он говорил, что из-за гормонов она стала более эмоциональной. Что она боится на поздних сроках заболеть, поэтому просил не заходить. Он говорил, что ей нужен полный покой и никаких лишних волнений. Мы… мы поверили ему. Мы думали, что он заботится о ней. Что он просто хочет оградить её от всего.       Он замолчал, его слова повисли в воздухе, словно облако яда. Артур Уизли, всегда такой честный и благородный, казалось, был раздавлен собственной наивностью и слепой верой в своего сына.       Молли, до сих пор сидевшая в кресле напротив, смотрела на пустой камин. Её глаза были сухими, но выражение её лица было страшнее любых слез. В нём застыли отчаяние, горечь и непереносимая тяжесть осознания. Она медленно поднялась, её движения были механическими, лишенными привычной энергии.       — А оказалось, — произнесла Молли, её голос был ровным, без единой эмоции, словно она просто констатировала неоспоримый факт, выгравированный на её сердце. — А оказалось, он её запер в доме. Ограничил её общение. Обвинял её во всём. А после того, как она родила… — её голос замер на мгновение, но затем она продолжила, с той же мертвенной бесстрастностью, — он её избивал.       Последние слова прозвучали, как приговор, не только Рону, но и им самим. Молли не плакала, не кричала. Она просто ушла на кухню, чтобы приготовить тыквенный пирог на ужин, который так никто и не съест.  Она принялась механически смешивать ингредиенты, её руки двигались привычно, но пустыми глазами, и — если душа могла умереть — с мертвой душой.        В доме Уизли образовалась новая, еще более глубокая трещина, которую, казалось, ничто уже не сможет залатать.        Стены «Норы» были свидетелями бесконечных радостей и невзгод, но такой откровенной, всепоглощающей боли, такого краха фундаментальных ценностей, они еще не знали. Семья, гордившаяся своей честностью и любовью, столкнулась с предательством, исходящим изнутри, и это предательство было хуже любого внешнего врага. Они были разрушены.